Летом тридцать восьмого

      Жить стало легко и складно. По здешним, конечно же, меркам. Хлеб да соль можно было получить дважды и даже лишнюю тарелку супа в придачу, если имелась возможность втихаря отобедать, пока никто не видит, а Арсений даст распоряжение. Иногда Попов кормил сам: тем, что было в его квартирке, да вот только перед этим нужно было на коленях постоять или задницей расплатиться. По гордости это било первые пару раз, когда Попов брал его у себя в кабинете ночами или даже днём — под предлогом срочного вызова, на которые Серёга с поднятыми в удивлении бровями спрашивал: «Чего? Опять?!».       Неизменно пьяный, неизменно пасло от начальника водкой — вечерами сильнее, а днём едва ощутимо: можно было учуять, только если встать достаточно близко, а Арсений любил нагло нарушать личное пространство. Не в удовольствие себе, только чтобы покрасоваться и показаться суровым и давящим. Работало ведь.       Приходилось подолгу ждать, прежде чем он в себя придёт и начнёт что-то делать, потому что каждый раз водка работала одинаково, и Антона это расстраивало отчасти, заставляло сомневаться в себе и в своей былой привлекательности, а не в здоровой мужской силе начальника. Шастун даже предложил помочь один раз, да пожалел: Попов сразу рот заткнул и пригрозил наганом, будто мальчишка нагло посягнул на его достоинство.       На удивление даже всё это не делало из начальника среднестатистического пьянчужку, коими были некоторые конвоиры, к примеру, которые сразу теряли весь свой горделивый вид и превращались в жалких сопляков и туповатых мужичков, которые и стоять-то ровно не в состоянии. А вот гордый стан Арсения Сергеевича ничто не умаляло, твёрдость решений — тоже. Он всегда был трезв мозгами и сосредоточен, а алкоголь лишь придавал какой-то расслабленности его манерам, лёгкости, во всяком случае в плане его обязанностей и общения с подчинёнными. С ним можно было говорить в такие моменты, но только до первого непонравившегося слова. Чуть что — грозил расстрелом. Со временем это даже пугать перестало, но слишком уж перегибать палку парень не спешил. Мало ли что.       Скоро Антон уже умел различать настроения начальника, знал, как с ним говорить и что ему нужно. А нужно было немного совсем. Всегда одно и то же место, одни и те же действия и та же поза. Эти когда-то пугающие мероприятия скоро превратились в рутину. Он не требовал половых изысков: тут в этом плане, оказывается, никто особо бурным воображением не отличался, лишь бы в любую подвернувшуюся дырку член сунуть да кончить поскорее.       Местами в глазах Арсения отливало человечностью, нежностью, кое-где добротой, разве что извращённой, покорёженной. Рыдать хотелось от такой доброты, но куда деваться? Отрабатывать таким образом было в разы проще, чем целый рабочий день на шахте, хотя эти обязанности не взаимозаменялись: просто к рабочим дням теперь несколько раз в неделю прибавлялись рабочие ночи. Недолгие, по часу максимум. А за ту плату, что ему давали, — оно того стоило.       Арсений несколько раз спрашивал, что Антону нужно помимо еды. Антон сначала боялся просить, конфузился и бурчал себе под нос, что не знает, что подумает, вызывая этим раздражение у Попова, потому что, кроме него, тут комедию больше никто не ломал, а потом смелел понемногу и стал просить сигареты, сгущёнку, сахар, тёплые носки или новую пару сапог взамен износившимся старым и всё то, что не вызовет слишком много подозрений у других зэков. Эти подачки спасали настолько, что можно было уставать как собака, но при этом со смены возвращаться живым, без отмороженных пальцев и полуобморочного состояния.       Серёга вопросов особо не задавал, потому что Антон с ним обязательно всем делился. Хлебом чаще или тем, что можно было спрятать и принести. Один раз целую банку сгущёнки принёс, и у Матвиенко глаза загорелись, как у ребёнка. Серый был рад такому раскладу. Поглядывал, правда, исподлобья. Наверное, догадывался, что дело нечистое, но кто жалуется, когда кормят, да ещё и за просто так? Антон считал, что расплачивается за все те разы, что Серёга ему жизнь спас. Ну и чисто по-человечески. Даже если бы не спасал — они же товарищи всё-таки.       Попов никогда не шёл на компромиссы, не слушал и не слышал. Его слово — закон в любом случае — и отказать ему нельзя, но у него было обязательное правило: услышать согласие, даже если оно добыто под угрозой карцера или расстрела. Опять-таки его любимое добровольно-принудительное. Однако физического насилия, помимо особенно резких движений с его стороны, никакого не было, более того, в касаниях он был мягок и осторожен. Когда же доходило до дела, то становился как бездушный болванчик. Животное, которому только и нужно было, что механически свои потребности удовлетворить. Антон будто понимал внутренне, что дело тут непростое, потому что веяло от этой животности притворством. Так хотелось пробиться сквозь него, увидеть, что под ним, но Попов оказался тем ещё твердолобым бараном. Всё смотрел своими холодными глазами в упор угрожающе и тыкал дулом револьвера, стоило Антону намекнуть на чувственность, которой ему так не хватало хотя бы для разнообразия.       Всё чаще постоянное пьянство начальника начинало тревожить. Оно никак не отражалось на его способности выполнять поручения или организовывать машины в посёлок, отписываться по нормам и контролировать прибывшие этапы, в общем — блюсти порядок. Оно отражалось на его внутреннем свечении, надежде, которая иногда проблёскивала, в его жёстком взгляде. Стоило ли говорить, что Антон понемногу начинал беспокоиться? «С чего бы это?» — думал он про себя, и мысли эти закидывал куда подальше в черепную коробку. Попов становился всё более поникшим, безэмоциональным, даже шутки свои острые отпускал всё реже, а иголки выпускал только в случае покушения мальчишеского неравнодушия на его железный непробиваемый панцирь.       В один из вечеров, перед выходным днём, Арсений снова его вызвал. Антон пришёл в повеленное ему время, постучал, но ответа не услышал. Решил не медлить и не светить лишний раз на пороге и зашёл без спросу.       В кабинете никого не было. На спинку стула небрежно накинута гимнастёрка, на столе фуражка, а кругом тишина и темнота. Он потупился немного, покрутился на месте, осмотрелся. — Гражданин начальник? — позвал Антон неуверенно. — Проходи, — послышалось из дальней комнаты.       Он не понял, разрешили ли ему просто войти или пригласили в ту самую комнату, в которой Антон ещё не был ни разу, но всё же решил рискнуть. Дверь туда была приоткрыта; виднелся бледный, бегающий по полу волнами свет. Антон подошёл, заскрипел ею, открыв пошире, и заглянул внутрь. Убранство ещё более домашнее, чем сам кабинет. Будто в другой мир попадаешь. Помещение узенькое совсем, уходящее в левую сторону — едва ли двое в нём без труда разойдутся. По одной стороне почти пустой буфет, за ним тумба со стоящими на ней керосинкой, чайничком и ещё кое-какой металлической посудой, а следом — в конце комнаты — кривая шконка, на которой сидел Попов, сложившись чуть ли не пополам. По другой стоял ободранный короткий диван, взявшийся тут непонятно вообще откуда, маленький столик и уже рядом с кроватью Попова стол побольше с самоваром на нём, горящей керосинкой и бутылкой водки. Хламу кругом много вроде статуэток деревянных, непонятных картин и фотографий, мятой ржавой посуды. Наверное, это и придавало помещению такой домашний вид.       Начальник сидел, держась за голову, упёр локти в коленки. В одной майке только, брюках и неизменных кирзовых сапогах. Покачивался так, будто вот-вот свалится. — Вам плохо? Мне позвать медсестру? — тихо спросил Антон, потому что лицо мужчины, насколько можно было судить по профилю в тени, было невероятно страдающим, болезненным.       Арсений немного помолчал, поморщился: — Закрыл за собой? — языком еле ворочал. Опять пьяный. — Закрыл.       Больше на фразы начальник не расщедрился. Махнул головой, мол, проходи. Антон прошёл внутрь, ещё пооглядывался ради интереса, встал около дивана. У окошка, над столом, чуть пошатывалась узорная занавеска, а с улицы были слышны завывания ветра. — Садись, чего встал, — проговорил Попов. Таким простым был сейчас, без напускного высокомерия, которое всегда пытался показывать в открытую, чтобы люди соблюдали субординацию.       Антон скромно присел на край. Оглядел мужчину: в спутанных чёрных волосах, которые он всё сжимал и лохматил пальцами, проглядывала совсем редкая седина; глаза в тени — никаких эмоций толком не разглядишь; и руки с голыми плечами, усыпанные родинками. Он никогда не раздевался во время секса. Всегда оставался в одежде, даже брюки толком не снимал. А тут — тонкая майка, через которую можно было оглядеть подробнее формы его тела: худой сам, но крупнее Антона, и за счёт этого выглядел более чем здоровым. Складный до невозможности, это даже сидя без проблем можно разглядеть. На шее висел крестик на верёвочке. — Вы верующий? — Что? — он снова сморщился и выпрямился, наконец отняв руки от головы: снова уставший, с огромными синяками под глазами и будто бы смятым лицом. — Крестик, — Антон указал пальцем. — Не твоё дело, — и снова этот звериный взгляд и раздражённый тон. Никак не позволял лезть в своё личное и сокровенное. — Ты сюда ходишь, не чтобы вопросы задавать.       Антон вздохнул. Именно сейчас захотелось пробиться сквозь эту толстую грубую кожу, когда у него, Антона, появились силы, а начальник сидел весь такой поникший, живой и настоящий в таких непривычных обстановке и виде. — Мне просто интересно.       Арсений снова долго молчал. Откинулся спиной на стену, упёрся локтями в мягкое покрывало. Глянул на Антона сквозь полуприкрытые веки, слегка голову откинул. В глазах мутный взор, прямо как в болоте, в самой его густой пучине. Будто подмешали в них что-то опасное, чёрное и блестящее. Красивый до невозможности. У Шастуна на душе потеплело и сердце забилось быстрее. Улыбка поползла как-то сама собой, неконтролируемо, но он всеми силами попытался её сдержать. Неловко потёр рот, отчего улыбка только сильнее начала проступать. Закусил щёку — полегчало немного. — Верующий, — ответил Арсений. — И прямо в Бога верите? — спросил Антон. Взял себя в руки, потому что такую возможность просто поговорить не мог упустить. — Верю… Только в Бога и верю. Ну а ты? — Не знаю, — пожал Антон плечами, — скорее нет, чем да.       Арсений кивнул и глянул в окно. Так и замер. Антон всё скользил взглядом по нему, тихо вздыхал. Чувствовал, что в голове рождается новая мысль, которую нужно будет обдумать позже. Силы и время на подумать теперь были.       А Арсений, вероятно, потонул у себя в голове. Не спускал взгляда с окна. Мысли его сейчас были там, на воле, подхватывала их воющая вьюга и плотный, как стена, снег. В глазах легко отливал свет керосинки. Он опомнился только минуты через три. Помотал головой, как гусь, стряхивающий с себя капли воды, выпрямился, кряхтя, и встал с кровати. Его чуть шатнуло, и пришлось за стол удержаться. Принялся тереть глаза пальцами, надеясь, что это приведёт опьяневшее сознание в чувство. — Вам помочь чем-нибудь?       Вопрос остался без ответа. Мутный Попов был до ужаса. Постоял, проморгался, пришёл в себя, спрятал руки в карманы брюк и снова глянул в окно. Опять мысль его отвлекла. Постоял так тоже совсем чуть-чуть и гуляющей задумчивой походкой прошаркал к Антону, встал над ним. Смотрел сверху вниз, и это пугало. — Поворачивайся.       Снова старый сценарий. — Хотите, я сам сегодня? Вы выглядите… — Поворачивайся, я сказал, — повысил он голос. Никогда не терпел пререканий.       Антон повернулся, приспустил штаны с бельём, опёрся рукой о спинку дивана, а на вторую скучающе положил подбородок. Оргазмы у него были в совсем редких случаях, поэтому всё, что он мог, — просто надеяться, что Попов кончит быстро и можно будет поскорее уйти спать. Правда, на этот раз Антон ждал совсем долго. Мужчина сзади шумно сопел, рычал, злился. Даже пальцем Шастуна не коснулся. Было слышно, как он пытается привести себя в чувство, но член никак не реагировал на его движения. Вид костлявой задницы, видимо, тоже не особенно помогал. Организм бунтовал против него, и Попов от этого злился ещё сильнее. — Да твою мать… — он остервенело дрочил свой член, но это никак не помогало. — Сука, — выругался начальник, отвернулся и пошёл обратно к кровати, по пути гремя пряжкой, — пошёл отсюда к чёртовой матери! — заорал он на Антона, срывая на нём всю злобу.       Тот обернулся на Арсения, понаблюдал за ним, встал. Всё смотрел, немного удивившись, медленно натягивая штаны обратно. Обычно начальник всегда заканчивал, не давал Антону приходить просто так. Попов никак не мог штаны себе застегнуть, потому что руки тряслись. Дёрганный был, сердитый, фыркал, как злой ёж, но опасным сейчас совершенно не выглядел. — Может, вы позволите мне помочь?.. — несмело спросил парень. Ужасно рисковал и знал, чем обычно такие просьбы заканчиваются, но сейчас к начальнику испытывал только неожиданную нежность и сочувствие. Будто действительно разглядел в нём человека. — Я по два раза не повторяю… — угрожающе предупредил мужчина, стоя к нему спиной. — Пожалуйста, — Антон хотел сказать, что, возможно, ему стоит пить чуть меньше, но тогда точно получил бы пулю, — если что, я сразу уйду.       Попов снова шумно, злобно вздохнул. Либо выгонит и больше не пустит, либо…       Арсений снова потёр руками лицо. Никакущий был. — Ладно, — произнёс он так, будто не верил в желание и способности Антона, и оставил в покое штаны. Плюхнулся на свою кровать в ту же позу, что сидел ранее, и уставился на Антона, сидя крайне нелицеприятно с расстёгнутыми штанами. — Помогай.       Антон подошёл несмело, опустился на колени у кровати, слишком резвый и обрадованный тем, что ему позволили. Был рад разглядывать начальника настолько близко. Такие у него руки красивые. Хоть и худые, всё равно видно, что сильные. Особенно запоминались изящные запястья и кисти, к которым хотелось прикоснуться и бесконечно долго целовать.       Возникло ощущение, что он сейчас совсем не в лагере и что начальник ему вовсе и не начальник. И что ночь будет длинной и приятной.       Антон несмело наклонился, коснулся майки. Под касанием пальцев живот дрогнул, и Арсений перехватил руку за запястье. — Ты что делаешь? — Помогаю… — А без этого никак? — Арсений Сергеевич, — обратился Антон, впервые проигнорировав субординацию, — вы в любой момент можете достать свой наган и прострелить мне голову, если захотите. Поэтому просто позвольте мне сделать хоть что-то, ладно?       Честно, по-доброму, без задней мысли. Просто потому что по-другому надоело.       Арсений осел, угомонился, но всё ещё был напряжён. Вперился взглядом и не отпускал, а пальцами сильнее сжал покрывало.       Шастун продолжил. Аккуратно, как будто руку его ему могли запросто откусить или отрубить, приподнял майку, забравшись под неё одними пальцами, обнажив белую, тоже всю в родинках кожу. Наклонился низко и прикоснулся губами, чуть провёл носом. Осторожно, бережно. Внутри всё загорелось от этого простого касания. Он целовал низ живота, едва касаясь губами, чувствуя, как с каждым новым поцелуем это действо становится всё более желанным. Как хочется сделать больше, ощущать сильнее.       Попов заметно задышал чаще, и Антон позволил себе стать чуть смелее. Приспустил с мужчины брюки вместе с бельём ниже колен, устроился удобнее. Ласкал пальцами бедра, не оставляя их без внимания губ. Чуть поднимался к бокам — и снова вниз, продолжая оставлять влажные следы повсюду. Особенно сильное настораживающее напряжение от чужого тела ощущал, когда проводил языком, но Попов на удивление не протестовал. Когда юноша спустился к внутренней стороне бедра и случайно коснулся носом яиц, почувствовал, что это действительно помогает. Принялся целовать развязнее, специально задевал член то щекой, то носом, водил губами у самого основания. Распалялся сам весь.       Мужчина сглотнул. Отпустил настрадавшееся покрывало и положил руку на затылок мальчишки, чуть погладив. — Тебе это нравится, наверное, даже больше моего, — усмехнулся он. Антон от этой фразы покраснел и сжал ноги, почувствовав плотный узел возбуждения в паху, мельком глянул наверх. Арсений разглядывал его: внимательно, заинтересованно. Будто увидел что-то новое, ранее ему невиданное. Черти в его глазах плясали.       У Шастуна же стало всё как в тумане. Будто водочный дурман и на него напал. Открыл рот, обхватил губами головку, принялся посасывать поступательно, смотря в глаза. Чувствовал во рту горечь и слизывал её языком. На начальника это сразу подействовало, и большего он сделать не дал. Рывком перехватил мальчишку не особенно ловко. Валился набок, едва держась, придавливал собою, но наконец смог встать. Дёрнул за предплечье и уткнул лицом в мягкое покрывало. Антон потонул в нём носом, потому что снизу ещё, кажется, одеяло или мягкая перина, а то и всё разом. Не то что в бараке. Почти как дома. От белья пахло природным, животным запахом напополам с мылом и запахом человеческого тела. Давление на пояснице от руки ощущалось как безопасность. Подумать он не успел — почувствовал член внутри и несдержанно застонал. Даже позже не опомнился, потому что Попов начал двигаться сразу, разгоняя резкими толчками истому от живота по всему телу до самых кончиков пальцев рук и ног.       Голова блаженно пустая, а душа полная, как бочонок с мёдом, по самые края. В кои-то веки испытывал удовольствие. Хоть и грубо, но так блаженно, до искр в глазах. Чужие сильные руки не позволяли себе больше, чем сжимать его костлявые бока и бёдра, но этого было достаточно, чтобы сотню раз подряд пообещать себе добиться большего. Он стонал искренне, от удовольствия. Изо рта рвались не болезненное кряхтение и сдавленные писки, которые он обычно пытался утопить в сгибе руки, а самые настоящие сладостные всхлипы и вздохи — всё было слышно слишком очевидно.       Опомнился, только когда на рот легла ладонь и плотно прижалась к губам. — Всю зону мне побудишь, — сбивчиво проговорил Арсений. Не со зла, с весельем.       Антон положил свою руку сверху. Не хотел, чтобы её убрали. Огладил чужие пальцы своими. Ноги у него сползали, колени затекли. Было ужасно неудобно, но так плевать. Горячо, тягуче внутри.       Оргазм наступил неожиданно. Антон зажмурился, выгнулся до боли в лопатках и сдавленно, сладко простонал в чужую ладонь. Плавно изогнулся и замер, будто не веря, будто это последнее, чего он ждал. Повертел головой, снял руку начальника со рта.       Отдышался немного и тихо проговорил: — Простите, я вам покрывало, кажется, испачкал… — Расплатишься… как обычно.       Попов продолжил, но и ему много времени после этого не нужно было. Кончил спустя минуту.       Навалился своим торсом на Антона, прижался вспотевшим лбом к плечу и размеренно дышал. Мальчишка даже шевельнуться не решался. Очень уж эта ситуация была тёплой, интимной.       Арсений несильно пихнул Антона, чтобы лечь на кровать, огибая собой пятно, оставленное разгорячившимся юношей. Развалился, положил руку на лоб и прикрыл глаза.       Шастун же, чувствуя, как трясутся ноги, всё-таки опустился, не в силах удержаться, и сел рядом. Пытался выровнять дыхание и мог бы даже назвать себя счастливым, а ещё ошеломлённым, потому что есть определённый прогресс. То, что начальник не протестовал, уже было хорошо… Кто знает, каким он будет, когда перестанет расценивать Антона как опасность для своего необъятного эго и непреклонной репутации жестокого тирана. Парень всё смотрел на ровно вздымающуюся грудь Арсения, цеплял взглядом каждый участок его кожи. — Ты чего? — М-м? — Антон опомнился и понял, что Арсений его взгляд заметил. Подложил руку под голову и хитро улыбался, будто уличил в чём-то постыдном. — Чего смотришь, говорю?       Антон смутился, но решил дурака больше не валять. — Вы красивый, — сказал он обыденно, как факт, — гражданин начальник. — И к чему ты это говоришь? — Просто… — неопределённого ответил юноша.       Арсений прочистил горло, прикрыл глаза. — Шастун, чего ты добиваешься? — Да ничего. Я же просто сказал.       Такая мелочь, а от стройного, расслабленно лежащего тела опять начала исходить ощущаемая физически агрессия. — Шастун, не забывай своё место, а. И не забывай, что я тебе плачу за то, что ты делаешь, — как и не было ничего. Снова свою непробиваемую броню надел и маску напялил. — Мы с тобой не друзья и не любовники. Так что оставь свои комплименты при себе, — язык у него заплетался немного и притормаживал скорость фраз, делая их менее суровыми, чем сам того хотел Арсений. — Это у вас вместо «спасибо», да? — Шастун опустил голову. Смотрел на протёртые половицы, шаркал носком по одной. Чувствовал себя обиженным и оскорблённым. Ждал чего-то негласно, а получил всё то же самое и сам же из-за этого расстроился, как дурак. — Вместо «спасибо» тот факт, что ты живой. — Знаете, Арсений Сергеевич, в таком случае пристрелите уже сразу, ладно? — глянул на Попова, а у самого глаза блестят. — Тычете мне этим каждый день. Ну что я вам сделаю? Неужели вам так принципиально, чтобы я вас боялся? И так каждый день как последний и непонятно, доживёшь до вечера или нет, — прорвало его, и не мог уже остановиться. — Думаете, что я расскажу кому-то? Да кому я расскажу? Если кто-нибудь узнает, меня самого первым же делом зарежут ночью или… — он запнулся и не закончил, — зачем мне это, ну сами посудите! — он шмыгнул носом и силился не плакать, хотя голос дрожал. Так глупо чувствовал себя. — Что вы там своей водкой всё заливаете? Я же вижу, что вы другим можете быть, так зачем это всё? — он немного успокоился и снова взгляд отвёл. — Можно ведь по-другому. Со мной хотя бы. Что я вам сделаю-то…       Арсений ничего не ответил. Молча смотрел на него с неясными эмоциями на лице, размеренно дышал. Теперь покрылся своим чёртовым панцирем ещё сильнее, что даже злость наружу не выпускал.       А вот Антон разозлился и почувствовал такую простую ребяческую обиду в груди. Ребяческую оттого, что он старается, он по-доброму, а в ответ — ничего. Сжал челюсти, сорвался с места и пошёл на выход. — Шастун! Вернулся немедленно! — заорал начальник, привстав на локтях. — Вернись на место, сукин сын, иначе стрелять буду, — процедил сквозь зубы.       Антон остановился у самой двери и обернулся. — Да бога ради, — развёл он руками, будто готовый к этому, и глянул мельком на висящий ремень с кобурой на спинке стула. — Стреляйте. Покончите с этим побыстрее — и дело с концом.       Подождал немного. Не знал, что будет дальше. Но Попов продолжал лежать в той же позе, не двигаясь. Смотрел волком. Антон почувствовал свою победу и был этому безмерно рад. — Как хотите, гражданин начальник. Ваше право.       Выбежал из квартиры, даже дверью хлопнул громко, чтоб уж наверняка. Только когда до барака дошёл и остудился, понял, каких глупостей натворил.       Себе же все шансы на выживание только что перечеркнул собственными руками.       Антон тихонько зашёл в барак. Попытался искать не особо скрипящие доски, чтобы никого не разбудить. Подошёл к своему месту, поёжился от холода и прилёг, выдохнув всю злость и обиду. — Тох, что за хуйня? — прошептал Серый. Не спал, оказывается. У Антона сердце в пятки провалилось. — В смысле? — Ну ты же от Попова. Что ты там у него пропадаешь всё? — спросил с подозрением. — Завтра расскажу, — парень накрылся жёстким пледом, который ни капли от холода не спасал. Даже бушлат снимать не стал. Последний зимний месяц был суров собой. — А сейчас что? — А сейчас я устал и хочу спать.       Серый замолчал. Теперь, когда у Антона голова под завязку всякими разными мыслями была забита, сон совсем ушёл. — Ты теперь поповская подстилка?       Шастун не совсем понял значения слова «подстилка», поэтому постарался ответить осторожно и себя не выдать: — Чего подстилка-то… Просто некоторые поручения выполняю. — Ясно… — пренебрежительно ответил Матвиенко. — Чего тебе там ясно? — Антон даже вынырнул из своего кокона и чуть обернулся на товарища. Терпеть ненавидел это высокомерное «ясно». — Говорил же я тебе: хреновый он человек, а ты куда полез? Нельзя с ним по-хорошему. Тебе просто повезло, что он никого сам не стрелял в твоё время. А вот в моё кучу людей перестрелял ни за что, — в голосе его была обида и разочарование, — не знаю, что ты там делаешь… стучишь или ещё чего — заканчивай с этим как-то, иначе в живых точно не останешься, он сам тебя пришибёт, опомниться не успеешь.       А начальник-то утверждал обратное. — Мы с голоду не дохнем только благодаря ему, между прочим. И ты, скотина, тоже, — Антону стало обидно тоже, а ещё ужасно стыдно. Метался меж двух огней, пытался выбрать правильную дорогу и не понимал, кому нужно верить. — А сейчас лежишь и говном его поливаешь. — Мужики, ну хорош кости перемывать, спать охота, — прохрипел кто-то сверху.       Антон пыл остудил. Злился и на Попова, и на Матвиенко ужасно. И перед обоими было стыдно. Хоть самолично под пулю бросайся — проще будет. Но дело в том, что придётся ему, видимо, послушать Матвиенко. Начальник-то теперь на порог не пустит — и это в лучшем случае. В голове собственные сказанные фразы врезались в мозг и заставляли корчиться и краснеть. Устроил перед начальником цирк-шапито какой-то. И главное, с чего: обидно ему, видите ли, стало, что с ним как-то не так обращаются! «Какие же глупости несусветные» — подумал про себя Антон и зарылся под покрывало с головой, грел пальцы дыханием.       Серый больше ничего не сказал. Обиделся, наверное, и больше разговаривать не будет. Будто услышав эти мысли, Матвиенко тихонько прохрипел: — Ты решай, на чьей ты стороне, Шаст. Сучка ты административная и стучать будешь по первому велению Попова, защищать его, как шавка, или всё-таки с нами, с людьми. Решай.       После этого он отвернулся, давая понять, что разговор на этом окончен. Вскоре захрапел. А Антон частично обрадовался выводам Серёжи, но потом понял, что от этого не легче.       Опять голова была забита всякой дурью, опять нужно было решать нерешаемые вопросы. Хотя что уж тут решать, когда и выбора-то не оставили. Сам себе не оставил и ужасно стыдился сказанных слов. С другой стороны — начальник ведь не выстрелил. Он не стрелял каждый раз, когда легко мог это сделать. Тогда, если судить по рассказам Серёги, почему он этого не делал? Неужели так сложно было тут найти себе какого-нибудь молодого мальчишку для этих целей, что Попову приходилось беречь Антона «на чёрный день», так сказать? Можно было спросить об этом у самого Попова, но ведь не ответит. Шастун отчаянно пытался понять свои эмоции и спросить себя, ради чего он всё это делает. Зачем, почему, дорога ли ему жизнь; и главное — почему он так отчаянно ищет расположения у настоящего садиста и убийцы, как все тут кругом утверждают. Подлизаться ради подачек, из страха умереть или потому, что хотел увидеть что-то настоящее? Потому что привык, что человек не безнадёжен, потому что чувствует себя способным достучаться… Потому что скучал по нежности и заботе и требует её в отчаянных попытках вернуть частичку нормальности в эту изуродованную новую реальность.       В себе бы разобраться и понять, что за монстра породил в юношеском сердце лагерь, ради чего и на что он теперь готов идти дальше.

***

      Сон приходил теперь с трудом даже с учётом той же усталости. Дни шли всё так же, вот только Матвиенко теперь был хмурый постоянно и не звал курить на перерывах. Разговаривал как-то неохотно. А больше-то Антон ни с кем и не общался толком. Без вечного присмотра Серёги чувствовал себя теперь как на мушке постоянно, будто вот-вот набросятся и зарежут. Но никто вроде не набрасывался и даже косо не смотрел. Тоскливо только стало совсем. Серый — хороший друг, как ни крути, и его очень не хватало.       Шастун пытался несколько раз заговорить с ним, но тот всё отнекивался, уходил от разговора. Даже не заметил, что Антона перестали вызывать и еду больше не дают. Начальник ни разу не вызвал за последние несколько недель, ничего не просил сделать. Появлялся на работах иногда, на разводах, как обычно, сталкивался с Антоном взглядом, но будто не замечал его. Наверное, это было хорошей новостью. Убивать-то, получается, не хочет.       «Тоже, видимо, обиделся», — подумал Шастун и улыбнулся, врезая ржавую лопату в начинавшую потихоньку оттаивать землю. Так это было по-человечески. Можно, наверное, было прийти без спросу, извиниться, но Попов ведь подумает, что это из-за еды, и станет вредничать. Да и вольный это метод какой-то, глуповатый, как в детском саду, ей-богу. А может, Антону просто неловко было.       Часть корысти в этом была. Ведь что правда, то правда: снова начались головокружения из-за голодухи и слабость в руках и ногах. От мороза он не так сильно страдал, потому что Попов не забирал те вещи, которые дал когда-то по просьбе Антона. — Чего лыбишься, фитиль? — опасно спросил Сашка, конвоир. Своими такими фразами он начинал издеваться и не отставал ещё очень долго, пока не надоест. Иногда доходило до совсем страшных вещей, и Антон от них часто страдал, особенно после того случая у оврага. Взъелся на него этот говнюк и проходу не давал, издевался да подшучивал вечно. — Извини, начальник, анекдот смешной вспомнил, — по-простому ответил Антон. Научился уже разговаривать с такими. — Ну, расскажи, что ли, анекдот-то, — шмыгнул Сашка в ответ. Пихнул прикладом в бок, заставив пошатнуться, и встал над душой. Антон глубоко вдохнул и выпрямился. Солнце в глаза светило совсем тёплое, обнимало, грело своими лучами. И, если бы не мороз, можно было бы расстегнуться и погреться на нём, подставляя бледное измученное лицо и тело.       Шастун жмурился, и из-за этого казалось ещё сильнее, что он улыбается. Живой солнечный мальчик, которому жизнь преподнесла не лучший свой подарок. — Ну, слушай, начальник… — начал Антон. Опёрся рукой на лопату, расслабился. — Сидят, значит, два мужика в камере. Один у другого спрашивает: «Слыш, какой у тебя срок?» Второй ему отвечает: «Двадцать пять». Первый опять спрашивает: «За что?» Второй: «Да ни за что», — Шастун сделал театральную паузу, утёр варежкой воду, текущую из носа, и закончил: — А первый ему и говорит: «Врёшь. Ни за что десять дают».       Тишина будто на всей рабочей зоне повисла. Кто-то наступил ботинком в грязь, и этот хлюпающий мерзкий звук раздался так громко, словно действительно больше в этом месте ничего не осталось. Все, кто рядом стоял, пооглядывались на Антона, а тот смело и радостно смотрел в глаза Саше. Довольный был, думал, что, наверное, шутка очень понравилась. В голове так хорошо, светло, ещё и солнышко греет тепло… Благодать. Антон на секунду ощутил себя абсолютно свободным, честным человеком, прямо как раньше. Будто и не было этих восьми тяжёлых месяцев голода и холода, изнурительного труда, калечащего здоровье. Улыбаться перестал, только когда ощутил острую сверлящую боль в теле. Будто толкнули сильно и раскалённым прутом насквозь проткнули. Он почувствовал, как всё тело прошиб холодный пот, а голова закружилась. Вокруг всё поплыло резко, даже озлобленное лицо Сашки и винтовка перед ним, из дула которой вился едва заметный дымок. Ноги подкосились сами собой, будто силу и жизнь из них кто-то вышиб, и Антон упал сначала на колени, а потом и на бок, прямо в грязь. Не понял сначала, что произошло. Всё как во сне, как в тумане.       «Может, я сплю? — подумал Шастун. — В университет надо, на слушание».       Он опустил голову, чтобы оглядеть себя, положил руку на живот. Ладонь въедливо и обильно окрасила багряная кровь.       Наверное, такого исхода стоило ожидать, но как-то глупо только получилось. Бессмысленно, что ли.       Голова отключилась. Антон ушёл в темноту.