Летом тридцать восьмого

      Сотня воспоминаний в мечущемся от страха мозгу и голубое небо с заснеженным полем. — Какого хрена тут творится?!       Антон обернулся, а Сашка вздрогнул — чуть случайно на спуск не нажал. — Арсений Сергеевич! — конвойный встал ровно, увидев начальника, ждал, пока тот своим широким шагом доберётся до места событий прямо через сугробы. — Дилетант! Работать отказывается! — Саша, ну мать твою за ногу, — у Попова снова было весёлое расположение духа. Тон его беззаботен и шутлив, а глаза задорно бегали с бледного арестанта на конвойного. — Я иду справиться, как работа продвигается, а ты мне тут всю рабочую силу решил пострелять!       Антон наконец выдохнул. Посмотрел преданными щенячьими глазами в голубые, почти что добрые глаза начальника. Он так улыбался, будто человека не от расстрела спас, а от шуточного поучительного подзатыльника. Ноги стали у парня ватными, а в глазах потемнело: то ли от счастья, то ли оттого, что он не ел уже больше суток. Не выдержал, снова грохнулся и чуть не угодил в овраг. — Шастун! Господи, Саш, держи ты его… — Попов кивнул в сторону Антона. — Тащи его ко мне в кабинет, сам с ним разберусь. — Арсений Сергеич… — конвойный не рыпался, стал говорить чуть тише. Видя настроение начальника, расслабился и начал фамильярничать, — ну он же всё, с концами… Неужели сами не видите? Давайте я его, ну… это самое, — он щёлкнул языком.       Антон краем заложенного уха слушал Сашу, лёжа на холодном снегу, чувствуя, как штаны промокли насквозь. Дрожал всем телом. Его жизнь, и так едва держащаяся на честном слове, сейчас зависела от настроения Попова. Тот помолчал немного. — Глухой? В кабинет его ко мне тащи, — былого веселья как не было, — пока я тебе яйца не отстрелил. — Понял, гражданин начальник! — засуетился Сашка. Убрал винтовку за плечо, подбежал к Шастуну, поднял его одним движением, перекинув руку через плечо. — Повезло тебе, сучка драная, — прокряхтел он. — В следующий раз не повезёт. — Живо! — крикнул Арсений. Начинал беситься, и Саша больше не стал испытывать его терпение. Все втроём пошли в сторону лагеря.       Конвойный весь упыхался: тащить на себе еле живую двухметровую тушу по снегу — задачка не из простых. Сам уже чуть ли не валился с ног, когда они перешли порог кабинета Попова. — Сажай его и возвращайся на пост. — Как прикажете, — кивнул молодой охранник. Пока начальник вешал свою шинель, он успел усадить Антона на стул, чуть не уронив. — Саш, ну какой же ты неуклюжий, — заметил Арсений и пошёл в соседнюю комнату, — всё, иди уже отсюда!       Саша кивнул и наскоро смылся, только пятки сверкали. Яиц лишиться очень не хотелось.       А Антону было категорически всё равно, зачем его сюда притащили. Пытать ли, бить — равнодушно. Он в тепле, он живой. Разве надо чего ещё человеку?       Попов запропастился. Всё гремел чем-то в соседней комнате, пока Антон все силы тратил на то, чтобы ровно держаться и не столкнуться с полом в очередной раз. Минут через пять вернулся начальник. Положил перед Антоном яйцо, посоленный кусок хлеба и поставил гранёный стакан с чаем. — Ешь.       Шастун глянул на начальника неверующе, но соображать даже не думал. Схватил яйцо, принялся жевать его… Даже от скорлупы не очистил. Запил чаем — тот был горячий, вкусный и даже сладкий. Ел судорожно, скрючившись, не успевая воздуха вдохнуть. — Как это тебя так угораздило? — спросил мужчина и сел на своё рабочее место. Сам морщился, наблюдая за Антоном. От интеллигента в мальчишке мало что осталось. Пацан это заметил и чуть поумерил пыл, хоть и хотелось съесть всё как можно быстрее.       Антон пожал плечами. — Время сейчас тяжёлое, понимаешь? — вздохнул мужчина. — Зима суровая, запасов мало, — он достал папироску, зажал её между зубами, оголяя свой белоснежный оскал, и прикурил спичкой. — Мы и сами тут пояса подзатянули.       Парень доел яйцо с хлебом и только чай теперь молча допивал, смотря, как Арсений курит. Чувствовал он себя в разы лучше. — Поэтому сейчас нужно смекалистее быть, разумнее, — Арсений присел чуть боком, закинул ногу на ногу, изящно держал сигарету пальцами. — Согласен со мной, Шастун?       Тот молча кивнул. — Это хорошо… — сидел так красиво, словно граф какой заморский. — Шастун, скажи, сам ты смекалистый?       Голова перестала кружиться. Видимо, сладкий чай помог. — Ну… Не знаю, — выдавил из себя Антон. — Студент же, да, — улыбнулся Попов и смачно затянулся. В нём что-то переменилось вдруг, и он стал рассматривать Антона, будто оценивал. — Ну скажи мне честно: смекалистый?       Шастун обхватил второй рукой стакан, чтобы и её согреть, сделал ещё один глоток и кивнул: — Думаю, что да… — Это хорошо. А то время сейчас тяжёлое, — повторял он своё. — Есть хочется, вещи тёплые нужны… Согласен?       Шастун снова неуверенно кивнул. — Вот и я так думаю… Слушай, какая у тебя там статья, напомни? — нахмурился он неестественно, якобы задумался, вспоминая. — 58-я, гражданин начальник. — А, точно, 58-я, как это я запамятовал… слушай, Шастун, у меня к тебе очень интересное дело есть, — Попов сделал паузу, чтобы прикинуть что-то в голове. — Я тебе предлагаю работу. За неё буду тебя кормить сверх положенного, а то норма-то сейчас… Ну, — он сморщился, посмотрев в глаза Антону, по-свойски, так, будто прекрасно всё понимал, — сам знаешь, какая. Нужно будет ещё чего — спросишь. А я помогу, чем смогу.       Попов закончил, а Антон замер на месте, задумавшись и прикидывая. Звучало всё ровно, гладко и очень даже соблазнительно. Подозрительно только как раз-таки потому, что слишком уж гладко. — А делать-то что надо?       Арсений озвучил обыденно: — Голубком мне будешь. Опыт есть как-никак.       Новостью огрели как прикладом по голове. — Гражданин начальник, — парень пытался уложить всё в голове, но получалось из ряда вон плохо, — я что-то не очень понял…       Арсений засмеялся неискренне: — Не понял он. Слушай, Шастун, идиота мне тут не строй, — глаза загорелись неприкрытым раздражением. — Гражданин начальник… — Думаешь, я про тебя не знаю ничего? Думаешь, не в курсе, за что ты сидишь?       Антон сжал стакан и боязно отодвинулся, заскрипев ножками стула о пол. Неловко поёрзал, не спуская глаз с мужчины. — Повезло тебе, конечно… Иначе даже я бы тебе ничем не помог, — он дёрнул бровями, намекая на суровость ситуации, которая могла бы сложиться. — А так — всё предельно просто: ты приходишь, я тебя трахаю и плачу за это. Как говорится, и волки сыты и овцы целы! Идеальный для тебя расклад, Шастун. — Арсений Сергеевич, да что вы такое говорите, — отчаянно отговаривался Антон. Подставляться за еду — дело крайнее, да к тому же низкое. Но об этом ли речь сейчас шла? Не сдохнуть бы с голодухи. К тому же Попов был привлекателен внешне, изящен. В таких условиях предложение звучало как спасение. Однако взыграли в голове страх, вредность и немного глупости, свойственной молодым принципиальным мальчишкам. — Простите, нет, я не могу.       Попову этот ответ категорически не понравился. Он потушил папироску, выдохнул дым в сторону и сложил пальцы в замок. — Ну вот и чего упираешься, сучий ты выблядок? — эмоции на его лице всегда играли так отчётливо, хоть и не особенно выразительно.       Пальцы рук и ног закололи иголками. — В карцер захотел, а? Так я тебе устрою. Надо будет — на месяц посажу. Будешь жалеть, что не пристрелили там, у оврага. Я тебе, кстати, жизнь спас, ты в курсе? — он отвёл взгляд в сторону, попытался успокоиться, потому что от злости его чуть ли не трясло. — Гражданин начальник… — мямлил Шастун. — Рот закрой, я не договорил, — грубо присёк его мужчина. — Шастун, я тут не шутки шучу. Выбирай: либо подставляешься, либо карцер и расстрел. Буду специально следить, чтобы ты в этом сортире коньки не отбросил, а потом самолично пришибу. Ну как?       Теперь человеком быть не хотелось. Не было никакой необходимости. Выбили, выморозили всё, что было. Если и осталось что-то, то оно умирало, чёрт возьми.       У Шастуна слёзы на глазах навернулись от обиды, хоть он и старался держаться. Судорожно закивал головой. И так всё понятно, хоть и вопрос стоял по-другому. Можно было заметить, насколько хорошо в этой системе работал метод добровольно-принудительного согласия. — Вот и хорошо… Вот и славно.       Антон думал о том, чего стоит человеческая жизнь. Кто-то скажет, что денег, предательства, чьей-то другой жизни или собственного достоинства, гордости или принципов, внутреннего понимания морали. Отрубленной руки, ноги, силы духа или выбора… Да ничего она не стоит. Пшик; бесполезная субстанция; потраченное время, за которое нужно успеть не почить с концами заблаговременно, до уготованного срока. Если он есть, конечно, срок этот. Если, конечно, мы не одиноки и нас есть кому судить. Антон в это не верил. Он хотел верить, что теперь будет сыт и сможет спокойно досидеть свой срок. Такой вот ценой. — Шастун, — позвал начальник. — Я же накормил тебя сегодня, так? Тебе бы расплатиться.       Судить некому, а бог давно умер. По крайней мере, на этой суровой колымской земле. Попов закурил ещё одну. Сел поудобнее, чуть приспустился на стуле и загремел тяжёлой пряжкой армейского ремня. Кивнул Антону головой: — Чего сидишь? Задвижку закрой. И сюда иди.       Антон всё сидел на месте. Ноги с руками окаменели. — Глухой? Живо!       Крик отрезвил. Антон встал на дрожащих ногах, поплёлся к двери, щёлкнул задвижкой. Слышал шуршание одежды позади. Повернулся. Арсений сидел с чуть приспущенными штанами, курил. Вытащил член, расставив ноги широко.       Паренёк подошёл несмело. Боялся и всё ещё плакал от обиды. Ниже пояса решительно не смотрел, в глаза тоже. — Что мне делать? — подрагивающим голосом спросил он. — Что-что… На колени вставай.       Антон встал на колени. Перед глазами только плывущая пелена. — Хорош рыдать, а, — рявкнул Попов, — я же тебя не дерьмо собачье жрать заставляю. Тебе чуть шальную в сердце не пустили сегодня, а ты рыдаешь, потому что член сосать не хочешь? Шастун, да ты мне зад лизать должен. Я тебе жизнь спасаю.       Самое, наверное, обидное, что он был прав.       Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтоб успокоить истерику, накатывающую волнами, как в море. Поза неудобная, коленки болят, ситуация ужасно неловкая, и всё это напоминало больше какой-то страшный ночной кошмар, от которого вот-вот проснёшься. Он утёр слёзы, а Арсений немного свободнее осел. Обхватил ещё мягкий член, начал водить по нему рукой перед лицом Антона, которого иногда ещё мучила редкая судорога и смущала такая близость. Он чуть повернул голову, пытаясь не смотреть, но мужчину это не устраивало: недокуренную сигарету он оставил в пепельнице и второй теперь свободной рукой сжал челюсть паренька, повернул его голову обратно, заставил наклониться. Улыбался даже. Выловил в этом всём приятную атмосферу игры. — Открой рот, — прошептал Арсений. Если бы не сложившаяся ситуация, от этого шёпота пошли бы мурашки по коже. Как бы там ни было, он немного усмирил внутреннюю дрожь. Антон облизал губы и приоткрыл рот. Стало как-то не к месту стыдно за своё физическое состояние, но этого он исправить сейчас никак не мог, а расплачиваться было нужно. — Если я откажусь сейчас, вы меня расстреляете? — Да.       Арсений снова сжал челюсть парня и потянул на себя. Открыл головку, медленно провёл ею по влажным губам. Антон замечал, как твердеет член в его руке. Понадеялся, что инициатива вознаградится, и обхватил его губами, насадился своим ртом, тут же чувствуя вкус. — Вот так…       Попов наконец-то полностью расслабился. Убрал руку с члена, а пальцами провёл по щетинистой грязной щеке паренька и погладил короткие волосы на голове. Антон прикрыл глаза. Стало лучше. Он осторожно, на пробу, взял член глубже. Начал медленно сосать.       Ответом слышал учащавшееся дыхание и редкий довольный хрип, а возбуждение чувствовал во рту. Опасливо положил грязные руки на бёдра, чуть сжал ткань синих форменных брюк, потому что по-другому сидеть неудобно. Боялся, что начальнику это не понравится и он разозлится, но тот почти не отреагировал, по крайней мере негативно — точно.       Можно попробовать отключить голову насовсем и даже получить удовольствие, ведь мужчина был хорош во всех смыслах. Он привлекателен внешне, имел приятный тембр голоса, красивый член и тёплые аккуратные руки. А ещё он умел прикасаться… ласково так. Эти касания не вязались с его отношением к людям. Они путали; они пускали пыль в глаза, заставляли забыться. — Глубже возьми… — прохрипел Попов. Ему тоже достаточно пары движений, чтобы завестись. Такие радости жизни были редки.       Антон послушался. Умений недоставало, потому что опыта не так много, как можно предположить с его былой двойной жизнью. Головка упиралась в глотку, и он отстранился, закашлявшись. — Не могу.       Попов недовольно рыкнул, но ничего не сказал, а Антон продолжал, как умел, совсем недолго: мужчине этого хватило, чтобы вскоре кончить. Он чуть напрягся, надавил на затылок и излился на язык. Антон выпустил член, чувствуя полный рот спермы, и посмотрел наверх. — В ведро, — Арсений стукнул сапогом по железному ведру со всяким мусором и принялся лениво натягивать брюки. Антон сплюнул и скривился. Не особенно это было приятно.       Начальник сидел всё так же. Разомлевший был. — Придёшь сегодня после отбоя. А пока свободен… И да, Шастун… — обратился он, подождал, пока поймает взгляд, — если ты хоть кому-нибудь, хоть одной драной шавке слово вякнешь — я тебе кишки на горло намотаю, понял?       Антон кивнул, поднялся и почти бегом вышел из здания администрации.

***

      Матвиенко чуть с нар не спихнул. Подлетел, как полоумный, с воплями. Весь барак перепугал. — Шаст! Твою мать! — он затряс мирно лежащего парня за плечо, да с такой силой, что голова грозила снова начать кружиться. Внешне, однако, это никак не отразилось. Антон лежал на боку, подложив под голову ладони, и смотрел в стену. — Я думал, тебе кранты!       Он был перепуганный, но в голосе читалось облегчение, даже радость. — Я в порядке, — обыденно ответил Антон. На лице ноль эмоций. — Что с тобой было, Тох? Что с тобой делали? Лица на тебе нет… — Серёга всё тряс за плечо, и это начинало раздражать. — Ничего, я в порядке. — Тох, да тебя же… — Матвиенко подумывал, как бы правильнее слова подобрать, но решил сказать как есть: — Так на расстрел уводят обычно. — А я вот живой. Живее всех живых. — Издевались, да? — сделал Серый вывод. — Нелюди поганые…       Антон решил его не переубеждать. Лежал себе спокойно. Матвиенко же был уставший, злой, вонючий и голодный. Про Антона так нельзя было сказать, и отчасти ему за это было стыдно. Злость же его канула куда-то в пропасть, оборвалась, как ниточка. Потянула за собой всё остальное. Антон устал сражаться за жизнь, особенно сегодня. Какой-то сумасшедший день, где без его воли с ним играли в русскую рулетку. В голове шла неустанная борьба принципов за первенство. Принципов старых и приобретённых новых. Хотя, честно признаться, на этой земле принципы мало у кого были; о принципах не говорили. Говорили о бабах, о хлебе, о том, что очередной зуб выпал, оставив верхнюю челюсть почти пустой, о найденной где-то недокуренной папироске или обглоданных костях от жаренной курицы, выкинутых отобедавшей администрацией. Об этом и велись беседы. О возвышенном и высоконравственном гундели только попы и интеллигенты, но их слушали, как глупых детей, и наскоро затыкали.       Принадлежать кому-то в обмен на жизнь — это ли спасение? Какой-то замкнутый круг получается. Опять же, всё дело в принципах или в отсутствии мозгов. У Антона они были, именно поэтому он сейчас лежал и пытался разобрать происходящее, уложить в своей голове. Сверху давил тот факт, что Попов ему был симпатичен. Не как человек — как мужчина. Как человек Арсений категорически мерзкий и жестокий шантажист, тиран, однако невероятно умный и здраво всё сознающий. Чёрт возьми, он ему жизнь спас сегодня! И тут же обещал смерть за отказ. Была ли его жестокость ответом на жестокость извне — это ещё предстояло узнать. Антон постоянно думал об этом, но после сегодняшних событий совсем запутался. По привычке хотелось видеть лучшее, но лагерь заставлял против воли выпускать иголки в ответ на несправедливость. Да и круглые сутки находясь под мушкой в состоянии крайнего истощения, искать в людях хорошее с каждым днём становится всё сложнее.       Самоуважение пострадало, как от бомбёжки. Только и осталось, что в анус его засунуть, как когда-то посоветовал начальник. Наверное, так и поступали солдаты, которые убивали детей и невинных. Так, скорее всего, поступают следователи, выбивающие признание из полуживых дедов и насилующие женщин. Наверное, и Попов так делал.       Категорически плохое, категорически хорошее — всё туфта, бред сивой кобылы — и всё неважно. Нужно лишь набраться смелости остаться собой и защищать тех, кого любишь. Кто-то поломанный с самого начала, кого-то сломали; у кого-то дети и любимые люди, а кто-то просто потерял остатки былого рассудка, и нельзя их за это винить. Остаётся вопрос: если всё так сложно, какого же чёрта мир продолжает говорить о морали, коли нет её? Блюсти видимость порядка?       Антон плюнул от отчаяния и совсем запутался.       Серёга глянул на него непонимающе. Антон провёл руками по лицу, надеясь, что это поможет огромному клубку из мыслей оставить его голову, и посмотрел на товарища в ответ: — Пошли на улицу выйдем покурим? Пока не пришли считать. — Антону хотелось воздуха. Несмотря на низкую температуру и холод, в бараке пахло затхлостью и вонью. — Пошли. Как раз две папироски сегодня разменял. — На что? — Пару лишних камней поковырял.       Антон кивнул.       Они вышли на улицу. Темно было, но впервые за несколько дней тихо, без ветра. Даже мороз не так сильно ощущался. А вот время было действительно позднее, но конвой что-то не шёл на вечернюю поверку. Издали послышались немелодичные завывания. Опять водку пьют. — Как думаешь, выйдем отсюда живыми? — впервые было такое, чтобы Серый спрашивал что-то подобное. — Не знаю. Не хочу уже ничего загадывать, — и это было правдой. — А что с тобой делали-то? Били? Синяков нет вроде.       На долю секунды Антон даже подумал правду сказать, но припомнил слова начальника и передумал: — Провели воспитательную беседу, — парень усмехнулся невесело, дважды затянувшись. Махорка шла хорошо.       Матвиенко ему не поверил, конечно же. — Воду ты мутишь опять, Шаст. — Он потоптался с ноги на ногу, давая отдых то одной, то другой. — Я вот на тебя смотрю и думаю: не помрёшь ты своей смертью. — Да ладно. — Он помолчал. — Если тебе от этого станет легче — меня действительно вели на расстрел.       Серёга подумал немного. — Чудо какое помогло? — Можно и так сказать.       Матвиенко больше ничего спрашивать не стал, а Шастун подумал, что это действительно было похоже на чудо. Кривое, косое, извращённое, но чудо. Иначе Антон бы сейчас лежал мёртвый в овраге.       Дверь из будки, что по левую сторону от главных ворот, открылась. Оттуда, кутаясь в шинель, вышла тёмная фигура. Некто постоял на пороге недолго. По маленькому зажегшемуся огонёчку у головы было понятно, что он закурил. Когда фигура попала в свет фонаря, стало видно: Попов. — Тох, пошли отсюда к чёрту, — Матвиенко кинул бычок в снег, — а то влетит ещё. — Не влетит. Он ж пьяный, небось, — Антон не боялся, потому что знал: ему бояться рано, ещё не ночь.       Арсений их приметил сразу. Шёл вполне себе ровно, будто совсем трезвый. — А, господа заключённые, — улыбнулся мужчина несвойственной ему улыбкой, — как поживаете? — Живы-здоровы, гражданин начальник, — ответил Матвиенко, хотя сделать это собирался Антон. Но теперь стоял, разглядывая снег под ногами. Успеет ещё на Попова насмотреться. — Славно, славно…       Тот постоял немного, потоптался на месте и пошёл прочь, к административному зданию.       Грань между начальниками и арестантами была не такая уж и ясная. Она стиралась в редкие моменты, а удерживали её лишь наличие оружия у первых и невозможность ответить у вторых. Все знали, что повар их в прошлом сам зэк, паренёк на выдаче — тоже. Мастерскими руководили исключительно зэки, просто особенно рукастые, однако начальство к ним относилось снисходительно, почти как к своим… И ели они лучше. Кто знает, может, вообще все тут одни сплошные враги народа, а корчат из себя чёрт знает что.       Антон с Серёжей вернулись в барак. На поверку к ним так никто и не пришёл, поэтому кто-то спать завалился, кто-то посидел ещё недолго и вскоре тоже лёг. Долго только блатные сидели, всё в карты играли да сигареты курили. Антон силился не заснуть. Когда свалились и зэки, он аккуратно встал, стараясь не разбудить Серого, огляделся по сторонам, чтобы быть уверенным, что его никто не видит, и вышел из барака, скрипнув напоследок дверью. Ночь стояла глубокая. Из постовых и конвоя — никого на улице; вышки пустые. Бежать сейчас — милое дело.       Антон похрустел снегом в сторону административного здания. Попов там, судя по всему, и работал, и жил, и вообще проводил большую часть времени, так что это место можно было бы вполне назвать его квартиркой. В окне у него слабый свет горел. От керосинки, видимо. Антон подошёл, постучал и, услышав разрешение, зашёл внутрь. — Наконец-то, — недовольно проговорил мужчина. Сидел за столом, положив на него ноги крест-накрест. — Извините… На поверку никто не пришёл, поэтому… долго бодрствовали, — объяснился Антон, стоя у двери. — Бодрствовали? Вам, может, ещё часов подбавить? Раз есть силы бодрствовать. — Не надо, гражданин начальник. Пожить тоже хочется. Не только поработать и поспать. — Ладно, проходи, — блестящие глаза выдавали в нём нетрезвость. Стоящая на столе бутылка тоже, — водку будешь?       Шастун думал недолго. Нечего тут думать. Раз предлагают, надо пользоваться. — Буду. — Бери стакан.       Антон взял с полки ещё один гранёный стакан, поставил на стол. Пока начальник наливал ему, сел уже на привычное место, даже позволения не спросив. Они выпили одновременно, а закусывать было нечем. Попов почти не морщился, а вот Антона перекосило знатно. И в голову сразу же дало. Водка эта была не такая, как он в Москве пил. Самодельная, видимо, здешняя. — Как попался-то, дурень? С поличным? — начальника, видимо, на разговоры потянуло. Хорошо бы, чтобы разговорами и закончилось. — Вы это о чём? — О статье. — Нет, гражданин начальник. Не попадался. Пришли, забрали, сказали, что шпион… Там случайность вышла, но этого следствию хватило, — в груди так тепло стало, хорошо. В кабинете тоже было тепло, поэтому сидеть тут оказалось делом особенно приятным, тем более когда ему никто не угрожал, — сказали: если не подпишу признание, то 154-я будет… — Не попадался, значит… — повторил мужчина, не особенно Антона слушая, — ясно. В баню давно водили? — Дня два назад, — пролепетал Антон. Надежды себя не оправдали. И дураку понятно, к чему вопрос. — Чаще будешь ходить. Я распоряжусь, — Арсений поднялся с места, обошёл стол и остановился за спиной Антона. — Встань.       Антон послушался. Начальник близко был, почти в затылок дышал. — Тряпку эту сними, — прозвучал следующий приказ. Антон расстегнул бушлат, кинул его на пол неподалёку. Вдохнул, взялся пальцами за края лёгкой рубахи, которую привёз ещё из дома, но Попов его остановил: — Это не надо. Ты же на скелет похож, у меня не встанет.       Отлегло немного, хоть и обиду пришлось задушить в горле, промолчать. Правда есть правда. В нормальном обществе таких вещей не говорят даже при большом желании, аккуратно разве что, но тут Попов был главным и имел полное право говорить и делать всё, что ему вздумается. Антон почувствовал, как пальцы расправляют края его рубахи, вытаскивая из ватников, забираются под неё. Тёплые руки прикоснулись к бокам. Тощим совсем, нездорово жилистым. Трогать, наверное, тоже не особенно приятно, но главное — не смотреть. Антон чуть дрогнул. Он вспомнил это касание как мимолётный сон, отголосок прошлого. Сейчас это могло быть приятнее, если бы не было боязно. Он всё пытался убедить себя, что бояться нечего.       Арсений это касание продолжал несколько секунд и больше ничего не делал. Только пальцами едва заметно водил по сухой коже. — Нравится? — спросил мужчина. — А какая вам разница-то? — Не дерзи. Спрашиваю — отвечай.       Антон помедлил немного и ответил тихо: — Нравится. — Правда или врёшь, потому что боишься?       Антон молчал. — Ну? — поторопил его Попов, сильнее сдавив кожу. — Правда, — начальник думал, что Антон достаточно умный, чтобы соврать и в этом случае, но он врал только отчасти. Конечно, страх никуда не денешь, но на отсутствие каких-либо удовольствий, помимо короткого сна и скудной пищи, телу хотелось реагировать незамедлительно. Спустя пару коротких прикосновений к истосковавшейся по чужому человеческому теплу коже снова загремела пряжка ремня, а после Попов одной рукой приспустил ватники Антона вместе с бельём и толкнул вперёд. Антон упёрся бёдрами и ладонями в стол. — Нагнись, не стой, как оловянный.       Антон немного нагнулся, пребывая в отвратительном смущении и беспокойстве. — Сильнее.       Нагнулся ещё, но этого снова было недостаточно. — Да твою же мать, — прошипел Арсений сквозь зубы и толкнул в спину, заставив юношу упасть грудью на поверхность. Он зарылся лицом в ткань рукава и закрыл глаза.       С минуту ничего не происходило. Были слышны только звуки движения рукой по плоти и недовольные вздохи. Водка своё забирала, видимо. Но вскоре Шастун почувствовал сильное давление на анус и плавное нарастание боли. Антон не знал, что служило смазкой, но, судя по всему, ни о каком вазелине или хотя бы креме или масле речь и не шла. Влаги было недостаточно, и он сдавленно заскулил, прикусив ткань рубахи, напрягся весь. Сам пытался не зажиматься, а тело как-то инстинктивно пыталось отстраниться от источника боли. — Прости, у меня нет ничего, — произнёс он безразлично. Будто специально хотел обесцветить это важное слово.       Но этого единственного за всё пребывание в лагере извинения хватило, чтобы Антон только лишь скалился и терпел. Арсений входил осторожно, держа парня за талию одной рукой. Растягивало хоть и медленно, но из приятного совсем мало было, и деваться некуда. Пока начальник начинал плавно двигаться, рука его гуляла по спине мальчишки, трепетно и почти чувственно сжимая плечи, шею. Бродила вдоль уродливо выступающего сквозь тонкую ткань позвоночника, невольно задевала острые лопатки.       Всё могло быть хуже. Всё могло быть до одурения мерзко, противно и унизительно, но не было. Облегчённый этой мыслью, Шастун постепенно расслаблялся, чувствовал, что эта связь становится неодносторонней хотя бы в малой степени.       Бессвязное кряхтение и сопение сменились на ритмичные тихие постанывания, которые он всё же пытался сдерживать, а особенно внезапные толчки сопровождались не без удовольствия вырывающимся скулежом. Тело начинало привыкать и реагировать. — Так-то лучше, — прошептал мужчина. Чуть навалился, но не позволяя себе слишком тесного контакта кожи.       Попов не был так груб, как рассчитывал Антон. Он был грубым на словах, однако движения его оказались аккуратными, размеренными и изящными. Юноша в какой-то момент потерялся в своей голове, почувствовал тепло в животе и фантомное ощущение безопасности. И пусть оно было недолгим, но оно было.       Арсению снова не понадобилось много времени, и Антон был отчасти рад и расстроен из-за этого факта. Он только успел привыкнуть к ощущениям, как Попов замер и кончил на выдохе, сжав костлявое бедро.       Пришёл в себя за какие-то несколько секунд и тут же отстранился. Антон так и остался лежать на столе, разочарованный и неудовлетворённый, чувствуя, как по бедру неприятно стекает сперма. — Одевайся.       Да, Антон был расстроен. Уже не напуган или смущён, а именно расстроен, что всё именно так. Он нехотя поднялся, почувствовав, как затекла от долгого напряжения поясница, и выпрямился, поморщившись. Наскоро натянул бельё и ватники, сразу же заправив в них рубаху. Поёрзал немного бёдрами, сжал ткань с внутренней стороны и вытер бедро, насколько хватило ловкости.       Попов оглядел его, встав у полки. Взял оттуда пачку папиросок, кинул Антону в качестве платы. Тот словить не успел, и пачка упала на пол. Антон поднял её, тут же спрятал в карман. — Видок у тебя, конечно… — мужчина облокотился о стену. Сам выглядел с иголочки, будто с минуту назад ничего и не было: глаза только блестели да лёгкая испарина на лбу. — Сами виноваты, — вырвалась у юноши проскользнувшая шальная мысль.       Арсений вытаращился на него, не ожидав такой дерзости: — Шастун, ты бы язык прикусил. Я в любой момент могу передумать, — скрестил ноги, стоял так красиво, хоть портрет пиши. Угрожал по обыкновению, но совсем без злобы, и Антон чувствовал, что теперь может позволить себе немногим больше. — А мне терять уже нечего, — бравость возникла прямо из ниоткуда. Может, потому что едва возникшее возбуждение никуда не делось и хоть какой-то выход для себя просило или же недавно выпитая водка заставила чертей шептать всякое. — Рот закрой, — только после этой простой, но чётко сказанной фразы Антон угомонился. — Не надо мне зубы показывать, мои острее будут. Или ты решил, что раз под меня ложишься, то всё дозволено? Так ты ошибся.       Шастун насупился весь, прикусил щёку. Сложил руки перед собой, как школьник, кривил пальцы рука в руке и злился, что его опять приструнили и пристыдили. — Мы с тобой не на равных и никогда таковыми не будем. Делай, что говорю, и тогда спокойно досидишь свой срок, домой вернёшься живым. Понял? — Понял. — Не слышу! — повысил мужчина голос. — Понял, гражданин начальник, — ответил Антон громче. — Свободен. Как нужен будешь, я тебя вызову.       Антон поднял свой бушлат с пола, укутался в него. Глянул напоследок на начальника: красивый, скот, и ничего с этим не сделаешь. Парень вышел и пошёл обратно к бараку. Ветер успел завыть. Холодно, мерзко. Очень хотелось вернуться, потому что у Попова тепло, сухо и есть еда и даже ещё раз потерпеть проблемой не станет. Наверное, свыкнуться с этим можно. А то, что больно, так это первое время. Ко всему привыкнет — это точно. Осталось придумать, как перед Матвиенко оправдываться… И надо ли. Может, эта маленькая жертва поможет и ему. Нельзя же самому жировать, а его кинуть.       Голод снова начал досаждать, но не так сильно, как это было в последние недели. Антон ждал завтрашний день, потому что стало вдруг интересно, что он ему принесёт.