Летом тридцать восьмого

«Мне отмщение, и аз воздам».

— Шастун!       Антон не мог разлепить глаза. Откуда-то издалека его агрессивно звали, но сладкая нега всё засасывала в себя и не отпускала. — Э, слыш!       Как бы там ни было, схлопотать деревянным прикладом по позвоночнику очень больно и обидно. На этот раз Антон очухался, резво вскочил, едва успев опомниться, и, только когда огляделся, понял, что вокруг никого нет, а он в бараке остался один. — Валяться долго будешь? — новый охранник, которого вместо Сашки поставили, был товарищем неплохим: постарше, поумнее, вид у него посправедливее и посерьёзнее. Таким обычно не до издевательств — таким бы только работу свою выполнить честно и заставить выполнить свою работу других. Но шуток с ним не пошутишь: уж больно серьёзный, суровый. С Сашей тоже особо шутить нельзя было — и об этом свидетельствовали два проведённых в больнице месяца, но он был туповат местами и по-дурацки неуклюжим. Это добавляло хоть какого-то веселья.       Антон, чуть не запутавшись в покрывале, быстро встал с места — благо переодеваться не надо. В лагере проблема сборов вовсе отпадала, потому что в чём спали, в том и работали большей частью, меняя одежду, только если повезёт и если таковая имелась.       Шастун выбежал вперёд охранника из барака, как ошпаренный, а перед воротами уже развод вовсю. Он протиснулся между зэками, потолкал некоторых, обходя только воров, и встал рядом с Серёжей. — Чего не разбудил? — тихо возмутился Шастун, чуть пригнувшись к Матвиенко. — Завтрак пропустил теперь… Иль не было? — Был. Я тебя пытался растолкать, — ответил Серёжа, — но ты всё отмахивался. В конце-то концов, я тебе что, нянька, что ли? — рявкнул он напоследок и замолчал.       Антон только фыркнул недовольно, чувствуя, как желудок сводит судорогой и громко урчит. Жрать хотелось ужасно, но теперь, поди, до вечера и то, если особенно повезёт. А так осталось рассчитывать только на хлеб за выработку.       После больницы Антон снова стал стремительно худеть. Нынешнему режиму далеко до больничного: там спи сколько хочешь, ешь что дают (и не дай бог оставить что-то на тарелке: Оксана подзатыльник пропишет), отдыхай побольше, да и только. Но до страшного пока не доходило, а руки и ноги более-менее слушались. Значит, всё не так уж плохо.       Антон поёжился. Утро было зябкое. Моросил дождь, и дул ветер, который за пределами жилой зоны будет ещё сильнее, — с такой погодой заболеть проще, чем в суровую зиму. Шастун только сейчас как следует в себя пришёл ото сна, поднял глаза от мысков порванных ботинок и заприметил, что конвоя собрали целых четыре человека с собаками. Все сонные, включая животных, но одна из овчарок — та, шерсть которой единственная из всех была необычайного смольного цвета, — совсем уж какая-то вялая. Дышала тяжело, высунув язык, худющая совсем, хоть и крупная на вид; всё норовила прилечь, но конвойный Филипп её всё за ошейник дёргал. Обычно столько охраны ставят, когда далеко куда-то идти. Значит, снова на карьер: таскать, колоть, возить…       В дождь работать совсем уж неприятно. Мокро, грязно, и всё скользит. Холодно к тому же, хоть и стоял июнь. Но в такие моменты радостно, что и конвою несладко: у них ни дождевиков, ни зонтов. Стояли, как воробьи, вжав шею в плечи, и ворчали иногда на заключённых, чтобы хоть куда-то деть своё недовольство. Антона опять поставили на тачку. После неё хоть и болела поясница, но работать проще: везёшь себе и везёшь, иногда сильнее сгибаясь, только чтобы камни в неё нагрузить. Главное — равновесие держать и не плюхнуться на бок вместе с камнями, иначе смеху будет на всю бригаду.       Антон старался поближе к Матвиенко держаться и таскать камни, которые он наколол, чтобы обоим норма была, но тот что-то совсем еле двигался в последнее время. Работал, редко махая кайлом, постоянно соскальзывал, будто сил у него совсем не осталось. Норму не вырабатывал уже который день. А спросишь, что с ним, — матом покроет в три этажа либо вообще промолчит и только нахмурится. Осунулся весь, похудел, хотя кормили сейчас лучше, чем зимой. С утра стали вместо баланды жидкую кашу давать (которую Антон сегодня, кстати, и пропустил), а в обед или в ужин в обязательном порядке ложку какой-то горькой бурды вместе с баландой — якобы от цинги, которая стала скашивать поголовно по несколько человек в бараках. Не пить нельзя. Ставили в очередь и каждого из одной и той же ложки этой дрянью поили. И только попробуй выплюнуть — влетит — и костей потом не соберёшь. Что там было в этой непонятной микстуре — никто не знал, а начальство не признавалось. Вроде травы какие-то. Может, из шишек отвар. Только ими здесь и лечили, потому что больше ничего не было. Попов всё боялся очередной эпидемии, которая скосила тут однажды приличное количество зэков, и норма по выработке была достигнута едва ли наполовину, что отразилось на настроении начальства. Не Федотова — начальства выше, которого, к слову, Попов-то и боялся, поэтому так стремился блюсти порядок.       Когда-то было отрадно вносить свой вклад в развитие страны. Будь ты хоть обалдуем, хоть бесполезной неумелой единицей без талантов и здоровой силы — работа всегда найдётся, а вот если не было в душе этого бодрого социалистического духа и готовности к труду, стремления к заветному коммунистическому строю, то вступала в силу незыблемая истина: «Кто не работает, тот не ест». Кто бы подумал, что самая неверующая страна так браво будет следовать позаимствованной из Нового Завета морали, но кому это интересно? В голове и перед глазами выработки, пятилетки, цифры и широкая грудь осетина, которая защитит от любых невзгод. Откуда и каким образом удалось вождю добиться такой любви — непонятно.       Только попав в заключение, можно было понять, на чём построена эта недостижимая концепция, которую власть так активно продвигала. На рабском насильственном труде, на костях сотен тысяч людей и погребённом под тоннами камней здоровье. Мораль эта самая тут не соблюдалась: работали как кони, дохли тоже как кони, да вот только не ели ни черта. В этом месте срывались фальшивые улыбки и обнажалась жестокая правда, которая обрубала все прежние надежды. Только единицы оставались верны советской власти. Они упорно писали письма Сталину, ругали всех, но не его, ведь он не знал, он не ведал, какие зверства тут творятся. Но, как и следовало ожидать, ответа не приходило.       Вместе с тем потеря надежды давала веру в спокойное будущее, которое не оканчивается одними цифрами, а собственное счастье и счастье близких и дорогих сердцу людей становилось в разы важнее недостижимого всеобщего счастья. Антон после недавнего разговора рассуждал о том, откуда в начальнике вера в Бога. А главное, каким образом он, работая на власть, так легко оставил у себя в сердце Бога настоящего, а не променял его на самопровозглашённого. Могла ли вообще вера остаться в таком человеке, учитывая то, что он пережил? Даже без подробностей звучало дико.       Теперь прошлое Попова казалось чем-то желанным для познания, необходимым. Было категорически невтерпёж узнать, чего натерпелась мечущаяся душа в попытках выжить. Теперь его мотивы казались понятными и объяснимыми, хотя они так легко и гладко соотносились с нуждами власти, с тем образом, который возникал в голове при слове «чекист». Антон теперь почувствовал, что в состоянии узнать настоящего человека, отделить его от тех, кто по собственной воле и с улыбкой на губах совершал страшный суд над чужими жизнями. У Попова же под кожей мука, страдание, которые и заставляли его делать страшные вещи. Раненый зверь. Скулит от боли, умирает, но всё равно кусает, рычит и не пускает помочь или хотя бы боль облегчить, если это возможно.       Кто тут ещё дураком-то оказался?       Раз о любви говорил, то всё понимал и осознавал. Значит, для него эти вещи не чужды и им желанны. Значит, Антон оказался прав.       Последняя вывезенная с огромным трудом тачка ознаменовала собой конец рабочего дня, потому что послышался громкий истошный звук свистка. Вечер был ещё не поздний: солнце только собиралось садиться, даже сумерки не наступили. — В строй! — крикнул конвойный и наблюдал, как кучка измученных трудом и промокших от дождя заключённых поднимается из карьера, мешая в грязи сползающие вниз, не дающие идти камни.       Собрали, пересчитали, пошли обратно. Шарканье ног жутко бесило, но никуда от него не деться. Переставлять ноги тяжело. Антон с Серым шли почти в самом конце строя. Антон всё на друга поглядывал. — Да пошли же, ну! — послышался голос сзади и следом жалостливый собачий скулёж. — Что тебе всё не так?       Антон обернулся и увидел, как на пару шагов отстал замыкающий. Он тянул за поводок чёрную овчарку и всё пытался заставить её идти. Но та легла, скулила и отказывалась что-либо делать. Когда поводок всё же удавалось натянуть до такой силы, что ей становилось нечем дышать, она пыталась двигать задними лапами, но проскальзывала по мокрой земле и совсем мелкому камню и снова ложилась. — Стой! — послышалась команда, и заключенные остановились. К замыкающему подошёл ещё один охранник. — Ну чего у тебя тут? — глянул он на распластавшуюся посреди дороги собаку. — Да хрен бы знал, что ему не так… — ответил замыкающий. — Заболел, может, чем? Не знаю, что с ним делать. — Да пристрели ты его, господь с тобой, — поморщился тот, — что тут думать-то…       Замыкающий недовольно вздохнул. Подёргал за поводок, надеясь на благоразумие пса, но без толку. — Попов же люлей отвесит… Что сказать-то? — Скажешь, что убежал? — пожал второй плечами. — Не тащить же на себе.       Два конвоира всё стояли и репу чесали, думая, что же с собакой делать. А пёс лежал себе на земле, глядя несчастными китовыми глазами то на одного охранника, то на второго.       У Антона от их разговоров и от вида бедной собаки сердце сжалось. Красивая была до невозможности: чёрная вся, глаза насыщенного янтарного цвета, уши торчком. Овчарки тут, хоть и были натасканными и злыми, всё равно оставались животными, которые своей участи не выбирали. А эта так вообще уже не напоминала сурового зверя.       Он думал, пока наконец конвойный не направил ствол на пса, готовый выстрелить. Тут-то Антон не выдержал: — Да стойте же, ну нельзя так! — крикнул он и сделал шаг вперёд. — Стой где стоишь! — второй конвойный точно так же направил ствол на Антона. — Не лезь, Шастун, не твоя забота. — Её в медчасть нужно отнести. Может, она просто заболела, — Шастун понадеялся, что его хоть каплю здравый аргумент послушают. — Я сам понесу. — А тебе-то какой прок с этого? — скривился конвойный. — Кормить тебя не будут! — Да мне и не надо… — врал, конечно же, но сейчас было не до этого. — Собаку жалко.       Конвоиры переглянулись. Второй мушку с Антона убрал. — Ладно, — кивнул он головой в сторону овчарки. — Раз уж сам тащить вызвался.       Антон подошёл и осторожно опустился на колени, боясь, что животное всё же его цапнет по старой привычке. Но овчарка была спокойной, не лаяла и не скалилась, даже не пыталась показать своей выученной агрессии. Видимо, действительно захворала и теперь лежала обездвиженно, словно игрушечная. Юноша осторожно коснулся ладонями мягкой шерсти, под которой чётко чувствовалось тепло и слабо заметное биение сердца. Он подложил руки под задние и передние лапы, приподнял. Собака только несколько раз головой повертела, оглядываясь на Антона, и снова успокоилась. Тяжёлая была ужасно, и, чтобы поднять её, потребовалось несколько подходов, потому что ноги после рабочего дня всё равно подкашивались, а пальцы после постоянного сжимания ручек тачки не слушались. Овчарка не сопротивлялась, даже когда Антон несколько раз перехватил её уже на руках, чтобы было удобнее. Поскуливала только едва слышно. — Как зовут-то? — тихо спросил он, пытаясь отвернуть нос от шерсти, лезущей в нос. — Иди уже! — крикнул замыкающий и громко свистнул толпе зэков. Антон вернулся на место, а строй во главе с конвойными пошёл в сторону жилой зоны. — Животных, что ли, любишь? — Серёга даже не взглянул на Антона, но периодически поглядывал на собаку, пока та, повиснув у Антона на руках, потряхивала мощными лапищами в такт шагам. — Так они ж её пристрелить хотели, — ответил Антон, в очередной раз подхватив пса удобнее. — Ладно, люди, но животных-то за что… — Ого, как мы заговорили, — криво улыбнулся Матвиенко.       Антон не ответил.       Когда вернулись в лагерь, из будки начальника охраны вышел Попов с кипой каких-то бумаг в руках. Прищурился, нахмурился, завидев конец строя. — Филипп! — крикнул он замыкающему, складывая бумаги и засовывая их в нагрудный карман гимнастёрки. Сурово и уверенно зашагал навстречу уже после того, как арестантов распустили, оставив одного Шастуна на трясущихся ногах держать несчастную собаку. — Это что такое? — Арсений Сергеевич, захворал что-то Граф наш! — поспешил оправдаться конвоир. — Идти отказывался — пришлось нести! — Ты охренел, Филипп? — на лице Попова появилась неожиданная тревога и даже досада. Он потянулся рукой к овчарке и слегка почесал за ухом, но та никак не отреагировала, только глазами бездумно водила, будто мир ей стал совершенно неинтересен. — Собаку мне угробил… — Арсений Сергеевич, не гробил, Богом клянусь! — громко оправдывался конвойный. — Он в последнее время и ел совсем плохо… — Да потому что дрянью кормите, — злился Попов. — Дак вы что… У нас собаки лучше, вон, — махнул он головой на Антона и хохотнул, — зэков едят. А так-то, конечно: что имеется, тем и кормим… — Филипп всё смотрел на Попова опасливо: боялся схлопотать. — Ой, иди уже отсюда, — сморщился начальник, — без тебя разберусь. — Есть, гражданин начальник! — обрадовался охранник и быстро смылся.       А Антон остался стоять с тяжеленной тушкой на руках и Поповым совсем рядом, который всё не мог перестать гладить несчастную собаку. — Твоя, что ли, инициатива? — обратился он к Антону. В глазах его столько обиды, будто в ребёнке. — Не потащили бы они её, пристрелили.       Антон кивнул и тихо добавил: — Они и хотели… Арсений Сергеевич, медсестре его, может, отнести?       Попов подумал немного, но надежды явно не питал. — Медсестра у нас что же, ветеринар, по-твоему? — всё с той же досадой ответил мужчина. — Не поможет она никак. — В вольер обратно? Отдохнёт, оклемается… — Не оклемается уже. Обузой только будет. Нам здоровые псы нужны, а этот всё, с концами… Мучается только. — А что же делать тогда? Нельзя же просто так оставить… — он вроде случайно, но не без удовольствия мазанул носом по шерсти. — Не знаю я… — вздохнул Попов. — Ну, — прокряхтел Шастун, снова поудобнее перехватив руки, — давайте уже отнесём куда-нибудь… Тяжело всё-таки. — Ладно… Пойдём.       Увлечённость этим вопросом Антона обрадовала, а в особенности тот факт, что Попову вдруг стало небезразлично. — А почему «Граф»? — спросил Шастун.       Попов только плечами пожал. — Не знаю. На графа потому что похож? Да и характер у него графский. Гордый больно. Чуть что не по его — рычит. Даже на меня рычит.       Антон улыбнулся едва заметно, и начальник это приметил. Смерил неопределённым взглядом, будто мысли прочитал, но ничего не сказал. Показалось, что тоже улыбнулся, причём вполне искренне.       Попов шёл чуть впереди и повёл, казалось, в сторону вольеров, но прошёл мимо, намного дальше. Туда, где начиналась безлюдная часть зоны, которая уходила за мастерские. По пути он мимолётно заглянул в небольшой сарай, прихватил лопату. Сам же и понёс её. Шастун не особенно думал сейчас о собаке, а чувствовал какое-то мирное уединение с начальником в этот момент, потому что тот был спокойный, решал с ним какие-то вопросы, будто они друзья близкие или хотя бы приятели. Хоть и разговор их в прошлый раз закончился не на самой позитивной ноте, закончился он честно, а нынешнее поведение Арсения Сергеевича никак не выдавало в нём обиды, даже наоборот. Он будто стал чуточку теплее, оттаял и начал потихоньку доверять. Надежд Антон напрасных питать не хотел, но смену настроений чувствовал весьма отчётливо.       Остановились они почти у самого края. Там, где небольшая гора, что огораживала зону от сильных ветров, начиналась резким подъёмом, а сама зона заканчивалась. Антон взглянул на Попова совсем непонимающе. — Да положи ты его уже, — мягко сказал начальник.       Антон послушался. Присел, положил овчарку на траву и снова принялся гладить по мягкой шерсти. Та никак не реагировала. — Арсений Сергеевич?.. — в душе начало зарождаться опасение. Он весь навис над животным, будто неосознанно защищая своим телом.       Арсений воткнул лопату в землю рядом с Антоном, а сам присел рядом. — Копай.       Осознание пришло быстро. Парень скрипнул зубами и закусил щёку изнутри, сжал шерсть пальцами сильнее. Даже вопроса не задал, а Попов уже ответил: — Другие зэки пронюхают и съедят. А мы как надо сделаем. Копай давай, — сурово приказал, как он обычно это делал, но без злости.       На удивление рука его заменила руку Антона. Гладила ласково, успокаивала. Граф на начальника чуть больше и явнее реагировал сейчас, даже пару раз в глаза взглянул и разок махнул хвостом. В янтарных глазах отражалась внутренняя боль, которую он не смог никак передать человеку, поэтому просто смотрел и надеялся на понимание. А Попов это чувствовал, будто между ними была невидимая связь, схожесть, благодаря которой они понимали друг друга. Вся волчья свирепость отступила, потому что силы покинули, оставив после себя только пустоту, бессилие и надежду на гуманную кончину. Арсений с каждой секундой становился всё печальнее, а пальцы его всё сильнее хватались за толстую шкуру, но в определённый момент его печаль достигла своего дна и больше уже не опускалась. К этому моменту вспотевший Антон уже откопал достаточную могилку для размеров крупной овчарки и вылез из ямы, с размаху вставив лопату в землю, отчего Граф испуганно дёрнулся. — И что же теперь? — Шею надо свернуть, — озвучил свою мысль мужчина.       У парня слёзы на глаза сами собой навернулись, и вроде потеря эта была небольшая, но разве кто может спокойно смотреть, как умирает животное? — Некому тебя тут лечить и выхаживать, дружок, понимаешь? — обратился Попов к Графу, почесал его под мордой и улыбнулся. Тепло, не без грусти. — Ты прости уж.       Тот глядел в глаза чуть косо, потому что морда его полностью лежала на земле, а Антон всё смотрел на мужчину и очень хотел, чтобы эти ласковые слова были адресованы ему. Почувствовал себя категорически ужасно и неуместно настолько, что в груди засвербело, да так мерзко, будто там жрёт его кто-то изнутри. — Может, можно всё-таки как-нибудь… — Антону собаку жалко было, но больше он всё-таки жалел себя. — Вылечить-то?.. — Ты, что ль, лечить его будешь? — Антон промолчал, а Попов поднял на него взгляд. — Отвернись. — Зачем? — Антон, отвернись.       Сердце разгорелось, когда он впервые услышал своё имя из уст начальника. Горько было, но в то же время так тепло, словно от первых лучей солнца ранней весной после суровой холодной зимы. Он с досадой отвернулся, вглядываясь в зелёный хвойный лес, и глубоко вдохнул. Сильный ветер, который почти не ощущался за горой, сильно гнул кроны. Погода была всё ещё неприятной — пасмурной, — однако дождя уже не было.       Тишина стояла долго. Арсений всё смотрел в глаза страдающему животному и думал о том, что когда-нибудь ему самому воздастся за всё, что он сделал и сделает. А потом послышалось слабое скуление, прервавшееся хрустом. Когда Антон развернулся, овчарка была мертва, а Попов сидел рядом с ней, поставив одно колено на землю. Смотрел куда-то в сторону.       Ничего не сказал и не приказал, а Антон сам без труда понял. Подошёл, взял бездыханную тушку овчарки и поволок к могилке. Положил осторожно, насколько это возможно, и принялся закапывать.       Попов на это действо смотрел отстранённо, обдумывал что-то у себя в голове долго. Ветерок красиво трепал его чёлку, выглядывающую из-под козырька фуражки. — Меня ещё в двадцать девятом забрали, — внезапно начал он, — тогда не было 154-й, поэтому посадили как политического. Любые подпольные собрания считались за шпионаж в пользу кого угодно или за попытку подорвать власть советов… Вроде как такие извращения — признак буржуазного происхождения. А из меня какой буржуй? Мама хозяйничала по дому, отец — поп простой в церкви… Я только всё приключений на свою голову искал.       Антон замер на секунду, удивившись такому откровению. Чуть медленнее стал забрасывать яму, наблюдая, как комья сырой земли покрывают красиво отливающую чёрную шерсть Графа. — На Урал отправили. Конечно, это для меня была трагедия чуть ли не ровная смерти. Я ведь молодой совсем был, чуть постарше тебя, — он встал наконец, подошёл поближе, но на Антона категорически не смотрел. Будто бы отвык людям что-то рассказывать и представлял, что все его слова уносит едва ощутимый порыв ветра. — Тогда ещё жить можно было, да и с лагерем повезло, с начальством. Кормили сносно. По-людски раз на раз обращались, но лучше, чем сейчас, а я тогда везения своего не осознавал. Спокойно отсидел свои три из положенных пяти да и вышел.       Он закурил папироску и сделал паузу. Молчал долгое время, спрятав одну руку в карман брюк. — Но ГУЛаг про тебя никогда не забывает… В тридцать четвёртом Ежов начал суетиться, вот и появилась эта самая статья специально для «педерастов», — он покачал головой. — А я дурак был, прям как ты. Мне невдомёк, что нужно тише сидеть, тогда бы и не вспомнили. Так нет же, полез опять куда не просили, всё бегал, гулял направо и налево… — цокнул он, — всё спокойная жизнь не устраивала. А я как-то не особенно заботился о безопасности. Ни о своей, ни о родительской. А потом за мной пришли. Снова.       Шастун стал махать лопатой совсем уж медленно, потому что тела собаки видно уже не было, а горка земли стала значительно меньше. Уж очень он не хотел, чтобы эта исповедь прекращалась. — Сюда — на Колыму — отправили. Уже как надо, по положенной статье, — вздохнул он и несколько раз коротко затянулся. Чертил пяткой сапога по земле. — Мать с отцом убили: они отказались отрекаться, потому что не верили. Не знали, кто я. Думали, что ошибка большая. Я сказал, что похоронил их, — усмехнулся он горько, — не хоронил я никого. Узнал обо всём из письма. Какой-то добрый человек рассказал. Кто из соседей, может. Даже не знаю, где и тела их искать теперь или могилы…       Он замолчал. Был опять где-то в своей голове и невидяще смотрел всё на тот же лес. — А там… — Попов судорожно тряхнул головой — казалось, даже неосознанно, будто от кошмара проснулся. Пытался выкинуть из головы мрачные воспоминания и тут же свою мысль оборвал. — Так и началась эпопея длиною вот уже в пять лет. Еле живым остался.       Это глубокое откровение открыло перед Антоном будто бы целый мир. Новый, ясный, но до боли в груди печальный; как после страшной кровавой бойни, он открыл свои двери нехотя, но со смирением, с верой. Единение ощущалось теперь ещё сильнее, горячее, а начальник будто бы на глазах из сурового тирана и страшного изверга вдруг превратился в обычного человека, который когда-то был неосторожен. Прямо как сам Антон, который сейчас молчал, не находя нужного ответа. Просто смотрел. — Ты спрашивал, мщу ли я… — Попов кинул окурок на небольшой пригорок, который образовался из наваленной земли. — Я не мщу, потому что всем воздастся. И мне тоже воздастся. Каждому по делам его, — во взгляде голубых глаз безграничная тоска и печаль, но вместе с тем осознание, понимание и принятие. Смирение со своей судьбой. Антон всё думал, что же тогда, если не месть, было прямым мотивом всех этих убийств и этой сумасшедшей жестокости. А потом вспомнил, где он находится. Вопросов не осталось. Один разве что. — Но ведь жестокость всегда порождает жестокость. Разве есть в этом смысл, Арсений Сергеевич?.. — Я свой путь выбрал, потому что жить хочу, — пожал плечами Попов. — А какой смысл в нём — это я в конце узнаю. — А как же это ваше «каждому по делам»?       Начальник задумался, усмехнулся легонько и ответил: — А я пока не понял, чего боюсь больше: сдохнуть… или Бога.       В момент его лицо стало таким, как и всегда: спокойным, чуть насмешливым и лукавым. Маску свою он надевал мастерски быстро, видно, в тот момент, когда понимал, что слишком уж сильно своё живое, дышащее наружу показывал.       Глядя на Антона, он поправил фуражку, добавил: — Голодный? — Антон кивнул. — Приходи, как закончишь. Накормлю тебя, — и медленным шагом направился по тропинке обратно.       Антон чувствовал перемены в воздухе. Хоть жизнь его легче ни на каплю не становилась, но будто бы приобретала новый свой смысл, новую надежду. По дому он скучал в той же степени, но теперь понимал, что, открой перед ним сейчас ворота и отпусти на волю, — он бы попросту потерялся в этом океане бесконечной свободы и полного отсутствия ценности жизни. Антон себе всё пытался эти новые смыслы придумать, но на ум приходил только один и сосредотачивался теперь вокруг одного человека. Звучало это в крайней степени глупо даже в голове, но юношеская горячность его перевешивала, и Антон тут же улыбался, понимая, насколько же приятно было испытывать что-то подобное. Надежда была, и надежда эта звучала не таким уж большим количеством историй, в которых сидящие находили своё счастье и покидали лагерь если не здоровыми, то живыми — точно. Впереди было ещё целых четыре года, и кто знает, что за эти годы изменится?