VII
17 марта 2022 г., 12:27
Тоска по мирной жизни уже не была такой болезненной. На то она и тоска, чтобы ныла в груди, досаждала, но давала жить. Антон задумывался лишь в редкие моменты, когда все физические недомогания отступали на какие-то пару минут, иногда секунд. Он вспоминал, как, будучи человеком, умел чувствовать нечто более глубокое и возвышенное или такое же животное, как голод или желание спать, но придавал этому «нечто» больше чувственности, изящества. Помнил, как замирал, увидев что-то красивое, или ловил неопределённое настроение человека, отголосок его таинственной души. Чувствовал этот запах и получал удовольствие, какое можно испытать от запаха приятных духов, свежей выпечки или только что постиранного белья. В таком случае всё существо тянулось к этому неопределённому состоянию, к этому материальному или духовному началу, чем бы оно ни было. Осязаемо ли оно, живо или разумно — это неважно. Важны лишь ощущения, которые оно дарило.
— Ну и чего ты вылупился на меня?
Эта фраза заставила Антона отмереть и замешкаться. Он заморгал глазами, и наваждение растворилось в воздухе.
— Извините, — парень судорожно, но приторможенно начал шарить рукой по двери, чтобы схватиться за ручку и наконец покинуть кабинет. Попов ему давно все указания дал и рассказал, что делать. Более того, приказал идти и выполнять уже свою работу.
— Извините да извините… — пробубнил мужчина, — заладил, — он вальяжно расселся на своём стуле. Откинулся на спинку, облегчённо застонав, широко расставил ноги. Снова постукивал сапогом по полу, но на этот раз не нервно, скорее выжидающе или задумчиво; наблюдал за Антоном. — С другой стороны.
— Что? — головокружение стало чуточку сильнее. Оно мешало соображать и ощущать пространство в полном его объёме: чувствовать тепло комнатного воздуха и уютные домашние запахи, мерить расстояния глазами, держать в голове привычные законы и правила, по которым этот мир обычно работает.
— Ручка, — объяснил Попов, — она с другой стороны.
— А, да, — Антон всё-таки развернулся и схватился за ручку, дёрнув дверь на себя.
— Зайти потом не забудь.
Парень вышел на крыльцо. Что это такое нашло на него, он не понял. Внутреннее волнение захватило с невероятной силой, разлилось по всему телу. Было приятно, но в то же время больно и обидно. Тревожно даже. Хотелось сбежать от этого противоречивого чувства, вычистить его из себя, но делать этого не пришлось: стоило выйти, как оно отступило, а холод помог прийти в себя, вернуть мысли на место. Ветер дул нешуточный, морозило как следует — зуб на зуб не попадал. Мёрзли конечности, мёрзла спина, продувало шею, — минута — и человек превращался в трясущуюся синюю тушку, стоило ему перестать двигаться.
На крыльце его ждал конвой. Видать, Попов успел распорядиться заранее. Антону выдали кайло и лопату, после чего повели на противоположную часть зоны, ещё не знакомую ему. И не потому, что запрещали, а потому, что незачем было сюда приходить. Дома тут редкие: всего пара мастерских да вольеры с овчарками, а в остальном лишь пустынная белая пелена с узкими протоптанными тропинками. В конце зоны стоял маленький деревянный проходной пункт. Антона завели внутрь, осмотрели, ощупали на предмет запрещённых вещей.
— Топай, — конвой кивнул в сторону двери.
— В смысле? — он удивился и перевёл взгляд с конвойного на безучастного постового, который все данные уже записал и сидел зевал, поудобнее укутавшись в свою шинель.
— В коромысле. Выходишь и идёшь. Знаешь, где больница?
— Нет… — Антон стоял как потерянный щенок с глазами по пять копеек.
— По тропинке прямо. Минут за двадцать дойдёшь до посёлка, а там самое большое здание в два этажа — больница. Обратишься к дежурному, он тебя ждёт. Как закончишь, вернёшься той же дорогой.
— А закапывать где?
— Да скажут тебе, — рявкнул конвойный.
— А сопровождение?
— Да ты себя видел вообще?
— Всё, иди уже! — прикрикнул постовой в довесок. — Надоел.
— А как же?.. — Антон развёл руками.
— Я тебе сейчас пулю в задницу всажу, фитиль, — угрожающе проговорил суровый постовой и потянулся за оружием. Антон ему, видите ли, дремать мешал.
Шастун решил охрану больше не злить и ничего не спрашивать. Стремительно подошёл к двери, открыл её, вышел и увидел перед собой дорожку. Притоптанную, совсем узенькую, уходящую куда-то вдаль. Кругом ели, сосны и небольшие снежные холмы. Тихо кругом, спокойно.
Позади дверь закрылась. Антон обернулся, сделал пару шагов спиной, чтобы обзор был лучше. Перед ним стояла зона. Редкие домишки под натиском стоящей неподалёку горы казались такими маленькими, неприметными. Он отошёл ещё на несколько шагов. Вот виден его барак, столовая. Здания администрации видно не было, как и больших ворот. Всё это такое привычное, почти обыденное и даже немного родное, правда, не в лучшем смысле. Одно лишь было удивительным и всё ещё не до конца укладывалось в голове: Антон стоял по ту сторону колючей проволоки совершенно один. Свобода.
Шастун снова повернулся к тропинке, уходящей в редкий перелесок, сделал несколько маленьких шажков на пробу.
Вот так просто.
Пошёл вперёд, как ему и наказали идти. Голова снова была чудная. Ни сопровождения тебе, ни собак, ни дула в спину. Заключённого без лишних слов взяли и выпустили на волю одного. Как просто сейчас было бы убежать: зайти поглубже да броситься куда глаза глядят, в просторы бескрайнего Колымского края. Почувствовать воздух, настоящую, живую свободу. Антон шёл, чувствуя, как близко счастье, как оно едва ощутимо греет своими тёплыми объятиями, но ноги всё ещё сковывали невидимые путы. Ошейник, скорее. Тот, который набросил на него Попов, затянул потуже и дёргал за поводок. А поводком были морозы под тридцать градусов. Им были воющий ветер, одиночество, абсолютная неподготовленность и незнание. Поводком было постоянное головокружение, голод, измождённость и развивающаяся дистрофия. Шастун чувствовал себя верным псом, который вернётся к своему жестокому хозяину, ведь у хозяина тепло и есть еда. Невесть какая, но всё же. Начальник устроил очередное представление, безрадостный поучительный урок.
Как и предполагалось, Антон вскоре дошёл до посёлка. По улицам похаживали редкие жители и даже внимания на заключённого не обращали: всё равно им было. Вокруг невысокие кривые деревянные домишки, пара одноэтажных построек и почти сразу по пути — больница. Атмосфера царила такая себе: удручающая, мрачная, как будто мхом и давностью лет покрытая, но на зоне было хуже. А сейчас — маленький глоток жизни. Антон с лопатой и кайлом наперевес зашёл внутрь здания, спросил дежурного врача. Тот вышел почти сразу и повёл Антона куда-то на задний двор, к маленькому сараю.
— Повезло тебе, пацан, — бодро проговорил врач, по пути натягивая ушанку на голову. Шумно хрустел тёплыми валенками по стегу и постоянно поскальзывался, — быстро управишься, а поди получишь награду по полной, — протянул он, криво улыбнувшись.
— Что вы имеете в виду?
— Да сейчас увидишь.
Они зашли в сарай. Покосившийся такой, почти развалины. Дежурный повозился где-то среди столов, отживших своё медицинских приборов, непонятных инструментов и сваленного в кучи хлама. Достал продолговатый кулёк, поднял его, запыхтев, и протянул Антону. Парень взял этот кулёк размером едва ли больше метра и уставился на врача.
— Это что? Закапывать-то кого? — удивился Антон. Положил перемотанное нечто на стол, хотя оно было не такого уж и особенно тяжёлого весу. В лагере камни и то тяжелее были.
— Да тут неподалёку лагерь для детей врагов народа, — дежурный шмыгнул.
Антону как раз нужны были эти две секунды, чтобы начать понимать. Чтобы почувствовать, как в очередной раз его сердце ухало и покрывалось чем-то гнилым, как покрывается трупными пятнами бездыханное тело.
— Пацана шестилетнего неделю назад привезли с туберкулёзом. Не выжил, вот.
Антон опустил взгляд на кулёк, мирно лежащий на столе, словно там не труп, а хлам всякий. Обёрнут кучей грязных тряпок, обмотан верёвкой. Если не знать, что это человек, — и очертания не разглядишь. Ноги подкосились, но Шастун успел удержаться, взявшись за стол. Дежурный снова шмыгнул.
— Попов что-то переборщил. Позабористей бы кого послал, — врач оглядел парня, лицо которого поменяло оттенок с серого на сине-зелёный. — Но коли уж послал… Ладно, ты, главное, закопай — и всё. За нами поле есть, большое такое, увидишь. Там несколько палок стоит с консервными крышками, вот где-то неподалёку его пристрой. Глубоко копать не надо, он ж мелкий совсем, — врач почесал затылок, вспоминая, что ему ещё нужно рассказать. — Номера я его не знаю, уж извиняй. Мать у него умерла вроде тоже; в общем, как есть. Искать всё равно никто не будет, — мужчина пожал плечами. Антона удивляло, как обыденно он говорит о таких вещах. — Ладно, я пойду, а то меня там больные ждут, — врач напоследок глянул на юношу и вышел из сарая, оставив его одного.
Шастун услышал всё, что ему нужно было услышать: поле, палки, закопать. Дальше речь даже не пытался разобрать, а перед глазами тёмная резкая рябь. Он всё смотрел на этот маленький кулёк, совсем тоненький. Похоже на крайнюю степень истощения, а ведь это ещё куча тряпок сверху. Туберкулёз — болезнь страшная. Ведь дышать это так просто, так обыденно и привычно. Тут взрослый-то без страху не может с воздухом расстаться, а что уж говорить о шестилетнем ребёнке? Когда за грудиной болит, когда просыпаешься и видишь кровь на подушке от ночных приступов кашля. Когда умираешь в панике и никого вокруг, кроме незнакомых безразличных воспитателей, охраны и санитаров. Шастун не знал, что детей тоже сажают. Он не знал, что дети умирают ни за что такими страшными болезнями, как и их родители. Чёртов лагерь всеми страшными вещами, что в нём происходили, кожу будто сдирал заживо, не отпускал до последнего, а умереть пока что не давал. Антон не уверен, что хотел умереть, но как сражаться за жизнь, когда всё вокруг говорит о том, что это бессмысленно? Он сначала было подумал развязать верёвки, посмотреть в лицо мёртвому мальчишке, но решил оставить как есть. Себе же хуже сделает.
Антон взял паренька аккуратно, бережно, будто тот не безжизненный труп, а самое хрупкое живое существо на свете. Только сейчас смог прощупать голову и очертания ног, торчащих колом. Статуя — не иначе. Понёс в сторону поля. Не знал, в который раз чувствует эту всепоглощающую пустоту внутри, да и уже не считал и не обращал на это внимания. Копал бездумно… Замахивался кайлом со всей дури, разрубая промёрзшую мёртвую землю, словно та камень какой, и выбрасывал её лопатой. Из горла рвался крик, но выходил он лишь кряхтением либо кашлем. По губам и подбородку текли сопли; глаза болели от морозного ветра, сушащего слёзы, стоило им показаться. К лицу от сильной физической нагрузки и постоянных наклонов прилила кровь. Голова будто вот-вот взорвётся. Трясло всё тело от холода, от злости, от отчаяния. От простой мысли о том, что он закапывает труп шестилетнего мальчика.
Времени ушло не так много, как он думал: вскоре могила была готова. Антон постоял немного, посмотрел на неё и не знал, что ему теперь делать. Наверное, жить, дышать. Выживать, насколько сил хватит. Пока руки и ноги его слушаются, пока он может встать и прожить ещё один день. У мальчика этого шанса не оказалось, а у Антона ещё есть. Пусть маленький шанс, но есть. Это ведь теперь как игра в салочки с костлявой. Умереть тут легко, а вот попытаться выжить и узнать, что дальше будет, — не так-то просто, нужно постараться.
Он глубоко вдохнул воздух: до боли. Специально, чтобы голова прояснилась, чтобы лёгкие обожгло. Он жив.
***
Антон плёлся по тропинке обратно, оглядывал природу, вдыхал полной грудью, а в глазах снова этот отсутствующий взгляд и полное непонимание, чем он такое к себе отношение заслужил. Наверное, Попов так развлекается в лагерных реалиях. Наверное, заключённые для него как игрушки для искушённого ребёнка. Сломает — привезут ещё с десяток таких же. Возвращаться добровольно на зону как самому же себе подписать приговор, но спасения нет ни внутри, ни снаружи. К начальнику Антон зашёл разбитый, но с желанием жить, с отчаянием и злостью. Тот глянул на парня любопытно: оценивал состояние. — Закопал? — Закопал. Арсений кивнул в ответ, заполняя какой-то журнал. Выписывал кривоватым почерком слова, а сам поглядывал исподлобья. Шастуну очень хотелось, чтобы Арсений Сергеевич не получил желаемого. Нужно было собрать всю свою волю, всю внутреннюю силу в кулак, чтобы не сломаться и не выдать себя: Попову ведь нужно именно это — увидеть его отношение и отражение чего-то поломанного сквозь радужку зелёных глаз. Лицо парня было безразличным, но искусственным, а в глазах этих бесконечная тоска и боль. Поэтому у него не вышло. Попов всё понял сразу же и остался довольным. — Глубоко копал? — Арсений будто воспрял с духом, спросил чётко и громко, но интонация его была полна гнили, мерзости. Неприкрыто насмехался, изверг. Потянулся рукой к ящику. — Нормально, — равнодушно ответил Антон, приметив движение за мужчиной. Так собаки обычно запоминают, где корм лежит, и хвостом вилять начинают. — Нормально? А к весне не всплывёт? — мужчина достал всё ту же обещанную буханку чёрного. — Нет, — Шастун отвечал тихо. Был уверен, что суров до невозможности, а Арсений-то не дурак. — Ну иди забирай тогда, — он положил хлеб. Антон подошёл ближе к столу и шумно сглотнул слюну. Есть хотелось ужасно. Он ждал, когда начальник уберёт руку, но Арсений сидел неподвижно. Вперился взглядом и не отпускал долго. Потом встал, обошёл стол и протянул кирпичик Антону. — Спрячь как следует, — изо рта пахнуло алкоголем. Слабо совсем, но Антон учуял, потому что мужчина стоял очень близко, а сам морщился от неприязни. Наверное, от вида заключённого, — и пошли в столовую; распоряжусь, чтобы тебя накормили. Антон взял хлеб, спрятал, как мог, в подкладку бушлата. Топорщился теперь, но никто не заметит — точно. Пошёл следом за начальником в столовую. — Михалыч! — крикнул Попов, заглядывая в окошко выдачи. — Чего вам, Арсений Сергеич? — спросил повар откуда-то с кухни. — Налей пацану супа! — Попов мельком глянул на Антона. — Да погуще ему! Заслужил! Садись, — он кивнул Антону на общий стол рядом с окошком. Вскоре вышел повар. Нёс в руках тарелку, а из неё пар шёл. Поставил на стол, и Антон увидел перед собой тарелку щей: не как у мамы, но настоящие, наваристые, горячие. Набросился сразу же, как голодный пёс, только и успевал ложкой махать. Повар ушёл сразу же: ему было безразлично. А вот Арсений наблюдал за парнем, стоя как каменное изваяние. Поправил ворота шинели и спрятал руки за спиной. — Цель оправдывает средства, да, Шастун? Тот резко остановился. Утёр мокрый от бульона рот рукавом, посмотрел на Попова. В голове каша, а желудок полон вкусной еды, и так тепло — хорошо было. — Вы это зачем делаете? — он дожевал и с трудом проглотил, потому что в горле ком, а Попов стоял прямо над ним и не спускал глаза. — А чтобы ты, дурак, понимал, чего жизнь стоит. — А я-то почему? — Антон действительно не понимал. Арсений усмехнулся, отошёл от Антона и остановился у выхода. — А потому что не повезло. Начальник вышел из столовой, а Антон остался сидеть в тишине. Было тепло в столовой и спокойно. Никого, только повар гремел тарелками где-то на кухне. Хотелось продлить эти минутки на подольше. Прикрыть глаза, вдохнуть запах еды и почувствовать себя хотя бы немножко счастливым. Перед Антоном стояла ополовиненная тарелка наваристых щей, за пазухой пол буханки чёрного, а перед глазами заснеженная могилка шестилетнего мальчика.***
Мамочка! Это первое письмо, которое я пишу тебе. Прости, что так долго не было от меня вестей: чувствовал себя абсолютно потерянным в этих суровых условиях, только сейчас начинаю привыкать и приходить в себя. Не знаю, когда ты получишь это письмо и получишь ли вообще… Как ты? Что с тобой? Как твоё здоровье? Как Ира, Дима, Катя? Что говорят обо мне? С ума схожу, как скучаю по дому. Мне дали 5 лет северо-восточных трудовых лагерей. Мама, ты была права. Во всём. Пожалуйста, будь осторожна, как ты мне говорила, береги себя. Вышли, пожалуйста, две пары белья, тёплые носки, полотенце, бритву и что-нибудь из еды на своё усмотрение. Я постараюсь сделать всё, чтобы получить досрочное и увидеть вас как можно скорее. Жить тут тяжко, но у меня всё хорошо, я справляюсь, ты не переживай. Мысли о родном доме помогают держаться и не сдаваться. Пожалуйста, обними за меня моих друзей. Я верю, что они не бросили тебя, навещают. А за меня не бойся. Надежду не теряй, жди: совсем скоро я к тебе вернусь. И пиши, мне, мама, пиши, пожалуйста. Ребятам скажи: пусть тоже пишут. Очень сильно скучаю и люблю.Целую, обнимаю. Твой любящий сын Антон.
***
Антон переживал, что письмо не дойдёт, но Серый уверял, что дойдёт, но месяца через два. Ещё два месяца обратное, а значит, ответ он получит где-то через четыре-пять месяцев. Письмо написал в тот же день. И тогда же отвёл Серёгу за барак и отдал ему целую буханку. Матвиенко ошалело забегал глазами вокруг, выхватил её и спрятал. Принялся щипать по кусочку сразу же. — Ты… Тох, ты чего? Откуда это? — говорил он, собирая крошки с руки. Старался ни одной не уронить, чавкал всухомятку. — Заработал, — безразлично пожал плечами Антон и чувствовал в душе умиротворение. — Попов, что ли? — Антон кивнул. — А нам, скотина, ничего. Хоть бы по тарелке баланды выдал… У Серёги голова была в полной отключке от вида и вкуса ржаного хлеба: в иной ситуации бы уже сто вопросов задал. А так молча жевал и довольно вздыхал. Под фонарём было видно, как волнистыми красивыми полосами стелилась позёмка на насте. Шастун смотрел на это и думал про маму и Попова. В целом-то — какая разница? Своё обещание начальник сдержал, да и работа была несложной — грех жаловаться. Сотню раз ведь говорили, что лагерь не санаторий, условия здесь суровые. А главная цель каждого арестанта — просто выжить. Остаться бы при этом человеком, но в нечеловеческих условиях это становилось делом десятым, а для Антона всё ещё почему-то первым. Ну или вторым, быть может.***
Декабрь вовсю выл за окном. Сбивал с ног в пути и во время работы, морозил деревянные плашки нар и заставлял каменеть конечности. Наутро приходилось отдирать едва отросшие волосы от подушки: примерзали. Антон с Серёжей договорились спать как можно ближе друг к другу. Это не сильно помогало, но было чуточку теплее. Барак почти не отапливался, потому что печка всего лишь одна — около блатарей, так что спасаться от холода могли только они. Редким случаем, когда они спали или куда-то уходили, можно было подойти и немного погреться. Еды стало совсем мало, кормили плохо. Частенько приходилось оставаться голодными целый день, на одном только хлебе за работу. Но и того было недостаточно, потому что отработать свои триста граммов — дело едва возможное с такими сумасшедшими нормами, которые ещё больше успели вырасти к этому времени. Зато начальство жировало. У них всегда был хлеб, тёплые супы, жареное и обязательно сигареты с водкой. Они часто устраивали шумные посиделки у Попова или у начальника конвоя в будке. В такие вечера заключённым можно было спокойно отдохнуть, расслабиться, заняться своими делами: в стельку пьяная администрация и двух слов не вязала. Но зэки всё же старались быть осторожными и не попадаться им на глаза, а то, кто знает, что придёт в голову пьяному конвою с винтовкой в руках. Антон стремительно слабел. В ногах появилась невыносимая немощность, синяки под глазами приобрели болезненно-красноватый оттенок. На губах постоянный налёт, тело — одни сплошные кости да шелушащаяся кожа, а руки с трудом удерживали лопату… Да что там лопату — даже ложку было тяжело удержать. Нынешнее утро далось парню с особым трудом. Серый его еле растолкал, хоть и сам был едва живым. На работы шли опять без завтрака, но на этот раз недолго, до ближайшего неглубокого карьера совсем рядом с зоной. Остановили, построили прямо у спуска вниз. За карьером раскинулось бескрайнее поле, а над ним — яркое зимнее солнце в морозной дымке. Сашка щурился в ответ ему, улыбался, подмигивал то одним, то другим глазом и поглядывал на второго охранника. Потоптал снег немного, втянул носом текущую ручьём воду из него и крикнул раскатисто: — Вниз без последнего! — Что?.. — только и успел едва слышно спросить Антон. Зэки его чуть с ног не сбили. Серый прорычал что-то невнятное, схватил под локоть и толкнул вниз что есть силы. Не отпустил, а сам следом кубарем повалился. Арестанты покатились со склона, будто маленькие дети с горки, только с колотящимися в груди от страха сердцами. Превратились в одно сплошное месиво напополам со снегом, который был везде: в ботинках, за пазухой, за шиворотом и в штанах. Шастун получил ботинком прямо по виску, но благо обошлось. Сознание он не потерял. Видел мельтешащие тела рядом с собой и постоянно чувствовал руку Серёги. Он всё тянул дальше вниз, толкал в спину, не давая опомниться. — Да что такое?! — крикнул Антон, — Какого хрена?! — Беги, сука ты, беги! Ползи, блять! — вопль Матвиенко смешался с криками и охами других заключённых. Катились поверх других, пихали и топтали ногами без разбору. Могли заехать с дуру и инструментом — такие тоже были. Спустились все вниз, толкая друг друга в бока, и бешеными глазами оглядели конвой наверху. Те, улыбаясь, смотрели на какого-то мужичка, который еле ногами передвигал и всё ещё не дошёл до конечной точки. — Я ногу подвернул! — прохрипел он, ковыляя к остальным. Метров пять ему оставалось. — Прошу, пощадите! Раздался выстрел. Белый, мятый от пары десятков тел снег окрасился в красный цвет. Мужик упал навзничь, не издав ни звука. Антон испуганно глянул на Серого, а тот злой как собака пытался отдышаться. — Звери, да и только, — прошептал он. — Спасибо, — поблагодарил Антон так же шёпотом, — ты мне жизнь уже который раз спасаешь. Матвиенко кивнул: — Должен будешь.***
Карьер был небольшой — рабочих рук нужно не так много, поэтому устроилось на нём две-три бригады, каждая на своём участке. Снова пришлось волочить тяжеленные камни в кривой тачке, перевозить их с места на место, пока остальные зэки их корчевали. Конвой всё подначивал работать быстрее. Им плевать на состояние заключённых: нужно выполнять нормы, иначе прилетит от начальства. Человеческие лица плыли, смазывались. Разглядеть, где чьё, — никаких шансов. Серёгу Антон различал по фигуре и по росту, но и это было сложно, потому что в глазах стояла жуткая рябь, а по краям — темнота. Тяжёлое дыхание ритмично совпадало с сердцебиением и шагами. Так Антон пытался контролировать своё тело, создавать ощущение стабильности, потому что это отвлекало. Одышка была безумной; на теле проступал холодный пот, несмотря на мороз. Ноги промокли, а пальцев он и вовсе не чувствовал. Прогнивший деревянный настил шатался под ногами, гнулся и ломался, не давал ровно идти, и это катастрофически замедляло работу. Антон подошёл к куче камней, остановился. Приложил все свои силы, чтобы опрокинуть тачку, но руки не слушались. Настил под ногами пошатнулся, и, ударившись бровью о край тачки, Шастун упал в истоптанную напополам со снегом и мелким камнем землю, кое-где превратившуюся в грязь. Откуда-то сверху крикнули, а парень лежал лицом вниз, чувствуя губами влажность земли. В этот момент всё тело оказалось таким тяжёлым, но испытывало безграничное блаженство от отдыха. Антон не размышлял — просто лежал и не шевелился, размеренно дыша. — Э, фитиль! — крикнул кто-то и, судя по звуку, принялся спускаться с вершины карьера. — С хера ли разлёгся? А ну вставай! — Тох! Вставай! — звал Матвиенко, стоя неподалёку с лопатой. — Шаст, поднимайся! Но Антон не мог. Он царапал ногтем деревяшку у настила. Зрение фокусировалось на маленьких камушках и непонятных узорах, которые вырисовывал истощённый мозг. Пнули в поясницу. Это был всё тот же вредина Сашка. Он зарядил свою винтовку, навис над Антоном, тыкая его носком валенка то в бок, то в поясницу. — Фитиль, чего разлёгся? А ну давай вставай. — Не могу, — проговорил Антон. — Чего не можешь? — Сил нет. Не могу. Сашка засмеялся: — Лёх, слышал? Не может он больше! — Ну отведи его на оправку передохнуть, что ли! — засмеялся Лёха в ответ. — Вставай давай! — в спину упёрлась винтовка. Антон, едва держась, поднялся сначала на четвереньки, потом на колени и только после — встал полностью, с трудом разогнувшись. Чувствовал, как ноги подкашиваются. Глянул на Серого: у того подбородок ходуном ходил, и глаза бешеные, перепуганные. Как будто пытался что-то сказать, прокричать Антону, предупредить его. Сжал лопату своими лапищами — того глядишь — сломается. — Пошёл вперёд, — конвойный стукнул оружием в спину, и Антон, ковыляя, принялся подниматься наверх. Плёлся, шаркая ногами и придерживаясь руками за крупные валуны, спотыкался через шаг, потому что плюсом ко всему камни мешали нормально идти, а Сашка шёл бодро и припеваючи, только и успевал рявкать своё: «Топай!», «Шевелись!», «Живее!». — Куда ведёшь-то, начальник? — Оправиться. Шли недолго. Минуты три, может. Прошлись по снежному бесконечному пласту, портили его ровность своими шагами. Ноги тонули чуть ли не по колено в сугробах. Вскоре вышли к пустынному оврагу, дно которого прилично припорошило снегом. — Куда дальше? — К краю иди. Антон подошёл к краю, посмотрел вниз, оглядел его, навскидку пытаясь придумать удобный способ, чтобы спуститься. — Начальник, так тут резкий обрыв. Вниз-то никак… — Антон обернулся. Саша направил на него ствол винтовки. — А тебе и не нужно, — целился он, — отвернись. Шастун застыл на месте. Смотрел в одну точку — прямо в дуло. — Начальник… — прохрипел Антон, облизывая потрескавшиеся, сухие губы, в которых, казалось, и кровинки не было, — да мне бы на пять минут присесть… — Отворачивайся. Антон отвернулся и закрыл глаза. Впереди — овраг, а за ним — бескрайний колымский лес. Взвыла суровая вьюга. Саша передёрнул затвор мóсинки.
