XIII
14 апреля 2022 г., 12:00
«Реквием». Вступление, II Анна Ахматова
Снилась Москва. Снились улицы, вымощенные брусчаткой, о которую, как ни старайся, всё равно будешь спотыкаться через каждый шаг. Димка будет ржать как конь, хлопая по плечу, потому что Антон выглядит глупо и неуклюже со своим ростом, будто пьяный фонарный столб, а Ира испуганно охать, смеяться и аккуратненько придерживать, несмотря на то, что не в состоянии своими тонкими ручками удержать парня. Они будут идти, стаптывая ноги до мозолей; идти до самого вечера, пока силы окончательно не покинут тело. Они намеренно собираются прошагать всю Москву пешком и прочувствовать этот дикий ритм жизни, этот свежий воздух, полный бодрости духа: вдохнёшь — и ничего не останется, кроме как жить… Где, как не в Москве, люди бегают кругом, как умалишённые, будто вот-вот начнётся какое-то невероятно важное празднество, а им нужно успеть так много дел. Это совсем не раздражало, только смешило беззаботных студентов, разморённых тёплым солнцем поздней весны. Вид пяти рубиновых звёзд, радующих с недавних пор глаз своим величием и украшающих голубое небо, по щелчку пальцев сменился видом Воробьёвых гор. Бесконечно длинная набережная виляла как змея, уходила вдаль, открывая глазам невероятной красоты просторы, и весь город был за них… вся Москва была рядом, защищала, как мать родная. Запахи речной воды и зелени носил сумасшедший ветер туда-сюда, и каждый раз приходилось глубоко вдыхать, потому что в этом запахе была свобода. Антон иногда заглядывался. Непринуждённо и совсем незаметно. Антону хотелось свободы в каждой частичке его жизни, в каждом уголке; хотелось кричать, улыбаться и бить кулаками в грудь. Хотелось жить и любить. Любил он многих: горячо, открыто, с невероятной силой и искренностью; с горящим сердцем в груди, яростный и страстный стук которого напоминал мотор. Может, это было частью его очарования и открытости, но долго ждать отдачи не приходилось, потому что его все любили тоже. Не любить невозможно, каким бы сорванцом или глупцом он не казался, какими бы безрассудными и по-детски наивными не казались его идеи. Его искренность притягивала, заставляла хохотать до боли в животе. Жажда справедливости в этой душе не угасала, а улыбка была такой светлой и тёплой, как само солнце. Антон ничего не просил взамен. Он просто хотел видеть живых людей рядом с собой и надеяться, что его стремления поддержат и не осудят. Для этого приходилось жертвовать мелочами, которые он и жертвами-то не считал. Как ширококрылая, невероятно красивая птица, у которой обнаружился маленький изъян; он скрывал этот недостаток ото всех за десятью замками, скрывал свою сущность, держал в тайне чёрных ночей свою страсть и робость, чистое сердце и сексуальность; своё желание любить. Жизнь для него была большой позолоченной клеткой, но недостаточно большой, чтобы крылья расправить. Приходилось свыкаться. Естественно не делая из этого трагедию, ведь жизнь на то и жизнь, чтобы быть сложной, но до боли желанной. Большего не нужно было. Нужно просто любить и быть свободным. Настоящая же, как ему показалось, любовь по иронии судьбы оказалась не в том месте и не в то время и именно там же породила собой трагедию. Серый будил его, уже особенно не церемонясь. Пихал с нар, кидался всем, что под руку попадётся. Антон сонно приоткрыл один глаз, резко привстав на локтях, и долгое время не мог понять, почему его опять бьют с утра пораньше и чем он такую грубость заслужил. — Шаст, ты задрал, — уже с утра недовольный Матвиенко хмурился, надевая разодранные ботинки, обмотанные какой-то тряпкой, и поглядывал на Антона впалыми и осунувшимися глазами. — Дрыхнешь как хорёк! Твою фамилию называли. Шастун только вздохнул, плюхнулся обратно в пыльный мешок из сена и хрипло измученно застонал. — Чего я? Зачем вдруг? — Посылки привезли! Хочешь успеть — поднимай задницу, — Серёга вышел из барака, ободряюще хлопнув товарища по плечу и одарив вдруг неожиданной улыбкой, будто и не было между ними того напряжения, что так изматывало Антона все эти месяцы. Шастун распахнул на этот раз оба глаза. Это, получается, посылка? На его имя? Неужто не перепутали? В бараке было всего пару лежебок в положенный выходной. Антон очень хотел остаться среди них, но, как и сейчас, каждый раз вскакивал ни свет ни заря, как только дневальный возвращался из конторки и вокруг него собиралась толпа на получение писем. Надеялся, что получит хотя бы весточку от матери. Прошло уже около полугода, и Антона этот факт пугал настолько, что кровь в жилах стыла иногда от одной мысли, которую приходилось гнать от себя куда подальше. Ещё из больницы написал второе письмо, но не знал, есть ли толк в этом? С другой стороны, нет нужды переживать, ведь путаница тут совсем нередка и письма могли просто затеряться. Сейчас, зная, что его фамилия прозвучала в списке, он не мог поверить, что спустя целый год заключения вдруг получит что-то, что не так давно его мать держала в руках. Этот маленький кусочек дома, счастья. Он скоро встал, потому что подначивала радость, но чувствовал, как горят ступни. Сделать первые пару шагов после сна всегда было делом тяжёлым, требующим привыкнуть к нескольким минутам боли. Но потом она отступала, ноги привыкали, и знакомый, но не такой досаждающий дискомфорт занимал её место. Парень, обувшись, вышел из барака. Солнце пекло вовсю, грело землю, траву и серые лица арестантов. Издалека Антон уже видел не особенно длинную, но тем не менее очередь на вахту для выдачи посылок. Пошёл в ту сторону. Надеялся, что Серый не засранец и занял ему место. Как оказалось, он сам был последним, и Антон встал за его спиной. Стояли они на самом пекле, щурились и стирали пот со лба. Серёга перестал мучиться и снял с себя робу, обнажая свою шелушащуюся кожу — всю в язвах и ссадинах. Худой стал до ужаса. Антон старался не опускать взгляд ниже груди, чтобы не испытывать лишнего волнения, и думал о посылке, которая ждёт его. — Серёг, — обратился Антон, — а у тебя семья есть? — странно, что он об этом ни разу не задумывался, а Матвиенко ничего не рассказывал. — Есть, — он как-то тяжко и слишком глубоко дышал, будто в обморок сейчас упадёт, будто жизнь его держится на волоске, но вёл себя совершенно спокойно. Хоть это и было делом обыденным, всё равно пугало и заставляло тревожиться. — Мать да батька ждут под Ленинградом. — А своя семья? — А ты с какой целью интересуешься? — с подозрением спросил Матвиенко, и Антону очень захотелось закатить глаза. — Серёг, ну, хорош, — недовольно нахмурился он. — Просто интересно. А ты не рассказывал никогда. — Да нет никого, — пожал плечами мужчина, подставляя тело под лучи солнца и прикрыв глаза. — Была одна особа… Но — чёрт её знает — жива ли. Нас, видать, в одно время повязали. — А за что повязали? — Леваки, понимаешь ли, — усмехнулся Матвиенко, и они с Антоном встали на порог домика, где выдавали посылки. Вошли оба внутрь, прислонившись к стене, пропуская того, кто свою посылку уже получил. Стояли трое: начальник ВОХР, медсестра и экспедитор. Вскрывали одинаковые огромные деревянные ящики, оглашали вслух содержимое и сгребали себе якобы незаметно еду, если она была и глазу приглянулась. Совсем крупное не тащили, но несколько кусочков сахара, банку кильки или мелочь какую точно в стол убирали обязательно. Всё это мероприятие проводилось под предлогом проверки на запрещённые вещи, а то, что из продуктов себе оставляли, изымали якобы «по непригодности». — Фамилия? — громко спросил работник. — Матвиенко, — он с горящими глазами подошёл к столу, где на него, как коршуны, уставились высокомерные сотрудники лагеря. Начальник охраны проглядел внимательно глазами списки, а после обернулся и огляделся по полкам. — Нет ничего на Матвиенко. — Как — нет? Назвали ж, чего брешете? — разозлился Серый. — Ты на кого тут, собака, нападаешь? — начальник охраны быстро угомонил, только лишь приложив руку к кобуре. — Нет, говорю, ничего. Ошибка, значится, вышла. Серёга раздосадованно поджал губы, зло глянул на всех троих и, не дожидаясь больше ничего, вышел с вахты, а на его место встал Антон с маленьким проблеском надежды в глазах. — Шастун! — бодро назвал свою фамилию парень, даже не дожидаясь, что его спросят. — Так, Шастун… Да, есть на тебя, — мужчина развернулся, снова побегал глазами и вытащил с полки ящик, выгрузив его на стол. Антон почувствовал, как сердце его быстрее забилось. В груди так легко стало, будто целый булыжник сняли, который всё это время мешал ему спокойно дышать. Он вдруг посчитал себя самым счастливым человеком на свете, разве что заскучал по матери ещё сильнее. Этот ящик сосредоточил в себе частичку дома, вобрал ароматы любви и заботы. До него невероятно сильно хотелось дотронуться, но вохровец снял письмо, лежавшее сверху, положил рядом лицевой стороной вниз, а ящик открыл ломом, откидывая верхнюю деревяшку с прикреплённой на ней бумагой, которую Антон не успел разглядеть. Принялся перечислять и выгребать содержимое на стол. Было всё то, что попросил Антон из вещей, но к ним ещё две его рубашки, пару платочков, тетрадь с карандашами, а из еды коробочка чая, свёрток с сырокопчёной колбасой (кто бы подумал!), две банки сгущёнки, две банки кильки, упаковка сухарей и упаковка сахара. Были даже лекарства! Антон не догадался написать о них ни зимой, ни весной. Счастью предела не было, ведь он и не рассчитывал, что получит так много, а просить совести не хватило. Плакать хотелось от счастья, но нужно было держать себя в руках, пока идёт проверка. Ощупывали всё тщательно, и это было сродни осквернению. Вещи лапали, прощупывали, оттопыривали и выворачивали все карманы, рылись во всём, в чём можно рыться. Медсестра брала все продукты руками, тыкала их пальцами, совала свой нос в каждую коробку, чуть ли не водила им по всему, что имело свой запах. — Колбаса протухла, сгущёнка просроченная! — своим визгливым голосом оповестила женщина. — Изымаем, а то отравишься! — улыбнулась она, даже не пытаясь звучать убедительно, но взгляд её был весьма недвусмысленным. Смотрела и одними глазами говорила: «Ну, давай, попробуй что-нибудь вякнуть — вообще ничего не получишь». Захапала свёрток и обе банки, спрятав в ящик стола. — Какие богатства, а! — засмеялся начальник охраны и даже глазом не моргнул. Антон поджал губы от обиды, глядя по-волчьи то на медсестру, то на него, но ничего не сказал, а то ведь не выдадут ещё. — Жируете, товарищ арестант, жируете! Так, а это что?.. Он достал бритву, которую Антон просил. Старая совсем затупилась и брила клочьями. — Запрещено такое, — добавил экспедитор, стоя в углу с папироской, и без стеснения дымил в крохотном помещении. — Колюще-режущее изымаем. — А чем же бриться-то тогда?.. — Антона ситуация расстроила, и это было хорошо слышно по голосу, но он понимал: могло быть хуже. — Не наша проблема, — сказал экспедитор и стряхнул пепел прямо на пол, — а остальное можешь забирать. Антон глянул на количество разваленных на столе припасов. — А ящик можно забрать? — Запрещено. Так неси. Пришлось сгрудить всё полученное на собственную же чистую рубашку. Антон судорожно собрал всё в кучу, подвязал уголки рубашки вместе, взял и прижал к груди приличного размера кулёк. Плевать уже, что изъяли что-то. Радость полученной посылки не осрамило даже такое наглое воровство. Руки у Антона потряхивало. Он стоял, крепко вцепившись в своё добро, и улыбался. Всё смотрел на свои же вещи и даже на расстоянии чувствовал запах дома, который от них исходил. — Следующий! — крикнул начальник охраны. Придя в чувство, Антон побегал безумными глазами по помещению, понимая, что Серый уже ушёл, и вышел с вахты. Стремительно пошёл в сторону барака, потому что надеялся поскорее прочитать письмо, приложенное к посылке. — Антох! — он услышал из-за спины голос Матвиенко и обернулся. Тот стоял и курил по другую сторону от входа. Оттолкнулся от деревянной стены, как только взбудораженного Антона увидел. Парень едва успел улыбнуться и хотел поделиться с другом своей радостью, как сзади из-за угла набросились трое. Повалили на землю вместе с посылкой, навалились сверху. Антон не понимал, что происходит, но самое ценное для него сейчас — посылку — держал крепко, съёжился весь, защищая её, и даже удары ни по чём. Его не особенно больно били, лишь пытались пальцы расцепить, стукая по ним носками ботинок и царапая ногтями. Вокруг неразбериха из тел, куча ног, рук и пыли, набивающейся в глаза и в рот. Все пыхтели, кряхтели, как старики, толкали друг друга, чтобы успеть захапать себе что-нибудь. Сил ни у кого не было, и этот факт уравнивал, но по количеству напавшие были в значительном превосходстве. Серёжа успел подскочить, выкинув почти целую папироску, но его жёстко оттолкнули, а посылку у Антона сумели отобрать и раздербанили в пух и прах. Забрали чай, кильку, отняли тёплые носки, которые сейчас хоть и не к сезону, но наличие их ценно круглый год. Забрали что-то ещё, что Антон уже не успел разглядеть. Остальные вещи, что были, раскидали по земле, потому что не особенно в них были заинтересованы, да и смылись. Шастун даже сообразить ничего не успел: так это всё быстро произошло. Матвиенко сидел на земле и дышал тяжело, пока Антон рядом с ним стряхивал песок с волос и им же плевался. — Уёбки, — прошипел он, в очередной раз сплюнув хрустящий на зубах песок, — сраные уёбки. — Надо было прятать, — тихо сказал Серый и поднялся с земли, протянул Антону руку, — ты ж сам знаешь, такое происходит. Антон поднялся, оглядел место бойни. Всё разбросано. Рубашка в стороне валялась, и уцелевшее рядом письмо лежало. Он рубашку поднял и начал собирать на неё вещи по округе: бельё, которое нынче из белого и светло-синего превратилось в чёрное, полотенце, порванную тетрадь, лекарства, что не украли. Еду всю растащили, и это было обиднее всего. — Как спрячешь-то? Да и не подумал я, — поморщился Антон. — Балбес… Это от матери, да? — Матвиенко вроде бы даже подобрел. — Да, — Антон грустно улыбнулся. — Слава богу, хоть письмо уцелело. Двое пошли к бараку. Антон чуть прихрамывал: по колену больно влетело. Когда вернулся в барак, сложил все оставшиеся вещи в тумбочку: позже постирает. Лекарства постарался незаметно распихать: что в подушку, что в перину поглубже. Взял в руки письмо и так боялся смотреть на него, будто при одном прямом взгляде оно тут же исчезнет. — Да читай ты уже, — торопил Матвиенко, — не тяни кота за яйца. Антон опомнился и опустил взгляд на конверт, не сдерживая улыбки. Нахмурился, только когда понял: письмо не от мамы, а от Иры. — Чего там? — поинтересовался Матвиенко, пока Антон конверт раскрывал. Антон не ответил и, только достав заветную клетчатую бумажку со знакомым до боли почерком, принялся читать: Здравствуй, Антон. Пишем тебе: я, Дима и Катя. Безмерно скучаем, сил нету и слов нету, как нас поразили эти трагические события. Плачу до сих пор иногда, потому что больно и страшно. За тебя страшно, Антон. Пишем это письмо, дополняя, потому что отправить его и посылку оказалось сложно. Пришлось ехать в Александров, потом в Можайск, потому что посылки принимают не везде, а где принимают — узнать можно только по слухам. Молимся, чтобы ты получил её как можно скорее. Дважды отправляли до этого — приходила обратно; совсем отчаялись, Антошка. Узнали от таких же, как мы, что и как нужно делать. Принимают только по 8 кг. Ни больше ни меньше ни грамма. Собрали, что могли, очень надеемся, что это тебе поможет. Так рады, что ты живой и здоровый! Еле получили твоё письмо: нужно было стоять в огромной очереди и справляться, нет ли чего от тебя. Некоторые сутками стоят. Полгода не было никаких вестей… Что с тобой — не говорили, где ты — тоже. Мы по времени и по дням сменяли друг друга с ребятами. Когда получили письмо и узнали наконец, куда тебя отправили, — так обрадовались, Тошенька! С нами всё хорошо. Дима работать пошёл. Они с Катей вместе теперь живут, поженились, представляешь? Димка большой молодец, очень много сделал для тебя и для нас с Катей. Ещё спрашивали про тебя наши ребята и преподаватели. Переживают. Я тоже очень переживаю и жду тебя, Антон. Мне так грустно оттого, что мы даже не увиделись с тобой. Ты, главное, возвращайся, хорошо? Тоша, милый. Ты, наверное, думаешь, почему я не говорю ничего о твоей маме. Дорогой, прости меня, пожалуйста. Нас всех прости. Мы ходили, мы честно ходили. Каждый день навещали. Она плакала постоянно, не спала ночами, есть не могла. (Тут часть текста оказалась плотно закрашена чёрной краской). Сердце её не выдержало горя, Тоша. Пишу тебе это и сама плачу. Родной, прошу тебя, держись только, пожалуйста. Тошенька, твоя мама умерла 29 октября. Мы собрали денег, сколько смогли. Похоронили её на Ваганьковском, там же, где похоронен твой папа. Пиши на этот адрес, на моё имя.Люблю, целую. Твоя Ира. 25 апреля 1939.
Письмо оборвалось. Так грубо и бесцеремонно. К концу почерк стал прыгающим и рваным, почти нечитаемым, а бумага плыла. — Шаст?.. Шаст, ты чего? Пол ушёл из-под ног. Ничего не было: ни в голове, ни в сердце. Всё рухнуло. Боль в груди сдавила вдруг так сильно, будто пулю пустили. И лучше бы пустили ещё раз, только чтоб наверняка. Перед глазами пелена, которая плыла постоянно, а слабое мельтешение напоминало человеческую фигуру. Наверное, это был Серёжа, и, наверное, он что-то говорил. Антон не чувствовал своего тела, поэтому не понял, как руки его ослабли, уронив маленький клетчатый листочек, ноги подкосились и сам он осел около нар прямо на пол. Он не слышал ничего вокруг себя и не слышал звуков, которые издавала его душа. Он ничего не слышал и не чувствовал. Только что-то продолжало болеть и выть. Кажется, это был он сам. В одно мгновение надежда и радость раскрыли своё истинное лицо. Оборвали единственную опору, последний оплот его веры в лучшее. Всё стало замерзать внутри и подступало что-то, как тошнота, просилось наружу. Серёжа пытался привести в чувство, бил по щекам, обнимал и что-то говорил, успокаивал, но Антон не слышал. Не слушал. Они даже не попрощались нормально в ту ночь. Он даже не увидел её в последний раз. Единственная причина, ради которой стоило жить. Вспоминались все её слова, которые она когда-то говорила. Об осторожности особенно. «Она умерла из-за меня», — подумал Антон и пил собственные солёные слёзы. Можно успокаивать себя и говорить, что его прямой вины в этом нет, но она есть. Прямее некуда. Он был глуп и неосторожен, не думал о безопасности, и его родной человек поплатился за это жизнью. Истерика подступала волнами напополам с пустотой. Выливалась, как из ведра, выжидала немного и снова наполняла собой до краёв. Сначала громкая, но затем всё тише и тише. И чем тише становилась истерика, тем сложнее было дышать, потому что судороги душили. Антон хотел, чтобы задушили насовсем. Он не знал, сколько просидел так. Мысль проползла в голову, как червь. Этот червь копался внутри, елозил по нервам. Он окольцовывал мозги, сжимал их, давил в бесформенную жижу, не давал думать здраво. Хватило всего пары минут, чтобы он поднял с пола и поставил на ноги. Выход сейчас был единственный, и, будто маяк в тумане, он освещал своим слабым далёким светом тьму, засевшую внутри. — Тох, ты куда?.. Где-то был ветер и, кажется, ещё солнце. Больно жгло кожу и слепило глаза. Антон шёл в то же знакомое место, как в исповедальню, как на казнь, как к спасению, к возможному проблеску света. Распахнул дверь, ворвался в дом, как буря, и увидел единственное, что хотел бы видеть сейчас. Единственное, что он хотел бы увидеть последним. Лицо Попова безумное и, кажется, испуганное, потому что он был не один. Рядом с ним стоял начальник охраны, у которого от такой наглости глаза на лоб полезли. — Конвой! — крикнул он, только завидев дикое, изуродованное истерикой и слезами лицо арестанта. Его можно было принять за умалишённого. — Не надо! — жёстко ответил Попов, понимая, что свидетели ему сейчас не нужны, а начальника ВОХР нужно спровадить как можно скорее, пока Шастун не наговорил глупостей. — Уходи, я разберусь. — Арсений Сергеевич, да что такое? Что это вообще за бардак? — верещал мужчина, который некоторое время назад проверял роковую посылку, но его уже пихнули в спину на выход и закрыли дверь. Антон мало что видел и мало что соображал, а следовало бы. Дров наломал — не переберёшь теперь. — Шастун, ты, блять, совсем ополоумел?.. — мёртвой хваткой вцепился в плечо Арсений. Шипел сквозь зубы, и изо рта его летели слюни; в глазах ярость, дикость — вот-вот убьёт. Антон был так этому рад. — У тебя совсем крыша съехала, безмозглое ты создание? Какого хрена ты припёрся сюда? Шастун упал на колени перед начальником в тот момент, когда тот собирался ему врезать как следует… хотя такому мало врезать. Такого надо бить ежедневно, руки и ноги переломать, заставить собственную кровь хлебать. Язык такому вырвать к чёртовой матери, пальцы вывернуть. Только тогда поймёт, тогда вразумит. Только в таком случае мозги его встанут на место. Антон молчал. И слова не мог из себя выдавить. Арсений смотрел на лохматую макушку и видел, как парня сотрясают рыдания. Его трясло всего с головы до пят, а Попову было плевать почему, плевать, что там случилось; ему было совершенно безразлично, потому что этот идиот опять подставил и себя, и самого Арсения. Антон вдруг вцепился в брюки мужчины. Крепко сжал пальцами и склонил голову к ногам, прислонился лицом к ткани. Заторможенные движения и крепкая хватка выдавали полное отсутствие мыслительного процесса. — Шастун, если ты сейчас же не отпустишь меня, я тебе прострелю обе руки. Ты меня понял? — говорил он жёстко, грубо, чувствуя, как пальцы мальчишки сминают его брюки. — Инвалидом оставлю, сукин ты сын! Антон слушал голос, к которому привык. Слушая его, становилось легче, хоть и не было в нём жизненно важных сейчас сочувствия и волнения. Антон ощущал себя безмерно маленьким и чувствовал опору, власть над собой. Ведь там, где власть, там и безопасность? А где безопасность, там и дом — родной, тёплый. На свободе дома у него больше не было. Зато жёсткая ткань строгой формы казалась мягкой, а под ней ощущалось тепло живого тела, которое его в очередной раз отвергало. Антон обнимал колени начальника, хватался, как утопающий за плот. Последний их разговор давал надежду, но даже если надежда напрасна, то это уже не имеет значения. Ничто сейчас значения не имеет. — Ты меня слышишь? — Арсений вдруг подумал — но у мыслей этих был привкус тревоги, — что Шастун действительно умом тронулся. Ему было неприятно и некомфортно, потому что парень унижался, словно шут, валялся в ногах, как слуга какой-то. И не было в этом ни капли удовольствия. А Антону очень хотелось попросить о любви в очередной раз и задать вопрос, но это было бы глупо. Всё было глупо. Он знал, где у начальника револьвер, и нащупал его пальцами, открыл кобуру. Попов же замер в этот момент. Выжидал. Ему стало любопытно, и даже злость не мешала наблюдать завороженно, как за смертельным цирковым номером. Антон наощупь вынул оружие, поймал руку начальника дрожащими пальцами, почти ласково обхватил и вложил в неё наган. Сжал крепко, всхлипнув в очередной раз, и выпрямился наконец, посмотрел в глаза. Заплаканные все, краснющие. Всё ещё держа свою руку поверх тёплой руки начальника, второй он схватился за дуло и приставил к своей груди. Нагло в глаза смотрел, но с такой болью и в то же время смирением, будто его изнутри ножами резали, кромсали без анестезии, а он привык. — Ну и чего ты добиться пытаешься? — устало вздохнул Арсений. Ни с кем столько проблем не было. Где же этот сраный блаженный рай или ад, в конце-то концов? Хоть бы шальную поймать. Правда, суицидников тут и так хватает. Кто пальцы себе отрубит, чтобы не работать, кто с дуру побежит прямо во время смены на глазах у конвоя. Самым оправданным суицидом тут было подписание якобы чистосердечного о ведении антисоветской деятельности на территории лагеря за буханку хлеба, после которого вели на расстрел. Но у таких зэков априори выбора не было: всё равно одной ногой в могиле. А так хоть счастливы были… потому что сытыми умирали. По каждому тут дурка плакала, да не у каждого ребячество и неуместный драматизм в заднице зудят. У Шастуна губы тряслись сильнее каждый раз, когда он пытался что-то сказать. Руки дрожали так, как ни разу до этого, хотя причин было немало. Арсений ждал, хотя терпение было на исходе. — Вы же хотите этого. С самого первого дня, — блеял он. — Так давайте… лучше уж сейчас. Давайте уже! — тыкал он себе дулом в грудь. Так вычурно и глупо, что даже тошно. Антон получил револьвером по морде, и со внешней стороны брови пошла кровь. Арсений вытер о рукав влагу, оставшуюся на дуле, и убрал наган обратно в кобуру, смотря, как Антон держится за бровь и морщится, продолжая выть, как хорошо проплаченная плакальщица на похоронах. — Моя мать умерла, — Антон не смотрел в глаза, а голос его такой противный, что даже голова у Арсения разболелась. — И что дальше? — пожал плечами Попов. — Ты думал, что бросишься ко мне в объятия или что? Ты чем вообще думал, когда шёл сюда, да ещё и без вызова? Или думал, что я облегчу твои страдания? — Антон поднял взгляд. — Что ты смотришь? Не моя же мать умерла — твоя. Безразличие в чужих глазах породило безразличие в собственной душе. Она перегорела, как лампочка, и теперь только осевшая на внутренней стороне кожи копоть мешала дышать. Стало легче. Антон поднялся с колен. Плакал, но истерики уже не было. Что-то сломалось внутри, и он посмотрел начальнику в глаза: — Позвольте мне вас любить. У меня никого не осталось, — говорил он надломленным голосом. Говорил несмотря ни на что, от отчаяния. — Хоть псом вам буду… Могу ли я просить о худшем месте? Арсения это только пуще разозлило. — Пошёл вон отсюда. — Арсений Сергеевич… — Пошёл вон, я сказал! — раскатистый крик зазвучал в унисон с ударом кулака о деревянный стол. Антон так ничего и не добился. Начальник вышвырнул его за порог почти пинком, оставив со своей болью один на один. Антон не знал, что ему делать. Внутренние метания, которые крушили всё вокруг, нигде выхода не находили. Всё, что он мог, — пытаться осознать одну единственную фразу, прочитанную в письме, и слова, сказанные жестокими губами начальника. Антон сидел за административным зданием на земле и игнорировал всякие крики, которые слышал в округе. Его искали. Прошло полчаса или, может, час, а он и не особенно прятался. Значит, найдут очень скоро — и будь что будет. Он отчего-то не мог пошевелиться, а строчки письма всё ещё бежали перед глазами. Чувство одиночества, которое поселилось в нём, было таким всепоглощающим, что хотелось бежать от него как можно дальше, но бежать было некуда и не к кому, ведь даже друзей рядом нет. Никого рядом нет. Его действительно вскоре нашли. Двое конвоиров выволокли на обозрение парочке зэков и нескольким работникам лагеря, включая начальников. — Арсений Сергеевич, нашли! За домом прятался, — отчитался один из конвойных. — Что делать с ним? Попов курил папироску на крыльце вместе с начальником охраны. Тот глянул на него, ожидая вердикта. Очень, наверное, хотел посмотреть на расстрел, потому что нынче развлечений совсем стало мало. — В карцер его, — Арсений Сергеевич потушил бычок о подошву сапога, — на пять дней. — Есть, гражданин начальник! — конвойные поволокли несопротивляющегося арестанта в сторону карцера. Попов облокотился на деревянные перила. Оглядывал территорию уже родной для него зоны. — Как-то вы с ним мягко, Арсений Сергеевич, — лукаво заметил начальник ВОХР. — Я бы на расстрел его. — Да у него мать умерла, — ответил Попов, — вот и слетел с катушек. Убить просил. Мужчина всё поглядывал на Попова недоверчиво и пытался высмотреть на его лице эмоции, помимо спокойствия. — И чего ж не убили? Раз просил, — усмехнулся он. Попов пожал плечами. — А чего он к вам вдруг прибежал? А вы прямо так рьяно хотели разобраться, мне пинков ни за что отвесили! — Да чёрт бы его знал, Станислав Владимирович! — весело воскликнул начальник, будто сразу на все прошлые и будущие вопросы отвечая. — Кто его разберёт-то? А за пинки это уж вы простите. Шастун, он дурной совсем. А я уж очень боялся, что вы пострадаете, — улыбнулся он. — Да что вы такое говорите, Арсений Сергеевич! — засмеялся мужчина и вздохнул. — Много я слышал про этого Шастуна. Чудной он, конечно, да и вправду дурной какой-то. Работает не ахти как; не понимаю, зачем вы его держите… — продолжал пытать Шеминов. — Про вас, кстати, тоже много чего наслушался. Глаза грозили забегать от страха, но пара глотков водки, как и всегда, работали на ура. — Правда? — Попов сохранял непринуждённый вид и весёлое расположение духа. — И что же интересного вы про меня слышали? Столько уж работаю, неужели что-то новое придумали? — Да придумали — ещё как… А впрочем, неважно, — махнул рукой Станислав Владимирович. — Слухов тут как шлюх в борделе! Но всё-таки, — заметил он, — размягчал ты, Попов, размягчал. Поэтому, может, и слухи пошли. Не дело это с нашей-то работой, сам понимаешь. Мой тебе совет: стреляй ты этого Шастуна к чёртовой матери и остальных стреляй побольше — шваль-то всю эту политическую, — а то и так ртов не оберёшься, а всё новых присылают… — закончил он наконец свой монолог и успокоился. — Ну да всего доброго вам, Арсений Сергеич, — Шеминов спустился с крыльца и пошёл в свою любимую будку, напоследок ещё крикнув: — Вы заходите! А то мне тут недавно коньяк прислали, распить не с кем! Попов только улыбнулся в ответ, кивнул и тихо выдохнул. Выходка эта незамеченной точно не останется, а значит, и пристального внимания теперь не оберёшься что от зеков, что от работников, да ещё и слухи пошли… Чёрт бы побрал этого Шастуна. Хоть высылай его на хер на другой прииск или хотя бы на другой участок, да вот только ни высылать, ни стрелять совсем не хотелось. Было что-то в этом мальчишке, что заставляло каждый раз ему делать поблажки, а он и не ценил, глупец. Надоел, как горькая редька, со своей горячностью и неуёмной прытью. Может, хоть карцер остудит его да голову в порядок приведёт. Арсений на это очень надеялся.
