Летом тридцать восьмого

      Голова тяжёлая, словно свинец. Так и норовила упасть, но её через силу и боль нужно было держать и держаться самому, помогать руками. Сидеть ровно, выправлять вечно стремящуюся к земле голову, а ухо держать востро. Смотреть в небо, вперёд, в глаза и никогда вниз, ни за что назад. Оглянешься — и вперёд ногами. Вперёд к тем, кто когда-то оставил не по собственной воле. Сейчас приходилось смотреть на пустой лист бумаги с каплей чернил на нём. Стук раздался по дереву, а будто над ухом по железу. Виски сдавило тупой болью. — Да?       Матвиенко заглянул. Видно было, что запыхавшийся, а строил из себя само спокойствие. Глаза бегали, а взгляд как у шального. — Там это… — Ну что там? — Попов сразу понял, что что-то произошло. Он прикидывал в голове варианты и надеялся, что безо всяких серьёзных последствий обойдётся, что бы там ни было. Разбираться сил совершенно не было. — Говори уже.       Матвиенко действительно перестал строить дурачка. Угомонился и обыденно произнёс: — Там Шастуна застрелили, гражданин начальник.       Арсений замер лишь на секунду, и, наверное, если очень постараться, это можно было разглядеть.       «Доигрался, идиот», — только и проскользнуло в мыслях. Больше нельзя, больше не положено. — Мёртвый? — Попов открыл и перелистывал журнал со списками, изучал их невидяще, иногда смачивая палец во рту. — Дышит ещё. Но долго не протянет.       Арсений глянул на Сергея, будто сам в него сейчас выстрелит. Так, как делал это обычно: по-наставнически сурово, с ноткой раздражения. Как смотрят родители на провинившихся повзрослевших детей или командиры на своих солдат. — Кто это его? — Сашка.       Арсений кивнул, делая для себя пометку. — Ну а чего ты ко мне-то пришёл? Раз живой, несите в медчасть. — Да я подумал, — пожал плечами Сергей, — что вам интересно будет знать, — как бы между делом, с намёком обозначил арестант. — Можно идти? — Иди.       Арсений устало вздохнул. Этого следовало ожидать. Малолетнее трепло, даже язык за зубами сдержать не сумел. Матвиенко теперь будет шантажировать, скорее всего, — его придётся убрать. Работает только, скотина, хорошо, норму вывозит. Что конкретно он знал, это было непонятно, но да ладно: время покажет, а сейчас мысли о другом лезли в голову, всё об этом Шастуне. Раздражал мальчишка, как заноза в заднице. Злобы в нём было меньше, чем в остальных, а вот ребяческой глупости хоть отбавляй. Всё разглядывал что-то, докапывался. И откуда столько наивности? Один ответ — пороха не нюхавший. Городские, они либо высокомерные, но трусливые сосунки, либо такие, как Шастун. Ни черта жизни не знал, а решил вдруг, что имеет право на что-то, справедливость вздумал вершить, а сам без году неделя живёт припеваючи. Матвиенко за ним бегает как мамаша, оберегает. Давно бы опрокинули пацана без этого коротышки. Сам Арсений тоже свою лепту в его поведение внёс. По глупости больше, но разве можно было упустить такое? Тех, кто по 154-й, лучше было оставить в покое: они и заразные могли быть, и стукачами оказаться. Да и повсеместно пользованное брать противно. Это как вместо новой, но изредка ношенной вещи взять совсем уж тряпку какую-то, которую по полу повозили в сортире, так ещё и подтёрлись сверху. А тут экая тайна у простого политического открылась: маленькая незаметная записочка от следователя специально для начальства — толком и не разглядишь. Мол, делайте, господа начальники, что хотите, развлекайтесь, как пожелаете. Вот Арсений и развлекался. Жизнь даёт — надо брать. Пожалел, правда, потом, потому что Шастун со своей участью мириться никак не хотел. Бился как рыба об лёд, шишки себе набивал и всё равно продолжал биться. И других своими бесконечными порывами задевал. Несильно, как слону дробина, но ведь всё равно раздражало. Попов был давно уверен, что рано или поздно мальчишка расшибётся.       Угадал.       Таких, как Шастун, наверное, смысла учить нет: жизнь сама научит и даст все практические уроки. Эти уроки обычно память хранит до самого конца в самых ярких подробностях. Ночью снятся — от них просыпаешься в холодном поту, потому что голова неустанно напоминает, не даёт забыть. Забыться.       Мужчина откинулся на спинку стула. Начал сначала медленно, а потом и быстро — обязательно ритмично — отбивать по полу сапогом. Это успокаивало, это помогало сосредоточиться и принять верное решение. Это снимало нервное напряжение, от которого мог случайно дрогнуть голос или дёрнуться рука. Арсению этого не нужно. Твёрдость руки на вес золота.       Он потёр пальцами виски. Придавил с силой, до физической внешней боли, чтобы унять внутреннюю. Хотел, видимо, черепушку себе проломить насквозь, чтобы совсем уже полегчало и ему, и всем вокруг, а толку-то? Из могилы достанут.       Болело там, где болеть нечему.       Левую грудь грела тяжесть. Металлическая мятая фляжка была совсем незаметна. Пусть её нужно было пополнять регулярно из-за размера, но, когда нужна, — всегда у сердца. Попов сделал глоток побольше, сдержал лицо. Закрутил, убрал обратно и глубоко вдохнул.       Ноги отказывались слушаться, голова не хотела думать. Руки опускались и тряслись; живот скручивало судорогой; сердце стучало так, будто сломается вот-вот, перегорит. Но раз за разом, приступ за приступом он своё тело приручал, как дикое непослушное животное, стоило алкоголю попасть внутрь. На сколько хватит — большой вопрос. Попов надеялся, что ненадолго.       И мороз вдруг становился ни по чём. И ветер завывал складной мелодией. — Екатерина Витальевна? — постучался Арсений и надел дежурную улыбку, которую любили все, кому она была адресована в особенном его расположении духа. Женщины обычно от этой улыбки плыли, и от них было совсем легко чего-то добиться, но с медсестрой этой приходилось по-другому. — Как поживаете? Можно к вам? — Арсений Сергеич! — подвизгнула она своим высоким голоском и чуть на стуле подскочила. — Да заходите конечно, не стойте на холоде!       Арсений зашёл быстро, прикрыв за собой дверь, и потёр ладони друг о друга, согревая их. — Какими судьбами, гражданин начальник? Чаю хотите? — медсестра вскочила, даже не успев ответа услышать, подожгла керосинку. Начала суетиться, бегать, наливать воду из бочонка в чайничек. — Нет, Екатерина Витальевна, спасибо, — начальник погрел ещё руки дыханием и прошёл дальше в помещение, сделал пару шагов, оглядываясь кругом, лучезарно улыбаясь. — Я так, проведать вас, пока минутка нашлась. — Ну как хотите. А я вот чайку… Да с коньячком, — пока грелся чайник, женщина достала из ящика небольшую бутылку. — Вот это богатства у вас тут… — протянул Попов. Коснулся бутылки, покрутил её, разглядывая. — Даже у меня такое редко бывает. — Так я вам налью. Хотите? — улыбнулась она хитро и подвинула к Попову бутылку поближе. — На работе, Екатерина Витальевна, не могу. — Ну как хотите, — она не шибко расстроилась, поставила перед собой чашку.        Арсений же встал рядом с её столом, где женщина уже наливала себе коньяк. Чая она явно дожидаться не собиралась. Арсений упёрся одной рукой в стол совсем близко, а второй отодвинул чашку подальше, прикрывая своей мощной ладонью содержимое. — И вам тоже… — ответил он на её недоуменный взгляд, — не советую.       Реакция у подчинённых шла незамедлительная. Все, кто работал с Поповым, знали этот тон наизусть. Ничего хорошего он не предвещал, беду только. Опасались все и голову в шею вжимали, будто вот-вот её отсекут. Но начальник действовал совершенно иначе. К чему бессмысленные убийства? Рычагов давления у него было много, только и успевай дёргать за нужные и получать своё. — Арсений Сергеевич, да это я так, кровь разогнать… Холодно же. — У вас работа. Вот отработаете — вечерком кровь и разгоните.       Женщина смотрела чётко вперёд — в никуда — перепуганными глазами. Выжидала, краем глаза цепляя фигуру начальника. Будто стала совсем маленькой, скромно сидя на своём стуле. Попов же нависал над ней, сгущая вокруг себя воздух, и улыбался. Совершенно не добродушно. — Так нет же никого, гражданин начальник. Тишина кругом, посмотрите, все живы-здоровы… — она с каждым словом говорила всё тише. — Будут, Екатерина Витальевна… — Арсений сделал паузу, — К вам вот… мальчика сейчас принесут молодого, длинного такого. У него огнестрельное серьёзное. Так вот, вы должны сделать так, чтобы он до больницы дотянул и не помер. Вам ясно? — Огнестрельное? — совсем побледнела медсестра. — Арсений Сергеевич, да вы что… Я же не хирург… Да и нет у меня тут ничего, вы посмотрите! — она замахала руками, показывая полупустые полки шкафов с препаратами, явно не теми, что были нужны. — Да и после шальной-то… Кто выживет?       Арсений наклонился ещё ниже, чуть ли не к самому уху. Почти шептал: — Делай что хочешь, — до больницы он должен дотянуть. Машина будет через пару часов. Если пацан не выживет, верну тебя туда, откуда забрал, ты меня поняла? — Медсестра осунулась вся, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Часто закивала головой. — А то по трамвайчику-то соскучилась, поди.       Долги нужно платить. Либо умирать. В лагере неясно порой, что страшнее. Арсений знал это и пользовался, потому что мог и потому что имел полное право. Люди порой готовы платить любую цену за свою жизнь. — Я вас поняла, гражданин начальник, — тон серый, мёртвый. Как у неживой. Как тогда, пару лет назад, когда её шутки ради конвойные выгнали из своего барака и отвели в мужской, — сделаю всё, что смогу. — Делайте, Екатерина Витальевна. За мной не заржавеет, вы знаете, — с этими словами Попов выпрямился, ровным шагом подошёл к двери и, не обернувшись, вышел из медчасти.       Арсений знал, что она трясётся за свою шкуру. И знал, что всё сделает не ради умирающего пацана и не ради начальника, а потому, что боится. Не пригрози ей — хрен бы что делать стала, сука старая.       Когда Попов почти дошёл обратно, ворота как раз открыли и со смены привели бригаду. Двое — Матвиенко и старый поп — в самом конце кривоватых рядов тащили за собой самодельные носилки из еловых веток. И гадать не надо было, чтобы понять, кого несут.       Начальник прошёлся вперёд. Бригаду вёл Сашка. Распустил всех, кого нужно, а Сергея с попом недовольно послал в медчасть относить полудохлого парня, за которым следом снег красился в красноватый. Всё никак не удавалось отправить его на тот свет. Рычал, как мелкая шавка, но, приметив начальника, лицо сделал попроще и посерьёзнее. А Попов радовался… Но это рано. Успеет ещё порадоваться. Всё успеет.        Каким образом Матвиенко смог по-тихому от вездесущего Саши увильнуть — вопрос, конечно, интересный. Зато не просто так: догадался за словом начальника сбегать. Умный был, чёрт, хоть и заказано ему.       Когда бригада прошла мимо, Арсений и виду не подал. Не взглянул ни на Антона, ни на Матвиенко, который, скорее всего, взглядом его сверлил. Замыкающий был Филипп — паренёк старше Саши, но младше самого Попова. Арсений подумал, что это вполне себе неплохой вариант. Поумнее будет, поопытнее, хватит мозгов не растрепать ничего. Да и скотина он та ещё продажная. Это на руку сыграет. — Филипп! — позвал Попов резво. — Поди сюда!       Осталась самая малость, и можно будет исчезнуть до самого вечера и спокойно заполнять журналы с отчётностью. Иначе пришлют кого из штаба — и всё — сожрут с потрохами. — Вечерочка доброго, Арсений Сергеевич! — Да какой же вечерочек, до вечерочка долго ещё! Слушай, машину сегодня в посёлок хочу отправить. Соберёшь доходяг? — Сегодня?.. Может, завтра, Арсений Сергеевич? Что это вы решили так, с бухты барахты? — Да давно никого не отправляли. Дохляков что-то развелось. — Так в больничке же не знает никто! Мест нет, как обычно, выгонят нас к чёртовой матери — обратно везти придётся. — Да не кипятись ты, не выгонят. А коли выгонят, я им по шапке настучу, — улыбнулся Арсений, — Смотри, ты возьми с собой одного за руль — только не Сашу, он мне тут нужен — собери пару дохляков, кто на ногах совсем не стоит. Заодно Шастуна прихватите из медчасти. — А когда машину подать? — Ну как соберёшь всё, так и подавай. Только побыстрее. — Арсений Сергеевич, как-то это всё… Нежданно, негаданно. — А как в больницу приедешь, — Арсений встал чуть поближе и голову склонил, говоря совсем тихо, игнорируя настороженность конвойного, — то глянь, чтобы Шастуна первым делом положили, договорились?       Филипп перестал любоваться видами бараков и на Арсения посмотрел, потому что только сейчас понял, к чему всё идёт. Действительно был товарищ сообразительный. Постарше, посмекалистей. Ничего спрашивать не стал. Надо — значит, надо. — Понял. Ещё что-нибудь? — Ну а коли хорошо всё будет и со всем справишься… — улыбнулся Попов, — забери там девчонок здоровых, чтобы дежурный мне голову не открутил, да соседям отвези обратно. По пути можете остановочку сделать на оправку… Небольшую, — по взгляду его всё было понятно, а улыбка играла на лице совсем лёгкая, но злая, ядовитая. — Будут трупы — в лес. Спишу их, если что.       Филипп улыбнулся. Лицо его расцвело, весь выпрямился, вдохнул глубоко носом — в предвкушении. — Будет сделано в лучшем виде, Арсений Сергеевич! — отдал он честь и уверенно пошёл собираться в путь. — Молодец, Филя! — крикнул ему Попов и добавил чуть тише: — Далеко пойдёшь.       Теперь можно было себя отпустить. Немного сгорбить плечи, идти не так уверенно: никто не смотрел. Пригубить обязательно уже за дверью собственной, ставшей родной за эти несколько лет квартирки. Одинокой, холодной. Закрыться в ней, закупориться и душу отвести, как перед Богом грехи отпустить.       Больно много чести и рисков для одного мальчишки, но теперь это стало делом принципа. Игрой, в которой вёл исключительно Попов: делал свои ходы и наблюдал, как что-то внутри этого паренька ломается. Иначе никак, иначе — только смерть, а смерть — это слишком просто. Арсений злился на жестокую судьбу, что в своё время у него не было такого учителя. Злился, что ему об этом всём никто не рассказал. Горький опыт пришлось синяками и шишками набивать самостоятельно. Терять преимущественно всё, что было дорого, и, сжав зубы, пытаться жить. Бороться за каждую крошку хлеба, потому что если не ты, то тебя. Помогли только раз, но и ценой тому чуть жизнь не стала. Зато сейчас это окупалось хорошо.       Арсений до сих пор помнил своё юношество: весёлое, беззаботное. Все радости жизни были. Пусть небогато жили, зато счастливо, с надеждой, с ярким пламенем, горящим в глазах. А потом всё сломали. Сначала терпимо — пара костей всего, да сердце после этого стало болеть иногда. По привычке. А второй раз окончательно. Во второй раз душу сломали и починить её было уже нельзя. Даже когда спасти попытались, поняли, что спасать-то и нечего.

***

      Антон выныривал и нырял обратно в бредовое бытие. Каждый раз, когда удавалось на пару секунд разлепить глаза, окружение менялось. Небом, потолком, снова небом. Сменялись мимолётные тени, снующие рядом; раздавался треск стекла; трогали руки; толковали голоса кругом, но, что конкретно, — не разобрать. Во время забытья боли не было. Был жар, бред, бесконечные видения, среди которых — что правда, а что нет — чёрт бы их разобрал. Когда сознание возвращалось, возвращалась и боль и она же сознание утаскивала обратно в пустоту своими вездесущими лапищами. Так было проще, так было лучше. Просыпаться больше не хотелось совсем, только спать. Тело ватное, его подбрасывало иногда на, казалось бы, ровной поверхности, и Антон не понимал почему. Чувствовал только холод отчётливо и краем уха слышал неясное тарахтение. И боль в животе. Везде. В груди почему-то болело вровень с тем местом, куда угодила пуля. Отчего бы это? — Накрой его, а то окочурится, не доедет, — незнакомый голос совсем где-то рядом, но откуда — опять непонятно.       А дальше — пусто. Прохлада всё та же и больше ничего.       Потом он очнулся. Тогда и окружение сменяться перестало. Один белый потолок и тепло. Что-то мягкое сверху. Шастун улыбнулся, потому что понял: он дома. Просыпался так несколько раз и снова засыпал. Потом вспомнил, что дом далеко, а вокруг незнакомые люди крутятся — суетятся, что-то делают… И если это смерть, то не такая она уж и страшная. Обычная вполне себе.       Антон надеялся, что умер, потому что очень устал.       А в детстве всё было так просто. Даже те вещи, которые казались неразрешимыми, теперь были желанными, как ничто больше в этом мире. Сейчас бы влюбиться в одноклассницу, потому что влюблялись все мальчишки; гонять дворовых кошек и воровать соседские яблоки. В голове редкими нечёткими картинками мелькало воронежское детство. Мама рассказывала, что было тяжело, потому что шла война и забрала много невинных жизней. Потому что тогда же брат пошёл против брата.       А после — наступил мир. Счастливый, радостный. Предвещал большие перемены и расцвет коммунизма. Антон помнил хорошо, потому что тогда уже подрос. Время это пахло всегда одними и теми же запахами: летом, старыми книжками из библиотеки и одуванчиками. Возьмёшь длинную палку, махнёшь по шапкам со всей дури — и вот: будто снег посреди лета! Белые пушинки разлетались, залетали в нос, в рот, в уши. Липли к одежде и взмывали ввысь с ветром. Тёплым, летним ветром. Ничто больше не казалось важным. Никакой большой любви и больших страданий: только счастье, дружба, смех и солнечные лучи, ласкающие детские румяные щёки. Больно они обжигали только тех — вдали, — кого уводили с руками за спиной и сажали в машины. Но это, наверное, преступники? Так уводят только преступников. — Антошка, если вдруг кто-то спросит тебя про Бога, — мама поставила на стол стакан кефира и целую кастрюлю сваренной картошки, — то ты должен сказать, что не веришь в него, понял? — говорила она почти весело, будто наставляла заправить постель или не гулять слишком долго в поле. — Но почему, мама? — непонимающе спрашивал маленький Антон. — Потому что Бога нет.

***

      Деревянными конечностями невозможно было пошевелить. В веках силы совершенно никакой, но сейчас очень нужно было их разлепить и узнать, что же всё-таки происходит. Голова чудная абсолютно; события смешались в один большой клубок и распутываться не желали, вставать в один последовательный ряд. Антон попытался сглотнуть — не получилось. В горле сухо, больно и остро, будто песка насыпали. Он попытался сказать хоть что-то, но из горла вырвался только хрип. — Ты гляди на него! Очнулся! Живчик! — радостный девичий голос гладил слух.       Антон собрался с силами и с трудом выдавил из себя что-то похожее на просьбу о стакане воды. — О господи, конечно.       Девушка забегала, это было слышно по мерному лёгкому топоту. Увидеть сложно: зрение ещё не фокусировалось так чётко, как хотелось бы. Вскоре к губам прикоснулся холодный металл. Антон пил жадно, не вставая, а вода сама лилась в рот. Он кивнул, когда напился, и только сейчас ощутил жизненные силы, смог нормально открыть веки. На него добродушно вытаращились два огромных глаза. Не то серые, не то голубые, не то зелёные… Но огромные, это точно. — Что?.. — в этом вопросе были, казалось, вообще все вопросы, которые Антон хотел сейчас задать, а на его лице категорическое непонимание. — Ты в больнице, — улыбнулась девушка и поставила кружку на тумбочку рядом с кроватью. Кроватью… — Получил пулю, тебя привезли к нам. Хирург наш — золотые руки! — воскликнула она. Только сейчас Антон принял во внимание её белые одежды. — Но все думали, что ты не выживешь. Неделю валялся! А ты вот очухался. Тут с огнестрельными мало кого привозят. Сам понимаешь.       Антон попытался привстать с дуру. Тело пронзило остротой, болезненный стон от которой он не смог сдержать; и упал обратно. Боль, сконцентрировавшаяся в животе, расползлась по всему организму от шеи и до ступней, будто пустили её по венам. — Куда! — возмутилась санитарка. — Лежи, тебе отдыхать надо. Повезло — органы не задели, а вот крови ты много потерял. Привезли бы чуть попозже — и всё… Ладно, я пойду, меня Сан Саныч ждёт… Ты его поблагодари потом!       У Антона уже голова начала пухнуть. Девушка тараторила ужасно быстро и крайне беззаботно. — Тебя как зовут? — сумел наконец сообразить и спросить Шастун. — Оксана я.       Парень кивнул и вновь прикрыл глаза.       Выдохнул. Снова живой.       В Бога он не верил, но было во всём этом что-то, что не поддавалось объяснению. Будто хранил его кто-то свыше, не давал отойти на тот свет. А может, чистой воды везение. Редко такое случается.       Он повертел головой немного, насколько хватило сил, огляделся. Обычная общая палата — ничего особенного. Несколько кроватей, рядом с ними тумбы, а в конце — большое окно. Ужасно непривычно, что белое всё. После тёмных бараков и долгого забытья очень глаза слепило.       Шевелиться стало страшно теперь, потому что к телу возвращалась чувствительность. Шастун понимал, что на животе у него повязка. Ныла рана ужасно, но по сравнению с тем, что было до этого, — сущие пустяки.       Врача Антон увидел в тот же день, ближе к вечеру. Его Оксана, видимо, привела, потому что стояла и смотрела своими огромными добрыми глазами из-за его плеча. А Сан Саныч этот был немолод совсем, старичок скорее — лет шестидесяти. Не тот, кого Антон видел в прошлый свой приход. Щетина у Сан Саныча густая, седая вся, и нос огромный картошкой. Руки на лацканах халата держал, как дедушка Ленин на всех плакатах. Стоял так забавно, улыбался по-отечески. — Ну что, стахановец, очнулся? — бодро спросил он. Подошёл к постели. — Теперь месяца два тебе у нас валяться, отдыхать. Рад?       Понятие радости сейчас было сомнительным, потому что состояние ужасное. Хотелось поесть, но от еды, которую оставила на тумбе Оксана, воротило. — Рад, — улыбнулся Антон. — Откормим тебя как следует, живчиком будешь, — искренностью от него веяло. — Вы меня спасли, получается… Спасибо, — прохрипел Антон. Приподнялся совсем немножко, потому что спина затекла. Оксана помогла ему, подняла подушку повыше. — Я тебя прооперировал. А кто спас — уж не знаю. Товарищи, наверное. Береги товарищей-то своих, тут такое дело редкость.       Получается, опять дело рук Серого. Больше и некому. Антон не понимал, каким образом ему это удалось, но не стал сейчас думать об этом — попозже подумает, когда голова в норму придёт. Сан Саныч ему ещё несколько наставлений дал, но все они были простыми: слушаться Оксану, побольше отдыхать и есть всё, что приносят. Всегда бы такие наставления давали. В груди становилось тепло и радостно.       Под одеяло Антон заглядывать боялся жутко и, даже когда Оксана меняла повязки первое время, голову повыше поднимал, чтобы ничего не видеть. Она его за это трусишкой называла, а ещё подкармливала сладостями, пока Сан Саныч не видит. Сдружились они совсем быстро, за пару дней. Девушка, оказывается, ещё давно сюда приехала, была вольнонаёмной. Так и осталась работать санитаркой. Посёлок спокойный был, денег платили хорошо. Еда есть, вода есть — что ещё нужно? Рассказала Антону, что ещё несколько месяцев назад тут другой врач был, но потом делся куда-то одним днём и на его место поставили Сан Саныча. Ей он больше нравился, потому что искренне людям любил помогать и был хорошим врачом. Да её и саму все чуть ли не на руках носили. Добрая была.       Шастун теперь понимал стремления зэков попасть в больницу. Отношение здесь у людей было другое совершенно. Врачи лечили, санитарки помогали чем могли. Настоящий рай, в котором кормили, давали чистое бельё и велели как можно больше отдыхать. Постели тёплые, накрахмаленные. Когда поменяют — и вовсе хрустят. Кормили отменно — три раза в день. Еда всегда горячая, даже студить приходилось, чай — тоже. Мясо было, каши, супы. Иногда даже жареную картошку подавали, но это в редких случаях. Этого более чем хватало, чтобы чувствовать себя абсолютно сытым. Правда, иногда поправившиеся мужики с соседних коек, пока Антон спал и не видел, проигрывали его тарелки в шахматы. Антон злился, когда этот факт обнаруживал, но недолго, а мужики смеялись и предлагали отыграться.       Тут в основном лежали с цингой, с туберкулёзом, потерявшие конечности на работах по неосторожности или из-за того же обморожения. Безногие и безрукие были особенно счастливы: они теперь негодные никуда, а значит, посадят куда-нибудь бумажки перебирать или в какую-то мастерскую — куда придётся и куда смогут быть полезными. Калеки всё-таки. Иногда привозили администрацию и конвой. С мелочами всякими вроде ангины с осложнениями или высокого давления. Клали их вместе с заключёнными, и на удивление те оказывались товарищами вполне приличными и добродушными. Тоже играли в шахматы на тарелки с едой или в карты, если у кого-то были. Никого не презирали. Больница невероятным образом уравнивала лежащих в ней людей, и Антон этого понять никак не мог. Местные правила субординации оставались для него слишком запутанными, если эти правила, конечно, были.       Постепенно Антону становилось лучше. Неделька за неделькой он приходил в себя. Только и делал круглые сутки, что спал, ел, играл в шахматы да с Оксаной чай пил, болтая о всяких глупостях. Через пару недель он уже нащупал у себя щёки, а ещё через неделю — небольшой животик. С его ростом это никак не влияло на габариты, был всё таким же худющим фитилём, однако внешне он теперь выглядел вполне здоровым. Все старые синяки и раны тут же зажили, потому что тело получало все нужные витамины и калории. От грязи его отмыли, зудящую кожу вылечили, так что теперь Шастун не боялся смотреть в зеркало. Лицо изменилось, конечно; глаза стали какими-то другими. В них отражался пережитый опыт, но это не так страшно. Главное, что живой.       Пулевая рана выглядела пугающе. Зашитая в теле дырка. Вокруг — один сплошной синяк, но и он постепенно сходил, а сама рана затягивалась. Через месяц Шастун уже мог самостоятельно и без страха, что у него что-нибудь разойдётся, встать с кровати и куда-нибудь сходить. Иногда Оксане помогал чем мог просто потому, что стало скучно и нечего делать. Категорически не хотел уезжать, но понимал, что скоро всё равно придётся. А пока можно было ещё целый месяц приходить в себя и восстанавливаться. Радоваться каждому дню, уютной постели и тёплой еде.       Соседи его были с разных приисков в округе. Один с того же, что сам Антон. Все на своих начальников сетовали, на конвойных. Страшных вещей Антон наслушался. Оказывается, ему ещё повезло. В зонах особого назначения, в которых не посчастливилось попасть некоторым политическим, смерти были куда более частые. Там и бараки на ночь запирали, и не давали шагу без присмотра ступить. Сидеть приходилось среди настоящих убийц и совершивших особо тяжкие. Они политических в страхе держали, жить спокойно не давали, поэтому самоубийства в таких местах — дело обыденное. Убить себя было намного проще, чем терпеть зверства от конвойных и отпетых зэков. Пытки у них особо изощрённые были, чуть ли не средневековые. Издевались жестоко, с особой любовью к унизительным и болезненным вещам. От некоторых мурашки по коже бежали. И вправду после такого смерть казалась помилованием. На середине рассказов соседей Антон обычно уходил на крыльцо или к Оксане. Не выдерживал.       Тишина была, покой; никто не заставляет махать лопатой и подставляться за хлеб. Опрометчиво и бессмысленно было чего-то ждать в будущем, но глупому сердцу ведь не прикажешь? А жаль, потому что жизнь могла стать намного проще. Антон вечерами после отбоя иногда закрывал глаза и представлял всякое. Приятно было от этого, тепло. Представлял не потому, что было необходимо, а просто потому, что это дарило внутреннее удовлетворение; по крайней мере, так он себе говорил. Сейчас мысли о начальнике стали нечёткими, туманными. Образ и внешние детали стремительно плыли в голове, потому что память их стирала постепенно, не имея никакого живого подкрепления. Антон бы в любом случае не мог сказать себе, что скучает: это звучало бы дико, но не видеть его было проще. В каком-то неутешительном смысле. Время лечило душу ото всего, что ей причинили; она зализывала свои раны, вскоре готовая вновь встряхнуться, очнуться ото дрёмы и начать болеть с новой силой. Шастун молился, что перегорел, но боялся, что в итоге ошибётся с выводами.

***

      Хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Рана зажила. Ныла порой, правда, но это можно было терпеть. Тут никого слишком долго не имели права держать. Конвой, так или иначе, приезжал и самостоятельно решал, кого возвращать. Сан Саныч больше не мог ничего сделать, хотя хотел. Говорил, что, скорее всего, со следующей машиной его заберут обратно. Антон грустил по этому поводу, а ещё грустила Оксана. Так привыкла к Антону, что очень не хотела его отпускать. — Да ты не расстраивайся. Может, увидимся, ещё, — подбадривал её Антон. — Надеюсь, что нет. Потому что отсюда я уезжать не собираюсь, а если всё-таки встретимся, это будет значить, что ты болен, — говорила она, надув губки и крепко обняв. — Болезни тут жестокие, поэтому не болей больше, кудряшка.       Через неделю приехала машина. Конвойный выбирал на глаз. Тех, кто выглядел поздоровее, сажал в кузов. Не забирали только совсем уж дохляков и лежачих. Доехали до зоны быстро. Будто и не было ничего.       Страшно было встретить Сашку. Страх был дикий, животный, вполне рациональный. Он ведь не отстанет теперь. Не успокоится, пока окончательно не пришибёт. Дважды не получилось, а вот на третий — точно получится.       Антон спрыгнул с машины последним. Свободное, видать, время было, потому что Серый стоял у барака, курил. Как Антона увидел, заулыбался. Шастун безмерно радовался такой его улыбке. Подошёл к бараку. Не сговариваясь, обнялись, хлопая друг друга по спинам. — Ну живой, что ли, Шастун? — Матвиенко не переставал лыбиться и протянул Антону папироску. — Живой, — Антон взял её и прикурил. — Тоже богатство нарастил, — Серёга стукнул его тыльной стороной ладони по животу. Антон поморщился от боли, прострелившей насквозь, но ничего не сказал.       Долго молчали. — Спасибо, — нарушил тишину Антон. — За что это? — не понял его Серый. — Ты меня спас, получается. Уж не знаю как…       Матвиенко сразу серьёзным стал, и улыбка у него с лица сошла. Будто ему напомнили что-то, что он отчаянно пытался забыть. — Я тут ни при чём, Шаст, — он выкинул окурок и закурил вторую. — Как это? Мне врач сказал, что товарищи спасли. — Я Попову только сказал про тебя, — поморщился он, вдохнув. Глянул на кончик сигаретки, чтобы убедиться, что достаточно раскурил.       У Антона кольнуло в груди с невероятной силой. — И что? — Что-что… — Матвиенко потоптался. — Тох, я ничего не буду говорить, ладно? Я рад, что ты живой, но теперь понимаю почему. Я с самого начала, конечно, подозревал, но… В общем, ты ведь сам понимаешь, что это ненормально всё; я знаю, — он осуждал. Сильно. — Надеюсь, ты одумаешься. Иначе… Не знаю, Шаст. Не знаю.       Ответа Серый выжидать не стал. Развернулся, открыл дверь в барак. — Попов Сашку нашего выслал, — добавил он. — Что? — Что слышал. Выслал на другую зону, — Матвиенко больше ничего не сказал и ушёл, захлопнув за собой металлическую дверь барака.