Летом тридцать восьмого

      Человек привыкает ко всему. К хорошему и к плохому. Человек привыкает к боли и к смерти, привыкает к виду колючей проволоки за окном и язвам на ногах. Привыкает к ночному бронхиальному хрипу с каждой койки и звукам выстрелов. Он привыкает к тому, что с каждым днём баланда становится всё жиже и к началу осени превращается лишь в мутную горячую воду. Он учится со временем терпеть резь в желудке, боль в спине и отёки на ногах.       Он привыкает к дракам, к постоянным синякам на теле, мирится с тем, что давние слова Радченко оказываются почти полностью пророческими. Никто не встревает и не заступается, а Антон терпит: его жизнь теперь стоит нескольких минут унижений в день. Развлекается чаще Белый и его дружки, Третьяк же в это дело не ввязывается. На попа Антон зла больше не держит. Глупо это было бы.       А бьют его обычно за бараком вечерами, после выдачи пайки. Начинается всё обычной дракой, «по чесноку», но, естественно, воры и честность — понятия несовместимые.       «Рот открывай, а не то брюхо вспорю», — становится любимой фразой Белого. Со своим ножом он не расстаётся и постоянно машет им перед Антоном, а тот, конечно, боится и открывает. Это же так очевидно.       Серый тоже не встревает, потому что сам жить хочет, только помогает потом найти воду и отмыться от вони. Антон помощи не просит. Понимает всё. Каждый раз, чувствуя удар в живот, теперь вспоминает слова Попова. Они въелись глубоким шрамом на мозгу, и ничем этот шрам не свести. Либо живи как грязь, либо палка с номером. — Тох, могло быть хуже, — говорит Матвиенко, поливая голову Антона водой из ведра за зданием медчасти, — они тебя хоть подставляться не заставляют.       На самом деле этого Антон боялся больше всего, но умело скрывал. — Знаешь, — парень черпает ладонями воду, умывается и споласкивает рот, морщась, — если немного абстрагироваться, можно подумать, что это шампанское или типа того, — он не улыбается.       Серый только бровями дёргает и грустно усмехается: — Ну и шутник ты, Шаст.       Теперь смеются вместе, но им совершенно не до веселья.       Время идёт. Как бы долго ни тянулись часы, они всё равно проходят и тянут за собой дни и недели. Драки и издевательства медленно сходят на нет. Белый докапывается всё реже, старые синяки заживают. Надоело, видимо, наскучило. Хлеб тоже перестали отнимать, потому что отнимать стало почти нечего: пайку за отработку сократили ещё на сто граммов. На самом деле Белый перестал досаждать именно в тот день, когда об этом объявили. Неужто даже у воров есть совесть?       За Антоном частично закрепляется дурная слава стукача, но об этом тоже вскоре все забывают. Некоторые, правда, продолжают поговаривать, что он стал административной сучкой и стучит Попову на других зэков, но это неправда. Пересекаются они, конечно, часто: начальник постоянно приходит на работы, контролирует конвой и рабочие силы. Выхаживает, как гордый орёл над полем, будто жертву выбирает себе… Всё ходит, ходит, молчит, а потом резко срывается. И неважно, кто ты: конвой, зэк или прибежавший что-то доложить повар — доставалось всем, потому что начальник вечно недовольный и вечно ему всё мало. Нормы они вывозят едва ли, и то — не за счёт качества работы, а за счёт количества часов. Так что с недавних пор «доходяги» — это теперь не парочка человек, это целая категория, целая новая каста людей.       Выдали зимнюю одежду, когда температура опустилась. Кривые ватники, шапку-ушанку, варежки да не особенно толстый бушлат. Под это всё можно было носить свою собственную одежду, но мало кто привозил с собой какие-то тёплые вещи с большой земли. Пару дней температура стояла чуть выше нуля. К середине месяца начались морозы. Никакой тебе слякоти, никаких дождей и никакой осени, как полагалось. Лето — и тут же зима. В бараке было пока что сравнительно тепло, но Антон спал почти напротив входа, а там дул сквозняк. Да так, что никакой шерстяной плед не спасал. Чувствуя, как холод продувает его поясницу, иногда плакал ночами, потому что боялся, что умрёт, что почки откажут. Могут ли почки отказать от холода — он не знал. Он же только химик, а не медик.       К концу сентября выпали первые снега. Через пару дней появились сугробы. Температура стояла уже приличная к этому времени: около пятнадцати градусов ниже нуля. Тогда-то и стало тяжко. К октябрю, когда медленно вступала в силу суровая колымская зима, перевели их бригаду на вскрытие верхних слоёв земли и никого не волновало, что каждый день, прежде чем добраться до земли, приходилось разгребать кучи снега. Сил у людей не было.       Стабильно на участке появлялось новых два-три трупа каждый день, которых либо сразу увозили, либо, как обычно, получали за них пайки какое-то время. Один раз даже Антону повезло: успел урвать пару небольших кусочков от всего куска и поделился с Серёжей.       У Антона уже который день кружилась голова. По утрам, слыша металлический звон, так хотелось проигнорировать его, остаться в бараке, под пледом, и поспать ещё хотя бы часик, но приходилось вставать и ровнять собою пространство: оно стремительно ехало куда-то по дуге. Не было никакого шанса удержаться на ногах, но ему приходилось: выбора не было, иначе расстреляли бы.       Сонный Сашка — так звали конвойного — снова трижды пересчитывал людей. Зевал постоянно, грел нос в варежке и через раз ронял с плеча винтовку. Неуклюжий был до ужаса, но зато вредный и самый задиристый. Боялся он только Попова и каждый раз прикусывал язык, когда тот появлялся на горизонте. На этот раз ему тоже «повезло». Неожиданно бодрый начальник почтил своим присутствием утренний развод. — Чего такие кислые, стахановцы? — звонко и громко крикнул мужчина, перебивая свист ветра. Ответа он не услышал, да и не хотел слышать. — С сегодняшнего дня рабочий день продлевается на два часа — приказ начальства. Возражения? — он смотрел на сонные полуживые лица арестантов, а сам был свеж и красив, даже смотреть приятно. Арсений Сергеевич, по всей видимости, был в чудесном расположении духа в этот день. — Гражданин начальник, да как же это так?! — возмутился Матвиенко, а его слова подхватили общий разочарованный гул, переговоры и возмущения, которые грозили перерасти во что-то серьёзное. Антон эти настроения учуял и перепугался, поэтому стоял спокойно и не возмущался, считывая эмоции на лице начальника. — Тишина! — все дружно проигнорировали его угрожающий крик, и он повторил: — Тишина, я сказал!       Зэки устроили настоящий балаган, и чёрт знает, чем это могло закончиться. — А ну-ка, дай сюда, — вечно спадающее с плеча непутёвого конвойного оружие Попов забрал одним резким движением. Конечно, его наган не такой внушительный, как длинный ствол винтовки. Попов обращался с ней бережно, но крайне умело. Его руки знали, что делать. Звук перезарядки чуть ли не над ухом оглушил сильнее, чем оглушил бы выстрел. Ствол мужчина направил прямо на Матвиенко, а Шастун дёрнулся и неосознанно сжал плечо товарища, будто бы собрался спрятать его, обезопасить. Матвиенко на это не шибко внимание обратил, потому что всё его внимание было приковано к дулу, направленному прямо меж глаз, а вот Арсений Сергеевич этот жест заметил. — Что, на его место захотел? — тихо спросил Попов Антона, кивая на Серого. — Вперёд.       Антон ничего не ответил, только тяжко сглотнул, не отрывая взгляда от глаз напротив. — Значит, так! — заорал начальник, да с такой силой, что даже Сашка испугался, чуть не уронил списки прямо в снег. Даже стал как-то пободрее: проснулся, видать. Арестанты стихли быстро. — Приказы начальства не оспариваются! Если кто-то хочет что-то оспорить — шаг вперёд и будем говорить с вами по-особенному.       Больше никто, конечно же, возражать не собирался. Все стояли, опустив головы, даже не бубнили особо. — Вот и чудесно, — Попов отдал винтовку обратно Сашке. Тот обнял её как родную, а Шастун выдохнул, потому что думал, что Попов выстрелит, чтобы припугнуть бригаду. — Гражданин начальник, а к чему же тогда про возражения спрашиваете? — спокойно спросил Серёга. Антон поражался его сегодняшней бравости. Непонятно, какая муха его укусила. — Предателей вычисляю, — ответил он и обратился уже ко всей бригаде: — Шаг влево; шаг вправо — расстрел на месте! А теперь нале-е-во! Шагом марш!       Дорога на этот раз заняла много времени. Шли долго, а бригаду вели четыре конвоира с овчарками. Нужно было месить ногами снег, притаптывать его, и это отнимало много сил. Путь до места никогда не шёл в счёт работы, а занимал около часа. Получается, час туда и час обратно, не считая рабочего дня, — минус два часа. Сам рабочий день в четырнадцать часов, итого — шестнадцать. — Ты чего такой бойкий сегодня? — спросил Антон у Серого, который пыхтел, едва ковыляя по снежному месиву на дороге. — Жить надоело? — А что, думал, один тут бунтовать умеешь? — Нет, но не думал, что ты любитель поспорить с Поповым, — Антон задыхался, иногда держался рукой за Серого, потому что голова не переставала кружиться.       Матвиенко пожал плечами: — Не нравится он мне прямо. Век бы его рожу поганую не видать. Ещё и срок поднял, скот, пайки урезал. Даже в прошлом году так не было. — Разговоры! — выкрикнул конвойный позади.       Антон с Серым стали говорить потише. — Это разве его рук дело? — А чьих же ещё? Угробить нас всех хочет, а сам награду получить за выработки, — шипел Серый. Видно было, как сильно в нём играла злоба, подначиваемая голодом и усталостью. — Тох, тут людей просто так стреляют, чтобы награду получить, а ты думаешь, что он на такое не способен? — Серёг, я не думаю, что это он самовольничает, — покачал головой Антон, — он же сам сказал: приказ сверху. — Ты что это, защищаешь, что ли, его? — удивился Матвиенко. — Да ты дурак, что ли? — Антон вылупился на Серого, будто он глупость несусветную сморозил. — Нет. Я просто думаю, что он мало что тут решает. Просто выполняет приказы.       Серёга глянул на парня с таким недоверием, будто во всамделишном шпионаже его заподозрил. — Он тебя подкупил, что ли, Шаст? Ты чего его выгораживаешь? — Разговоры, я сказал! — сильнее крикнул конвой. — Да никого я не выгораживаю, — тихонько рыкнул Антон. — Не верь ему. Даже если что-то пообещает. Даже если подлизаться к нему вздумал, всё равно не верь, — Матвиенко еле ногами передвигал. Ему было сложнее топтать снег из-за роста, а разговор ещё сверху силы отнимал. — Он тебе наобещает с три короба и потом сам же расстреляет, когда получит, что хочет.       Антону никто ничего не обещал, а сам Шастун никого не выгораживал. Ему было предельно очевидно, что Попов сам лично ничего не решает, что он простая пешка в руках большого начальства. — Серёг, ничего он мне не обещал. Просто я думаю, у него выбора нет, понимаешь? — Ты же сам говорил, что выбор есть всегда. И Попов свой выбор сделал.       Думалось, что у таких больших людей выбора действительно не было. Учитывая, чем и как угрожали Антону, кто сказал, что их начальнику не могли угрожать? Мужчиной он был статным, солидным. Скорее всего, есть жена, дети — в общем, есть что терять. Невозможно ведь быть настолько жестоким по собственной воле, желать смерти простым людям, прекрасно зная, что сидят они ни за что. Угрожать человеку наганом за малейшую перемену эмоций в лице. Шастуну хотелось думать, что у их начальника были веские причины делать людям больно и не оспаривать бесчеловечные приказы. Что он выбирал этот путь не потому, что сам это хотел. У Попова была искра в глазах, Антон чётко это видел. Там была целая история, огромный мир в этом светлом, льдистом взгляде. Быть может, желание прочесть эту историю и заставляло каждый раз любопытно оглядывать Попова, стоило ему зайти в барак или навестить места работ. Хотелось верить в его внутреннюю порядочность, несмотря на то, что его внешнее равнодушие сигнализировало о том, что нужно от такого держаться подальше. Но он выглядел так, будто был из той, прошлой жизни. Из настоящего мира с далёкого материка, с которым разделяли почти полторы тысячи миль солёной воды. Оттуда, где впереди светлое будущее, а «завтра» всегда предвещает что-то хорошее.       Антон иногда думал, что слишком сильно верит в хороших людей, как дети верят в Деда Мороза. До последнего.

***

      Вспахивать кайлом мёрзлую землю оказалось невыносимо тяжко. Успевшие стать сухими от мозолей пальцы не слушались, отказывались разгибаться. Однако день был короче, увели задолго до заката солнца, несмотря на утреннее объявление Попова, а это значит, есть вероятность отдохнуть целый вечер. Вряд ли дадут, но надежда ведь всегда есть?       Подали сигнал на обед. Ели жадно, шумно хлебали вонючую воду, на этот раз полную всякой гущи. Повезло: так бывает не всегда. Серёга был молчалив, отвечал односложно. Обиделся, наверное, или не доверял больше Антону. А может, усталость доконала. Он действительно изменился с того первого дня, что они познакомились. Многие изменились.       Матвиенко поел быстро и ушёл в барак, не дождавшись Антона. Сказал, что отлежится, пока никто не припахал и пока желудок не ноет. Вид у него был отвратительный: синяки под глазами на пол-лица, впалые щёки, кожа чуть ли не серого цвета. Антон в зеркала не смотрелся, даже если они где-то находились, потому что боялся, что сам выглядит так же. Боялся увидеть там другого человека.       Закончив с обедом, Шастун вышел из столовой. Воющий, но не особенно сильный ветер взмывал снег в воздух, кружил снежинки то спиралями, то хаотичными рисунками. Не мог разобраться, готов он играть по правилам, по законам или же хочет отдаться на волю случаю, быть собой. Его можно понять: это сложный выбор всегда и для всех. Пока что не такие явственные язвы на ногах чесались, а мороз приятно их щипал, холодил. Становилось чуточку легче. Все ходили по улице взад-вперёд, как лунатики, никто на застывшего на крыльце столовой парня внимания не обращал. Слабо натянутая колючая проволока колыхалась. Такая тоненькая преграда, такая незначительная… Два шага — и уже на свободе.       Сердце болело, глупое. Душа ему подыгрывала. Зудела и саднила, как те самые язвы на ногах. Стоило глаза закрыть, как перед ним все родные лица: матери, Димки, Кати, Иры… Теперь хотелось быть честнее с людьми, искреннее. С собою тоже. Наврёшь себе, испачкаешься — других тоже запачкаешь. И ведь не отмоешься потом, правда? А другие-то люди тоже пострадают. Человек бы не был человеком, если бы не влиял на других людей. Каждое решение и каждая мысль — целиком и полностью принадлежав одной единственной душе, — могут стать катализатором последующих событий не только для него одного. Человеку его жизнь не принадлежит, и с этим придётся смириться. Маленькая глупость может привести к чьей-то смерти, а большая глупость может кого-то спасти. От самого себя, например. — Э, фитиль! — из-за угла кто-то свистнул, и Антон очнулся от своих размышлений. — Фитиль, сюда иди!       Антон повернул голову. Его подзывал какой-то незнакомый товарищ. Лицо, может, и знакомое, вот только ни имени, ни клички этого человека Антон не знал. Не из их барака, это точно. — Ты мне? — для уверенности спросил Шастун. — Нет, блин, с дверью стою разговариваю, — ёрничал он, — сюда иди, — мужчина спрятался за угол столовой.       Шастун помялся неуверенно, пару раз огляделся: рядом никого не было. Чем чёрт не шутит, но он надеялся, что бить его не будут. Зашёл за угол, а там этот мужик сидит и курит папироску. Спокойный такой, безучастный. — Курить хошь? — спросил он. — Хочу. — Садись, — мужик протянул папироску, дал прикурить. Антон присел рядом, на выступ.       Они помолчали немного. Антон поглядывал на мужика, но ничего не спрашивал. Папироску предложил — и на том спасибо, а там уж какая разница, что ему надо. — На волю хошь? — снова спросил он. Шапка-ушанка набекрень, весь белобрысый, а глаза мутные-мутные. Но не в цвете было дело, а в чём-то другом. — Кто ж не хочет-то, — хмыкнул парень и смачно затянулся. — Сегодня вечером бежим после развода. План есть, еда есть. С нами?       Антон опешил. Чуть сигарету не уронил. Не верил, что ему такое предлагают, да ещё так свободно, будто это абсолютно рядовая ситуация. — Это как так — бежите? — Вот так. Сообща, все вместе. — А сколько вас?.. — Трое. Четвёртым будешь.*       Антон вылупился на зэка, а тот глядел в ответ так буднично, только по сторонам оглядывался иногда. — А вам так нужен четвёртый? — Нужен. Буханку даю и банку кильки, если с нами пойдёшь. Пойдёшь?       «Реальное ли это дело — побег из лагеря?» — только и подумал Антон. Все остальные его мысли целиком и полностью заняла предлагаемая еда. А ещё Серый. Нельзя же было его здесь оставить, он ведь тоже на волю хочет. Боже, неужели они смогут сбежать? В голове миллион и одна мысль роились, сбивали друг друга, путались. Но больше всего он думал о кильке. Вспомнил свой выпускной, который, казалось, был много лет назад, а на деле всего-то пара месяцев прошло. — А пятого возьмёте, если что? А план точно рабочий? — Шастун воспрял духом и решил завалить мужичка вопросами. Отказаться он всегда успеет, но что, если всё действительно получится? Он судорожно курил свою папиросу, вдыхал глубоко и чувствовал, как сил становится всё больше. Усталость вдруг оказалась не такой уж и валящей с ног, а голод ему всё равно обещали утолить. — Возьмём. Можешь ещё кого-нибудь взять, если есть кого. План рабочий — зуб даю. До Магадана доберёмся точно, а там по ситуации, не боись! — Да, я согласен! Я с вами! А не поймают? — А это уже от нас зависит, фитиль, — опасливо проговорил он. — Если всё сделаем как надо — сбежим и никто не поймает. — А кильку когда дашь? — А тебе когда надо? — Сейчас надо.       Мужик вздохнул, кинул окурок на землю. — Ладно, — он встал с места, — через десять минут приходи, будет тебе килька.       Сердце стучало как сумасшедшее, готовое вырваться из этой тесной грудной клетки. Прямо как Антон был готов разорвать руками чёртову проволоку и бежать, бежать, бежать! Куда глаза глядят, куда душа зовёт. А звала она домой, к матери. Звала в родной университет. Ему бы крылья — вспарил бы прямо сейчас и не думал о последствиях, ведь главное — в дом, в родной и любимый. Маму обнять. Признаться во всём Ире. Быть честным, быть живым.       Искры в глазах заиграли — огоньки, совсем живые. Воздух вдруг запах иначе: слаще стал будто бы. Мороз был свеж, и дышать им так приятно, даже дух не перехватывало.       Шастун старался не выдавать своего восторга, ведь они ещё не бежали и неизвестно, как всё сложится. Он только сейчас понял, что сглупил и не спросил, каков план, а товарищ уже ушёл. Ну ничего, за килькой пойдёт — спросит. Антон шёл через зону к своему бараку. Делов-то осталось: Матвиенко уговорить на побег. Они должны бежать вместе, как товарищи. Серый столько раз его спасал — они должны!       Серёга лежал на своём месте под шерстяным пледом, дремал. Антон стремительно подошёл к их нарам, присел рядом и судорожно затряс его за плечо. — Серый! — Антон оглядывался, надеясь, что никто не заметит его взбудораженности и бешеных бегающих глаз. Пригнулся, пытался тихонько друга разбудить. — Серёг, вставай, дело важное!       Тот недовольно пробурчал: — Шаст, да какого чёрта? — Матвиенко сморщился, перевернулся к почти висящему над ним Шастуну. Сразу увидел горящее в его глазах безумие и насторожился. — Господи, что ты опять удумал… — у Матвиенко даже сон ушёл. Он, накрывшись пледом, всё ещё сонный, сел на нарах. — Серёг… — Антон стал ещё тише. Сам наклонился и призвал товарища сделать то же. — Серёг, побег предлагают. Рабочий, говорят! Серёг, их трое, мне предложили, сказали, что пятого возьмут! — парень еле сдерживал эмоции, шептал сбивчиво. — Еду дадут! Обещали! Серёг, пожалуйста, Серёг, бежим! Представляешь, на свободу!       Серёжа нахмурился и закачал головой, утрясая в голове всё, что сказал ему парень. — Стой-стой-стой, — застопорил его Матвиенко, вытянув руки. — Антон, притормози, господи, Антон… Кто тебе это предложил? — Да мужик какой-то, из другого он барака. Серёг, ну прошу тебя, бежим с нами! — перебил его юноша и снова оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не слушает. — Антон, подожди, остановись… — Ты мне столько раз жизнь спасал, Серёг, пожалуйста, ведь… — Антон! — Матвиенко вдруг схватил его лицо в ладони. Резко и быстро. Шастун замер и не договорил. Счастье в его глазах грозило обратиться в настоящие слёзы. Антон хотел свободы, Антон хотел на волю. Туда, где не будут бить, мочиться в рот, где будут вкусно и сытно кормить, давать спать и любить всем сердцем. — Шаст, а теперь послушай меня внимательно, — Матвиенко смотрел своими выразительными карими глазами в полные надежды мальчишеские. — Тебя убьют. Это специально организованный побег. Антон, это делает администрация каждый год перед зимой, чтобы рты сократить.       Антон не слышал и не слушал. Не хотел. Крылья росли — он готов был взлететь. Он знал, что не разобьётся. — Серёг, мне кильку и целую буханку хлеба обещали, — по щеке покатилась слеза, а на губах улыбка. Счастливая такая, радостная. — Хочешь, я тебе целую прям отдам? Или лучше пополам всё поделим! — Матвиенко почувствовал влагу на своих пальцах. У Антона душа вырывалась наружу. Друг испугался за него, переживал, что мальчишка сойдёт с ума, ведь такое случалось с людьми нередко.       На фоне рычали блатные. В другой стороне от них кто-то играл в шахматы. Никому не было дело, как и всегда. Люди радовались паре свободных часов, чувствовали покой и умиротворение, находясь при этом на грани жизни и смерти. Какая, к чёртовой матери, разница, что там болтает глупый пацан. — Антон, пожалуйста, послушай меня, — не «Тоха», не «Шаст», не даже «мелкий», — Попов даёт стукачу задание собрать побег, — принялся медленно объяснять мужчина, — чем больше людей, тем лучше. Чаще всего за что-то: за еду, например, или за тёплые вещи. Стукач собирает кучку глупых наивных зэков, а предупреждённый конвой стреляет их. Это называется «чистка», Антон. Тебя обдурили. — Да нет же, Серёг… — его голос медленно терял живость. — Ты чего? Это же неправда…       Крылья за спиной обломали. Сначала уверили, что он может летать, а потом сломали. Вырвали с корнем — на живую прям. Щипали по перу, ломали хрящи и кости, срывали кожу, отделяя от мяса. Жестоко, не обдумав, к чему это может привести. Наверное, жизнь именно такая. Всё, что было до, — пародия, фарс, насмешка. Вот она, жизнь, здесь. Настоящая, без прикрас. Такая жизнь, которую нужно и приходится жить.       Воспоминания о выпускном покрылись смрадом, чёрной пылью. В одно мгновение перестали быть счастливыми. У паренька взгляда теперь не было, как нет их у кукол: глаза есть, а взгляда нет. Две стекляшки, да и только. Он согнулся пополам, потому что отчаяние накрыло. Потому что голод прежде всего отнимает у человека душу, а уже после — тело. — Вот так, Тох… Вот так… — Серый гладил почти лысую голову Антона, пока тот дрожал, будто от приступа эпилепсии. — Давай, Шаст, отпускай это. Отпусти надежду, дружок, отпусти её, так будет лучше. Дай ей умереть уже спокойно.       Они так и просидели: Серый спокойно гладил мальчишку, а Антон, лёжа у него головой на коленях, скучал по теплу и по людям. По своим родным, по тем, кому не всё равно. Скучал по человеческой доброте и честности — может, поэтому так отчаянно их здесь искал.

***

      Ночью слышались лай собак и несколько выстрелов. Крики тоже были. Утром на разводе внесли четыре трупа, положили перед бригадой. Оказывается, из их барака бежал один человек, тоже новенький — он с Антоном вместе этапом приехал. А ещё среди них лежал тот, белобрысый, с мутными глазами. Парень смотрел на четыре мёртвых тела и ничего не чувствовал.       Попов подошёл сразу же, видимо и организовав этот показушный фарс. Он долго молчал. — Я надеюсь, все всё поняли и у себя в голове прояснили? — Антон смотрел на Попова. Хотел увидеть в нём человека, но человека не было. Было животное. Изуродованное злорадством лицо и безумный звериный оскал. — За пределами зоны конвой стреляет на поражение. Шансов у вас нет никаких. Так что работайте, товарищи заключённые. Труд есть честь и слава.       Попов посмотрел прямо на Антона, в глаза. Произошёл мысленный диалог, не требовавший слов, потому что Антон был измотан, напуган, разочарован и абсолютно пуст. Бережно держал в руках своё всё ещё детское доброе мальчишеское сердце, бескорыстно предлагал его людям, а взамен просил лишь быть чуточку человечнее. Арсений всё никак не мог понять, откуда в нём столько надежды и столько веры в людей. Обычно лагерь быстро людей калечит, пары недель хватает. Они не выдерживают, ломаются. Все, без исключения. Кто не ломается, тот гибнет, а этот держится, не сдаётся. У мужчины кто-то как будто живой заколотился в груди, просил выпустить его отсюда. Попов встряхнул головой, очнулся от секундного забвения. Показалось. Живого уже давно не было. — Шастун! — крикнул Попов. — Со мной идёшь.       Антон испугался, но сделал неуверенный шаг вперёд. — А Матвиенко пусть выберет себе ещё двоих и идёт закапывать этих четверых. Саш, распорядись! И под конвой их, глаз не спускать. — Будет сделано, Арсений Сергеевич! — крикнул в ответ Саша.       Попов махнул Антону головой, призывая идти за собой, и тот поплёлся за ним следом. Шёл почти шаг в шаг, вперившись взглядом в спину. Ему вдруг показалось, что начальник ведёт его на расстрел, но это лишь минутная слабость. Тут каждый шаг казался последним, но ведь прошло уже три месяца, а Антон всё ещё жив.       Они вдвоём зашли в кабинет Попова. Начальник сесть ему не предложил, а сам снял шинель, повесил её и прошёл к своему столу, встал у окна. — Задание у меня к тебе, Шастун, — он громко шмыгнул носом. — Жмурику бы могилку вырыть да закопать, — мужчина обернулся, посмотрел на Антона, — за тарелку супа. Закопаешь?       У Шастуна отлегло мгновенно. И снова это ощущение рядом с Поповым — будто он другой человек совсем. — Это из тех, что ли?.. — парень показал пальцем на дверь, имея в виду тех четверых, которых притащили на развод. — Нет, те на Матвиенко будут, я же говорил. А у тебя особое задание, дружок, — начальник улыбнулся. Так тепло, как будто с намёком. Даже глаза стали теплее. Для Антона мало кто так улыбался, а если такое происходило, то совсем в иных условиях. Уши и щёки залились румянцем. — Ну что?       Антон отвёл глаза в сторону и неуверенно кивнул. — Но только я это, — юноша почесал затылок, — я ж один-то не справлюсь… — Справишься, — мужчина отодвинул ящик своего стола и положил на него кирпич чёрного хлеба, граммов в четыреста точно. — Это сверху тарелки. Закончишь — придёшь и заберёшь. Согласен?       Глаза у мальчишки загорелись. Он всё скромно стоял у двери, смотрел на этот хлеб, а сердце кричало, что верить нельзя, что вчерашние события, по сути, то же самое, просто устами другого человека, который сейчас был мёртв. Но есть хотелось так сильно и так хотелось поверить. — А не обманете?.. — Антон не был уверен, какие вопросы можно задавать, а какие нельзя, но он должен был спросить.       Начальник засмеялся. Юноша впервые слышал его смех и внимательно слушал, пытаясь понять, насколько он настоящий. — Я тебе это задание лично даю. А если я обещаю что-то кому-то, обещание своё я сдерживаю, — он принялся мерить шагами часть комнаты, стуча резиновыми подошвами по деревянному полу, — то, что у тебя недостаточно мозгов, чтобы без чьих-то разъяснений понять очевидное, — не моя вина.       Антон нахмурился. Попов говорил какими-то загадками, намекал на что-то, а когда на столе лежит целый чёрный кирпичик, то думать становится сложновато. Арсений это понимал. — Я знаю, что ты тоже бежать хотел с этими придурками, — коротко объяснил Арсений Сергеевич. Антон замер. — Я тут всё про всех знаю, Шастун.       Страх Арсений хорошо выучил. Выучил взгляд, голос, осанку и пульсирующую вену на шее. Страх у людей редко отличается: все боятся одинаково. Парень вжался в дверь, сам этого не замечая, и Арсения это очень повеселило. — Ты не подумай, я не зверь какой. Я просто делаю свою работу. Но делаю честно. То, что у тебя смекалки нет, — это уже твои проблемы, — он пожал плечами и подошёл к арестанту, встав напротив, буквально в метре от него. — А вот жить захочешь — всё будешь понимать. Всё сделаешь, что ни попросят, когда лицом к лицу со смертью окажешься. Скажут человека убить — убьёшь. Потому что жить захочешь, — повторил он и шумно вдохнул носом, как бы прерывая этим самым свой душевный монолог. Мужчина вдруг отвёл взгляд к окну. На секунду показалось, что он замешкался, что пожалел о своих словах. — Так ты могилу копать будешь или нет? — Буду, гражданин начальник. Буду.