Летом тридцать восьмого

      Шрам ныл ночами остервенело. Порой так, что скручивало на нарах. Ныл, будто там пальцем кто-то ковырял, сгибал внутри, забирался всё глубже — до внутренностей хотел достать. Иногда эту боль можно было прекратить, но тогда приходилось с большим трудом выныривать из бредовой пучины, выбираться из неё, как из болота. Тогда рубцы ныли чуть меньше, но на совсем боль не проходила. Всегда о себе напоминала.       Наравне ныло сердце. После больницы отчётливо сильнее начала съедать тоска по дому. Хоть и казалось всё то теперь далёким прошлым или ночным мимолётным сном — Антон скучал. Больница напомнила ему радость тёплой постели, вкусной еды и хороших людей; старых добрых друзей. Нет никакого толку грустить о том, что никак не можешь приблизить, но на то она и ночь, чтобы думать о всяких глупостях, верно? Антон переживал о письме. Если дошло, то должен был уже ответ от мамы прийти, а его всё не было. Работник на выдаче сурово отвечал, что только по датам, а после, сдавшись перед щенячьим глазами мальчишки, оглядывался, рыскал вокруг и так же сурово добавлял: «Нет ничего на Шастуна. Жди следующего».       Иногда на глаза наворачивались слёзы. Всё теми же болезненными ночами. Тело, как и душа, тоже теперь покрывалось шрамами прожитого, и этого никак не скроешь, никак не забудешь. Эти шрамы сразу видно, они даже в глазах есть. Стоило радоваться, что живой, а Антон всё грустил. Искал поддержки или хотя бы простых человеческих разговоров, но Антон никому не доверял, кроме Серого, а тот, в свою очередь, так и остался холодным. Иногда на его губах проблёскивала старая добрая улыбка на антоновы шутки, но ради этого приходилось чуть ли не о стенку биться. Матвиенко иногда разговаривал с ним, но не так, как раньше. Непонятно, кого он больше презирал в Антоне: предателя или петуха. Его отвращение было внешне ощутимым и давило; резало похлеще ножа.       Из больницы Антон вернулся очень вовремя: через пару дней повели на выдачу лёгкой одежды. Зима кончилась в мае, и теперь душу и тело не морозили до почернения суровые холода. Отправили на новые работы: почти в лес, на широкий горный ручей, где обнаружились залежи золота. Для этого приходилось обходить лагерь кругом, спускаться в низину и там, среди плотно стоящих друг к другу деревьев, сидеть в холодной воде с утра до вечера и промывать маленькие, едва заметные камушки. Это в разы приятнее, потому что широкие кроны закрывали собою слепящее солнце, а усталость можно было смыть горной водой. Особой физической подготовки это не требовало, поэтому работа казалась лёгкой, почти умиротворяющей. Журчание успокаивало, а недалёкие виды гор, выглядывающие из-за широких веток ёлок и сосен, заставляли улыбаться.       Шастун всегда старался находиться поближе к товарищу. Матвиенко хоть и не выказывал особого энтузиазма или желания, но и не протестовал. Было бы в разы проще ощущать его открытую ненависть, получить хорошего тумака, но этого не случалось. — Серёг… — тихо звал Антон, когда сидел с ним в мелком ручье и задумчиво промывал найденные самородки, — ничего же не изменилось. Ты так за что со мной?       Матвиенко только вздыхал. Видно было, что ему тоже много чего не хватает, но какая-то внутренняя преграда не давала ему переступить этот порог отвращения. Антон всё пытался достучаться до него, не оставлял в покое. — Что тебе всё неймётся? Хватит мусолить, тошно уже, — отнекивался он. Молчал долго, но потом, видно, сам начинал думать и рассуждать. — Вот ты бы с Сашкой смог так просто беседовать? Или, вон, с Белым за один стол сесть, а? Дружбу с ними завести? — Ну я же не стрелял никого. И не бил, — задумчиво отвечал Антон, больше трогая прозрачную холодную воду, чем работая. — Я ж вообще тебе ничего не сделал! Ни тебе, никому вообще. — Да если бы убил даже — я бы смог понять… — усмехнулся он. — Хоть бы было ради чего, понимаешь? Но вот это всё… Это же ты прокажённый какой-то, получается, заразный. По собственной воле причём. — Ты дурак? — взглянул на него Шастун. Обидно стало до чёртиков. — Тебе сколько раз повторять, что у меня выбора не было? — Сам-то себе веришь? — Серый сложил несколько маленьких самородков в мешочек. — Грехи это всё, Шаст. Буржуазные извращения. — Ни хрена не знаешь, а говоришь, — Антон начинал злиться, но чувствовал, что злость эта напрасная. Она просто перегорит внутри, и он выдохнет её вместе с досадой, почувствовав облегчение. — Да чего знать-то? Видно всё… Какая дикость невиданная, фу, — Серёга сплюнул с отвращением. — Голубки хреновы. Удумали тут любовь играть.       О какой любви шла речь, когда всё такое сломанное, кривое? Антон, с тех пор как вернулся, с Поповым не говорил. Видел мельком, но совсем издалека. Тот на него и внимания не обращал, будто Шастуна вовсе не существовало. Будто его тогда Сашка и грохнул. У Антона были порывы сходить, разузнать, разведать, почему и зачем вообще всё это было нужно, но он отчего-то тянул. Всё думал да слова подбирал нужные. А Попову совсем безразлично. Наигрался да и забыл. — Убивать это в себе надо, Шаст. Это как сила воли, понимаешь? — Почему бы тебе не сказать это ворам? Почему ты к ним не цепляешься? — Антон чуть яростнее начал от своих слов трясти лоток в руках. — Они мне никто. У них свои законы есть. Ну и… Там другое.       Шастун миллион раз пытался выяснить и понять, почему же это «другое». Почему воры всякими непотребствами занимались и при этом оставались грозой лагеря, а их «Дунек», «Марусь» и «Зоек» на кол сажали за бараком за непослушание и считали таким же опущением с ними за стол садиться. Никакой разницы не было. А в лагере была. Да и в жизни, получается, тоже.       Антон отчаянно пытался выпросить для себя справедливости, донести хотя бы что-то. Но если обычно внутри был стержень и уверенность в собственных словах, то сейчас этот стержень гнулся и грозил сломаться. Впервые такая вещь вышла наружу и перестала быть тайной, шуткой, забавой, о которой никто и никогда не знал. Хоть он и утверждал, что выбора не было, сам же понимал, что за этой отговоркой было кое-что другое. Каким образом это Серый понимал — неясно. А может, всё в глазах видно. Во взгляде и неуверенности в собственных суждениях.       Вообще, если так посудить, Матвиенко первый, кто узнал его тайну, не считая следователя и начальника. Конкретно Матвиенко был важным, он был другом. Наверное, это станет хорошим уроком на будущее. Антон побоялся представить, как бы отреагировали его друзья и мама. Она бы точно плакала. Тихонечко так. Это медленно и больно разбивало бы сердце и ей, и самому Антону, потому что она такой человек, что не посмела бы злиться или ругать. Антон вдруг подумал: может, с ним правда что-то не так? — Почему это так важно? Какая тебе вообще разница? Я же… — Шаст помотал головой, сам осознавая при этом глупость своих мыслей. — К тебе этого никакого отношения не имеет. — Если у человека ноги или руки нет, ты как бы ни хотел не обращать внимания, всё равно будешь об этом думать. — Можно же привыкнуть, — пожал Антон плечами, — ко всему привыкнуть можно. — К этому можно привыкнуть, когда знаешь, что человек этой участи не выбирал и страдает от неё. А ты выбрал. Жизнь себе ломаешь, дурак. Я-то знаю, я же старше. А ты молодой совсем. Столько всего впереди… Отсидишь и забудешь как страшный сон, — он взглянул на Антона так честно и совершенно не злобно. — Не губи ты жизнь свою, одумайся.       Золото Антон теперь промывал не только горной водой. Никто, конечно же, не видел, а внутри опять пусто и больно что-то свербело. Матвиенко, сам того не осознавая, внутренний антонов стержень гнул сильнее, ломал его. Хрустел уже внутри и грозил насовсем переломиться. Непонятно, чем это может грозить. Ничем хорошим, скорее всего. А может, оно и к лучшему.       Промывку золота окончили, когда на Колыму опустился вечер. Вверх подниматься было приятно: от бесконечного сидения на кортах ноги затекли, так что размять их очень хотелось. По нормам нужно было отчитаться в тот же вечер, стоя в огромной очереди из нескольких бригад. Там же и хлеб выдавали. Количество грамм зависело от веса промытых самородков. Ближе к концу подошёл Попов. Встал рядом с замерщиком. — Ну как дела продвигаются? Укладываемся? — Укладываемся, гражданин начальник. Вровень. — Это хорошо, — кивнул Арсений Сергеевич и мимолётно кинул взгляд на стоящего вторым в очереди Шастуна. — Следующий. Фамилия? — Шастун.       Замерщик высыпал Антонову выработку на весы. — Норма, — Шастун получил в руки свои четыреста граммов. Опять подняли, это радовало. На начальника он старался не смотреть, и это было очевидно. Слишком уж близко было, на расстоянии вытянутой через стол руки. Арсений же лишь свободно и нагло глянул на него, будто каждый день видел или, наоборот, не знал его вовсе. — Шастун.       Антон испугался от неожиданности, резко поднял голову и вылупился на Арсения. Тот хохотнул. Ничего не было в глазах, кроме насмешки. А у Антона всё и сразу. Всё, что за пару месяцев стало туманным и почти позабылось, снова воскресало, набиралось сил. — Чего такая кислая мина?       Испепеляющий заживо взгляд глаза в глаза, а в затылок по ощущениям сверлящий взгляд Серого и будто бы всех вокруг. Стало невероятно противно. Руки потряхивало, и Антон крепче сжал ими хлеб. Опустил глаза, не ответив.       А Арсений улыбался и уже через секунду обо всём позабыл. — Ладно, пойду я, — Попов снова обратился к замерщику, — со штаба свита сегодня приезжает с Федотовым во главе. — А чего поздно так? Приехали бы уже завтра. — Федотов торопится. — С чего это вдруг? — спросил замерщик начальника и кивнул Антону, чтобы тот уже уходил. — Да хрен бы знал. Соскучился, наверное, — Арсений захохотал, а следом за ним и его товарищ. — Соскучишься по тебе, Попов…       Антон всё-таки отмер и, не оборачиваясь, отправился в строй.       В голове столько мыслей и вопросов, которые хотелось и стоило задать. Но самый главный вопрос — это немое непонимание: откуда вся эта злость и презрение? Откуда взялась насмешка и для чего она была нужна? Всё те же вопросы, а сверху ещё целая новая кипа. К себе самому в первую очередь, а потом уже к начальнику. Антон теперь точно знал: не убьёт. Можно жать до конца, до победного. Или проигрышного.       К вечеру распустили всех мигом, потому что официально рабочее время уже прошло. Не покормили: времени не оставалось, и заняты все были совершенно другими делами, а как с вышки присвистнули, так сразу всех заключённых мигом по баракам позапирали. — Чтобы ни одной души на улице не видел, сволочи! — пригрозил конвойный. — Придут — сидите тихо. — А коли оправиться приспичит, начальник? — крикнул один из арестантов. — В углу сри.       С этими словами дверь громко захлопнули и оставили арестантов на растерзание скуке и самим себе. Никто не был особенно против: можно передохнуть, заняться своими делами. Но в некоторых товарищах бунтарский дух всё-таки жил. Хотелось глянуть, что там за начальство, высунуться, узнать, что скажут, чего делать будут — скорее простое человеческое любопытство. Шастун был одним из тех, кто скопился у едва ли прозрачного маленького окошка и пытался выглядеть хоть что-нибудь… Однако ничего увидеть так и не удалось. Разве что промелькнувшую где-то вдали машину, а потом только лысые головы да плешивые макушки. Шастун это дело бросил и завалился рядом с Серёгой, которому суета эта вся была абсолютно безразлична. — Знаешь, что за начальники? — решил попытать судьбу Антон после сегодняшней стычки. — Знаю. Федотов со своими псами. — Что за Федотов? — Начальник Верхнего Ш. Псов пустит рыскать, но несильно, потому что они с Поповым кочуют по Дальстрою уже хер знает сколько. Не будет же своего подставлять. А сам к Попову сейчас… Друзья они закадычные.       Антону стало вдвойне интересно. Да и Серый разговорился вроде, хоть и безразлично всё рассказывал. — Ты это откуда всё знаешь?       Матвиенко плечами пожал: — Меня когда привезли, тут другой начальник был. А через пару месяцев поставили Попова. Да и людей много прошло через это место, вот и наслушался всякого и ото всех. — А чего Федотов рыскать собирается? — Чтобы норма была, чтобы условия соблюдались. На нарушения всякие будет проверять. Но у Попова, как обычно, всё будет тихо да гладко…       Антон злился, что Матвиенко так несправедлив, хотя и сам был не лучше, но недовольства больше не показывал, просто слушал. — А он не боится, что кто-то пожалуется? — с точки зрения Антона, это было очень легко и очевидно. — Да кто будет слушать какого-то зэка? Прибьют как муху. Мне кажется, даже если случись чего — на это глаза закроют и Попов выйдет сухим из воды. — Ну уж этого ты знать точно не можешь.       Серый снова пожал плечами и больше ничего рассказывать не стал.       А в зону действительно въехала машина. Да не одна, а целых две. И не грузовики простые, катающиеся здесь по обычаю, а гордые воронки, которые у заключённых вызывали немой страх, в связи с отчётливостью воспоминаний, и каплю восхищения. Въехали гордо, остановились на площади, где обычно поверку проводят. Из своего дома вышел Попов. Смотрел на машины, приветствовал их лёгкой улыбкой. Первыми из обеих машин выскочили конвойные и открыли задние двери. Из первой машины вылез высокий усатый мужчина. Выправка ещё хлеще, чем у Попова, а серьёзность лица выдавала его важность не хуже погонов на плечах с одной звездой, красовавшейся на них. В волосах его была седина, хоть он и не выглядел слишком уж старым. Поводил глазами по округе и, приметив Попова, широко улыбнулся. — Арсений Сергеич, дорогой! — крикнул он. — Фёдор Матвеич! Не ожидал вас к ночи, — начальник, держа руки за спиной, направился к Федотову. Тот приветственно раскинул руки, и мужчины обнялись, хлопая друг друга по спинам. Формальности решили не соблюдать.       Пока начальники обменивались приветствиями, из второй машины вышел низенький мужчина в толстом кожаном плаще. Лицо его было каким-то слишком правильным, но без чётко очерченных выразительностей, отчего казалось немного нечестным, плутовским. Он со скривлённым в отвращении ртом подошёл к начальникам. — Арсений, это Виталий Евгеньевич, старший инспектор управления лагерей.       Попов пожал протянутую инспектором руку. Натянуто улыбнулся. Тот выглядел уж слишком неприветливо. — Помощник уполномоченного лагерного отделения, — он легко кивнул в знак уважения, — Попов. — Проведёт у тебя тут проверочку небольшую со своими ребятами, — Федотов прищурился одним глазом, намекая, что проверочка эта будет не особенно серьёзная, — не о чем переживать. Тем более я тебя знаю: всегда всё на высшем уровне. Но это всё завтра, сейчас бы нам баню да отдохнуть с дороги… Проездили сегодня нижний и средний, к тебе напоследочек заехали, — Федотов, стоило ему открыть рот, перестал быть суровым от слова совсем. Эта часть его мягкого и добродушного характера открывалась только с самыми близкими людьми или же за бутылкой. — За день решили оприходовать? — с улыбкой поинтересовался Попов и указал в сторону бани для руководящего состава. — Да куда уж там, Арсений… — чуть тише сказал Фёдор Матвеевич, пока инспектор давал распоряжение своим конвоирам, — шея в петле: чуть шевельнёшься, чуть промедлишь… Затянут. У тебя же тут всё хорошо? — с надеждой и намёком спросил мужчина. — Вы меня знаете, Фёдор Матвеевич. Дисциплина превыше всего. — Знаю, Арсений, знаю, — Федотов обернулся и крикнул: — Гражданин инспектор, вы с нами? — А то как же, — улыбнулся тот и нагнал двух руководителей.       Вечер прошёл шумно, весело. Даже инспектор пригубил, но держал себя в руках и лишь изредка выходил курить на крыльцо. Конвойных выставили — сидели одним руководящим составом. Арсений чувствовал себя некомфортно, и всё из-за этого инспектора. Не нравился он ему. Но тот, на счастье, быстро спать ушёл в предоставленную ему квартиру на ночь. Начальника охраны Попов тоже отпустил потом, чтобы тот успел наутро пораньше проснуться и привести бумажные дела в порядок. Федотов остался. — Что-то лица на тебе совсем нету, Арсюша. Постарел как будто, — вздохнул он. — В посёлок-то хоть выбираешься? Даже начальникам нужно отдыхать. — А чего там, в посёлке-то, делать, Фёдор Матвеич? Была бы причина, — Арсений закурил и подкурил Федотову, сидящему рядом за столом в его комнате. Распивали бутылку на двоих. — Так причину же найти можно всегда, — улыбнулся мужчина.       Арсений улыбнулся уголком губ не особенно весело и ничего не ответил. — Арсений, переживаю я за тебя. Очень ты изменился с последнего раза, как мы с тобой виделись. Сколько прошло-то? Года полтора? — Получается, так. — Ну и что же с тобой? — мужчина положил тяжёлую ладонь на плечо Попова. — Я в порядке, Фёдор Матвеевич. Правда, всё в порядке, вы же знаете, — мужчина нетрезво, чуть смазанно провёл рукой по лицу. — Как же теперь может быть не в порядке, сами подумайте?       Федотов ослабил свой ремень, потому что уж очень тянул после съеденного. — Если раньше было тяжелее, чем сейчас, это не значит, что и сейчас не может быть тяжело.       Арсений снова улыбнулся и глянул на своего начальника, задержав взгляд на секунду. А потом — уставился куда-то в стену: — Знаете, я до сих пор иногда просыпаюсь и думаю, что я не здесь, а там, с ними, — Попов неопределённо кивнул головой. — До сих пор как сон какой-то. Просыпаться страшно… Будто всё вернётся на круги своя, — он погрустнел. Голос его стал мягче и ниже. — С чего бы вдруг? Я, думаешь, мнение своё поменяю или что? — Федотов закивал неверующе. Не понимал, как такие глупости в голове мужчины вообще возникали. — Ты же понимаешь, что я тебе это место выгрызал не за просто так и не за красивые глаза?       Попов поджал губы. — Не то это место, понимаете? А я совсем не тот человек. Я тут чужак среди всех, Фёдор Матвеич. Но это всяко лучше, чем червей кормить в земле. — Арсений, дорогой, — мужчина чуть наклонил голову, — ну сними ты уже с себя терновый венец, время давно пришло. Можешь ведь.       Арсений опустил взгляд на полупустой стакан и промолчал. — Эх, Попов, Попов… — Федотов опрокинул гранёный стакан залпом, поморщился, занюхал чёрным хлебом. Прихватил порезанный кусок селёдки и продолжил, жуя: — Если бы не вот эти твои тёмные делишки, я бы Машку на тебе женил. Хороший ты человек. Сомневаешься только много и не уважаешь себя. — Как она? — Арсений поднял голову, воспрял духом, услышав знакомое имя. — Жива-здорова. Подросла, красавица. Тебя вспоминает.       Давно Арсений так искренне не радовался, и давно так тепло на душе не было. Отдавало, конечно, знакомыми запахами боли и страха, потому что такие воспоминания из головы не выкинешь. Но это совсем редко. Сейчас всё по-другому. — Привет ей передавайте. — Она сама норовила приехать сюда, представляешь? Глупая девчонка, — хрипло захохотал Фёдор Матвеевич. — Души в тебе не чает. И страх нипочём.       Воспоминания о Маше были самыми ясными. Пусть и пообщаться им удалось всего ничего, но её он запомнил как единственный лучик света в своей прошлой жизни. Маленькая светлая душа, которая видела в нём прежде всего человека. Ходила, улыбалась, говорила несмело, но так, будто ей совсем не противно было, а просто чуточку боязно. Да и кто не испугается вида полуживых доходяг с серыми лицами и мёртвыми глазами?.. А потом она чуть не погибла. День, который перевернул жизнь Попова с ног на голову. Самый страшный и самый счастливый день его жизни. — Ты тут не одумался, случаем, за это время? — спросил Федотов с надеждой. — Не молодой ведь уже. — Ну господи, ну что вы всё… — застонал Попов. — Шучу, Арсений, шучу! Ну а если серьёзно, не надумал чего? Никаких мыслей совсем? Всяко же можно и тебе спокойно ужиться.       Федотов эту тему всегда деликатно обговаривал, потому что не знал, как прямо говорить о таких вещах. Ориентация Попова с самого первого дня их знакомства не была тайной по понятным причинам, но после того рокового дня он поменял своё мнение в корне. С системой он ничего не мог сделать, потому что поплатился бы своей головой и головой своей жены и дочери Маши. Всё, что было в его силах, — помочь одному единственному человеку, который чуть ли не с того света вытащил дорогого ему человека, сам чуть жизнью не поплатившись. А ведь даже взамен ничего не попросил, хотя имел полное право. Обязан был попросить. — Вы же знаете, я всегда начеку. Нельзя расслабляться, а прятаться не хочется — слишком большой риск. Иначе и себя, и вас подставлю. — Но ты живой человек, Арсений. И человеческое тебе не чуждо. Нельзя же так себя мучить, дружок.       Попов облокотил голову на руку, прикрыв глаза. Снова болело то, что мертво уже пару лет. — А вот это вряд ли, Фёдор Матвеич.

***

      Утро было хмельное больше обычного. Арсений проснулся очень рано и совсем не в духе. Он, как и остальное начальство, что гостило на его небольшом участке, вышел из дома лениво, нехотя, с трудом сохраняя непринуждённое лицо из-за ужасно больной головы. Давненько такого не было, но куда деваться: долг зовёт. Позавтракали все вместе в столовой отдельно от заключённых, но в одно время; обсудили планы на день. К вечеру обговорили вернуться в управление, а значит, часам к четырём нужно успеть все дела. Инспектор очень хотел пообщаться с заключёнными и осмотреть бараки. Арсению эта идея не нравилась. Кто знает, чего могут зэки учудить. Особенно блатные, они любили цирковые представления устраивать перед большими шишками. А тут как по заказу — сам старший инспектор.       Начальники побродили по лагерю как сонные мухи, осмотрели мастерские, вольеры с собаками, медчасть и столовую, заглянули на кухню. Побеседовали с конвоем об их работе. Инспектор лично все беседы проводил, без присутствия Попова и Федотова. Был как-то по-особенному настойчив в этом вопросе. Арсений начинал заметно нервничать сильнее, из-за чего головная боль его разыгрывалась пуще. Часам к двенадцати все беседы закончили и приступили к бумагам. Инспектор попросил все дела заключённых и укромный удобный уголок в придачу, чтобы его никто не трогал, и Арсений предоставил ему свой кабинет. Отчего-то былая уверенность сегодня совсем покинула его, хотя он вполне гордо и стойко держался. Нервно было даже несмотря на то, что он понимал: придраться не к чему. Да, всегда ведь находится что-то такое, за чем не уследишь, не заметишь, но это абсолютные мелочи, которые не имели за собой никаких последствий. Нервоз этот, скорее всего, был последствием первой его проверки на должности, которая прошла тяжко, однако тот инспектор оценил старания и степень дисциплинированности как заключённых, так и сотрудников. Сейчас дела обстояли лучше, но нынешний инспектор ему категорически не нравился. Отчёты по нормам, накладные, личные дела заключённых и персонала, прочая, на любой должности необходимая бюрократия в виде целой кучи бумаг, в которых был весь стол и которые потом придётся убирать. Инспектор просматривал не всё, а через раз или через два, но если проверял, то вчитывался вдумчиво, чуть ли не каждый уголок листа проверял.       Когда — часа через два — последний лист был отложен, проверку закончили, не найдя косяков, — Попов выдохнул. Федотов всё ходил за ним и успокаивал, как ребёнка маленького, ей-богу, а тот всё потом обливался. Осталась последняя инстанция — бараки. Дела закончили вовремя — арестантов как раз привели на обед в кои-то веки. Обычно раз на раз приходилось: когда сжалятся и дадут отобедать, а когда до самого вечера, дай Бог, с небольшими перерывами и без еды.       После — построили зэков у своих коек. Как назло, Виталий Евгеньевич решил посетить барак Третьяка, а там Белый — тот ещё чёрт. Оставалось только Богу молиться и надеяться, что всё это вскоре закончится.       Конвой смирно стоял по обе стороны от двери. Заключённые — у нар. Инспектор зашёл первым, а за ним Попов и Федотов. — Чего у вас тут так воняет? Что за бардак? Дневальные есть вообще? — поморщился инспектор и обернулся на Арсения. — Есть, гражданин инспектор. — Ужас… — Так это, — подал хриплый голос один из воров, — мне сказали не высовываться и в углу срать, если припрёт. Ну я и насрал!       Барак разразил дикий хохот пары десятков мужиков. Попов готов был на стенку лезть от боли в голове, но держался. Выдохнул, вернул себе самообладание и крикнул раскатисто: — Тишина!       Все тут же замолчали. Инспектор недовольно прошёл дальше, размеренно стуча сапогами по прогнившему деревянному полу. Ходил, оглядывал нары, столы и зэков. Щупал всё, после этого обязательно морщился и как бы невидимую грязь с пальцев смахивал. Арсений в это время чувствовал на себе взгляд одних единственных внимательных глаз и думал о том, насколько же ему сейчас не до этого. — Есть жалобы, товарищи заключённые? — спросил инспектор. — Предложения, быть может? — Всё устраивает, гражданин инспектор!       Кто за язык тянул — хрен бы его знал.       Шастун вдруг решил выступить со своим никому не нужным мнением. Говорил насмешливо и вроде бы в шутку. Все на него обратили внимание, абсолютно все, включая инспектора. Он обернулся, вскинув брови. Так же медленно прошёлся к юноше, встал напротив, но не очень близко. — Фамилия? — Шастун! — бодро отозвался тот. А Попов снова раздражённо выдохнул, просверливал взглядом целую дыру в мальчишке. — К начальству подлизываешься, Шастун? — улыбнулся в ответ инспектор. Подошёл поближе, глянул вверх. Вместе они смотрелись ужасно комично из-за роста. — Никак нет, гражданин начальник. Хорошо же живём! Припеваючи!       Тон его был какой-то странный. Даже Матвиенко стоял столбом рядом и хмурился, не понимая, чего тот добивается. Для всех вокруг его слова звучали как открытая насмешка, даже для начальства, но ведь суть была именно в том, чтобы соблюдать видимость контроля и полного благополучия? Целый спектакль, который разыгрывали все вокруг, а тут Шастун вдруг вылез со своим шилом в заднице.       Даже Федотов насторожился. Поглядывал краем глаза на Арсения. — Это ты так пошутить решил? — Так нет же, начальник. Правду вам говорю, — нагло улыбался, с вызовом. Проверял, сучонок, на прочность. — Смелый? — Виталий Евгеньевич был не лыком шитый да и явно не тем человеком, с кем можно шутки шутить. — Арсений Сергеевич, таких в карцер отправлять надо, знаете? Выступает больно резво.       Попов поднял руку к поясу едва заметно. Держал её наготове, на своём любимом нагане. Даже зэки это движение заметили, но расценили, на его счастье, совсем иначе. Мозгов у них не так много.       Антон с Арсением взглядом встретились. Чего только Арсений не увидел: злость, насмешка, ненависть, желание отмщения, а вот самого главного не увидел. Антон сам не понимал, что хочет донести и чего добиться, но на душе горько, хоть выворачивай её наизнанку, вытряхивай, как мешок с мусором. «Будь что будет», — подумал он. Понимал, что сглупил, что ни к чему это всё было. Понимал, что влетит и, может, даже серьёзно, но важно сейчас было другое. — Знаю, Виталий Евгеньевич, — спокойно ответил Попов. — Этот из дурачков у нас, — он обращался больше к Шастуну и в свои слова вкладывал куда больше, чем говорил. За этими словами крылась неприкрытая угроза расправы. Тоном и глазами он обещал, что выходка эта ему просто так с рук не сойдёт. — С больницы только вернулся. Когда упал, головой вот ударился и до сих пор в себя не придёт. — Что же это вы дурачков-то у себя держите? — инспектор всё ещё подробно оглядывал шпалу, стоящую перед ним. Внимательно так. Щурился всё да голову наклонял. — Так куда же их девать-то? — Попов взгляда с Антона не спускал, а ладонью твёрдо обхватил рукоятку. — И дурачки могут стране послужить. — Это правильно, Арсений Сергеевич… правильно, — он развернулся, внезапно потеряв интерес, и напряжение, зарядившее воздух в бараке, исчезло. — Поехали, Фёдор Матвеич, нам к вечеру надо в управлении быть. Нормально тут всё у вас. Дурачка только приструните, Арсений Сергеевич. — Непременно, гражданин старший инспектор.       Виталий Евгеньевич вышел первый, а Попов незаметно убрал руку с нагана. Отлегло, и даже головная боль поутихла, но насовсем не прошла. Он взглянул на Федотова, а у того взгляд — будто всё-всё понял. — Пойдёмте, Фёдор Матвеич. Провожу вас, — перед тем как выйти, он обернулся на Шастуна, — а ты зайдёшь ко мне после ужина.       На этом начальство покинуло злосчастный барак, а за ними и конвой вышел, оставив заключённых в своём привычном быту.

***

      Ощущал ли Антон свою безнаказанность? Несомненно. Он чувствовал, как его хранит весьма видимая и осязаемая рука власти, которая его же и гонит от себя прочь. Внутренняя неприязнь и абсолютная потерянность, как у собак, хозяева которых и бьют, и кормят, а те, в свою очередь, не понимают, что будет дальше. Антон совсем недавно понял, в какие конкретно моменты он может получить то, что ему так нужно. А теперь пытался понять, где та грань, за которую начальник ни за что не ступит. Проблема была лишь в том, что грань эта могла стоить жизни самого Антона.       Для Шастуна была невероятной сложности задача осознать, зачем и почему Попов мучает его, спасает от смерти, а потом рычит, словно голову отгрызть готов, и отталкивает. Чего конкретно он пытается добиться? Это действо привязывает похлеще верёвок, хотя куда уж сильнее, когда давно петлю на шею накинул и держит ногу на стуле, готовый толкнуть и оборвать бесполезную для него самого жизнь. Зачем мучить? Отпустил бы уже давно и свернул шею. Так нет же, заставляет думать, надеяться. Чувствовать, как толстый жгут впивается в шею, заставляет ощущать отсутствие кислорода и темноту в глазах, а потом снова даёт возможность жить.       Как там говорят? Не кусай руку, которая кормит? Его не устраивала такая зависимость.       Уже прилично отросшие волосы за время, проведённое в больнице, начинали кудрявиться, а стричь что-то никто не спешил. Приятно теперь их рукой иногда ерошить и чувствовать некоторую из-за этого схожесть с человеком. Антон всё перебирал их руками, лохматил, соорудив на голове целое гнездо. Выглядел глуповато, но мило. Он потоптался вокруг квартирки начальника, понаворачивал круги, но так, чтобы не сильно мельтешить перед глазами и под окнами. Боязно оттого, что теперь Антон знал, что ему влетит, но чем больше тянул, тем страшнее становилось. Зайти решился только спустя минут десять. — Гражданин начальник?       Арсений только головой махнул. Антон зашёл и больше по привычке, чем осознанно, дверь закрыл на задвижку.       Попов выглядел слишком по-обычному: сидел спокойно на своём месте, сортировал бумаги, среди которых инспектор успел навести невероятный бардак. На Антона взгляда не поднял. Молчал, не обращая внимания, как будто Антона тут вовсе нет. А тот и не знал, что ему делать. Терпеливо ждал.       Попов собрал все листы, что были, в кучку, отложил их на край стола и поднял взгляд, готовый убить тут же. — Ты что это… Оборзел в край, Шастун?       В ответ тишина. — Что, сказать нечего? — Для кого пулю готовили, Арсений Сергеевич? Для меня или для инспектора?       Арсений поднялся с места, и от этого стул своим скрипом больно резанул по ушам. Кулаками в стол упёрся. Сам же взрастил и теперь пожинал плоды своей былой сердобольности. Антон гордо стоял, держался прямо. — Ты чего удумал, Шастун? — он изо всех сил сдерживал себя, хоть и бесился нещадно.       Бесился, потому что не по его, потому что не слушали, не выполняли, так теперь ещё и провоцировали. Потому что малолетний болван чуть себя и других не погубил. За годы высеченные, как в камне, горечь и озлобленность лезли наружу. А резона никакого — как об стенку горох. Даже сейчас не доходило. Такого дурака ещё поискать надо, а тут не пришлось даже. Был бы ещё скотиной, как все тут поголовно, так ведь нет же… Дурак просто. — Арсений Сергеевич, вы меня почему спасли? — Ты в карцер хочешь, я не понимаю? — Ответьте, пожалуйста.       Попов вздохнул. Сил уже не осталось. — Поговорить захотелось, Шастун? Не наговорился за сегодня? — Захотелось, — нагло, с вызовом. У Антона сердце билось как бешеное. Не хотел отступать и готов был до конца идти, пока своего не добьётся.       А Попов впервые чувствовал себя в западне. В западне собственной головы и этого сопляка. Пронюхал, собака, и не отставал теперь. — Я просто хочу понять, Арсений Сергеевич… — голос ему крайне тяжело давался. — Вы сначала меня мучаете, потом кормите, потом выгоняете, потом жизнь спасаете, Сашу высылаете… А потом не смотрите даже, будто и нет меня вовсе. Зачем это всё? Вы бы сказали прямо, я бы отстал, так вы же не говорите ничего.       Арсений всегда терпел и сейчас — тоже. Всё перепробовал-то, по сути. Последнее осталось. Последнего не хотелось, и кто бы сказал, почему так категорически и так отчаянно не хотелось?.. А в голове навязчивая мантра:       «Либо ты, либо тебя». — Шастун, ты сам как свинья всё норовишь сдохнуть и меня за собой тянешь? — хоть и сквозь зубы, но спокойно и до унизительного честно. — Сами не лучше, гражданин начальник. Рисковали же, получается? Почему?       Враз вся насмешка спала, и Антон этому рад был. Хоть что-то настоящее. — Откуда тебе знать, рисковал я или нет?       Глаза в глаза — как два озлобленных облезлых волка. Смотрят друг на друга, скалятся, а укусить не могут. — Рисковали. Ради меня.       Арсений сорвался. В одно мгновение обогнул стол и одним движением пришпилил охамевшего в край арестанта к стенке рядом с окном за его столом. Головой об стену так хорошо приложил, что у Антона искры из глаз посыпались и комната куда-то вдруг поехала. Крепко держал за лацканы робы. Так близко был, как никогда до этого. — Особенным себя почувствовал, что ли? Любви захотел?       Антон дышал часто и с трудом. Молчал. Такое тёплое слово, а Попов выплюнул его так, будто это тряпка половая. — Ты понимаешь, в какой стране мы живём, Шастун? Неужели ты не понимаешь, что сам кусок дерьма не лучше меня, не лучше кого-либо здесь? — он говорил в чужие губы, смотрел яркими голубыми глазами, и это было страшно, по-настоящему страшно. — Я тебя опекаю, как глупого ребёнка, который вечно лезет везде; Матвиенко бегает и подтирает за тобой, а чем ты заслужил это, Шастун? Симпатичной мордашкой? Дыркой своей? Чем?       Арсений всегда умел красиво унизить. С землёй сравнять. — Откуда вам знать, каково это — от голода дохнуть? Откуда вы знаете, насколько страшно думать, умрёшь ты сегодня или нет? Считаете, что вы тут умный самый, правильный, — у Шастуна голос дрожал. — А сами сидите тут, жируете, тыкаете пальцем, решая, кому жить, а кому умереть. Шантажируете, потому что знаете, что выбора никакого… Мучаете, убиваете и всё твердите, что доброты в мире нет. Почему вы считаете, что имеете право распоряжаться чужой жизнью?       Антон, сам того не понимая, нож ему в сердце вонзил и крутил, крутил…       У Попова глаза стали стеклянные. Столько в них неверия, боли появилось. — Ты, щенок, ничего обо мне не знаешь. Вообще ни хрена. — Сомневаюсь, что хоть что-то может оправдать то, что вы с людьми делаете, — Антон со злости больше говорил. Открыл что-то, что своими мозгами ещё не до конца понимал.       Арсений рвано дышал, сжимал ткань чужой одежды так, что костяшки белели. — Пока ты за юбкой своей мамаши прятался и радостно в галстуке шагал по Красной площади, я хоронил всех, кого любил. Я мать с отцом похоронил, Шастун, — губы его тряслись, но, благодаря годами выработанной стойкости, держался он отлично, — я спал на земле, падал от голода и холода, пахал на шахтах, пока ты пытался два плюс два сложить. Когда ты, тварь, с унылым лицом сидел на жопе ровно и зубрил свою химию, меня трахали всем бараком до потери сознания, — он сделал паузу, тяжело сглотнул из-за кома в горле, — потому что не всем повезло быть арестованным за одно, а в лагерь попасть за другое.       Шастун трясся в чужих руках и не сводил ошарашенного взгляда. В голове пусто, на душе гадко — и ничего больше.       Он едва слышно произнёс: — А я-то тут причём, Арсений Сергеевич? Я-то в чём виноват?! Какого хрена вы вообще ко мне полезли со своими нравоучениями? Не я это всё делал, почему вы меня наказываете за то, что с вами случилось?! — Антон не понимал, Антону было больно. — Если вам было так плохо… почему же других людей заставляете чувствовать то же самое? Расплачиваетесь, что ли? Мстите?       Будто всю прожитую жизнь разом обесценили. Всё пережитое с таким непосильным трудом. — Действительно… — Попов задумчиво кивал головой. — Действительно, зачем? Валялся бы ты сейчас в овраге под снегом, — пожал он плечами и Антона отпустил, отвернулся. — Оттаял к весне, и закопали бы тебя, поставили палку с номером где-нибудь в поле… Зачем я вообще суетился, чтобы машину в посёлок организовать? Почём не дал с голоду подохнуть?.. Действительно, какого хрена я сам не пристрелил тебя?..       Он замолчал. Посыпался. Треснул, как тоненькая хрустальная ваза. — Действительно… — повторил Арсений. Голос у него просел. Будто охрип. — И чего же ты мне говоришь про справедливость и человеческую доброту, если просишь, и просишь, и просишь и всё тебе мало? Жизни мало — самого, сука, дорогого, что есть на этой земле, посеянной трупами? Зачем чувств, любви выпрашиваешь? Я всё отдал, чтобы человеком снова стать, а ты мне жизнь заново ломаешь… — он снова обернулся на Антона. — Живи, Шастун, живи, пока дают, и мне жить дай. Живи, пока можно, пока дышать можешь! Не ищи ты в этом мире справедливости: нет её, понимаешь? — была в голосе Арсения какая-то невероятная отчаянность. Он не заставлял и не наставлял, он просил. — Живи. Живи как можешь.

***

      Починить можно много что.       Можно починить спицу у велосипеда, сломанную лавочку. Можно подавать отцу отвёртки и ключи, чтобы он отремонтировал в очередной раз заглохшую машину. Можно склеить разбитую посуду или вазу, и при должной аккуратности она даже простоит ещё много лет. Можно попросить маму сделать заплатку на любимых штанах или со слезами на глазах умолять пришить лапку любимому игрушечному мишке. Можно зашить дырку от пули в теле или прожить без ноги.       Антон думал, можно ли починить сломанного человека. Не снаружи, внутри. Была ли хоть какая-то сила, которая могла бы излечить такие глубокие шрамы, исполосовавшие сердце с такой силой, что и сердца-то самого не осталось.       Антон стоял около своего барака, курил папироску. Смотрел на вечерние сумерки, которые окрасили верхушки деревьев и гор в розоватый цвет, и искал у них ответы.