XIV
28 апреля 2022 г., 11:00
Карцер. Или кондей, или собачник — по-разному называли. Страшные слова для зэков, особенно для тех, кого на долгий срок сажали. Обычно после него возвращались либо калеками, либо не возвращались вовсе. Ведь что сопровождает зэка в течение всего срока? Голод и бессилие — вечные спутники. Карцер был средоточением этой пытки, особенно зверской, если решали выводить на работы, но не менее жестоко оставлять на круглые сутки внутри без возможности увидеть белый свет. Антону повезло, потому что попасть в карцер летом было почти что отпуском, если сравнивать с зимой, которая здесь длится большую часть года. Тогда низкая температура давала условий для издевательств куда больше, а лето — оно так, дух перевести.
Карцер представлял собою маленькое бетонное здание на той же части зоны, где стояли вольеры и мастерские, но совершенно одиноко, поодаль от других построек, как изгой. Его все зэки старались стороной обходить, будто это было какое-то место недоброй, страшной силы. До жути мрачный — что снаружи, что внутри, — он был разделён на два помещения, одно из которых отводилось для надзирателя: у него там и печь была, и мебель всякая, и удобства разные. Во вторую же комнату завели Антона и закрыли за ним массивную железную дверь с маленьким окошком. Никаких разъяснений.
Помещение напоминало обычную камеру в тюрьме, разве что обстановку тут специально старались блюсти соответствующую: отсыревшие скользкие стены, крохотное окно без стёкол — только решётки, — от которого вентиляции и света почти не было, и Антон тут же почувствовал, как тяжело стало дышать. В зимнее время сырость отягощал суровый мороз, из-за чего стены и пол леденели (а иногда их специально холодной водой обливали). И, чтобы не замёрзнуть насмерть или не отморозить себе ноги и руки, нужно было постоянно двигаться. Спать почти не приходилось.
Всё, что было в маленькой бетонной коробке, — табурет посередине, параша и голый узкий топчан в углу. Тоже весь отсыревший, чёрный. Много где виднелась плесень. Антон потоптался на месте, пытаясь сообразить, что теперь делать — и сейчас, и со своей жизнью, которая ему уже год как не принадлежит, — и уселся на табурет. Утёр со лба испарину, которая тут же из-за духоты образовалась, и сложил руки на коленках, глядя в стену. Соображать в глухом покое и гнетущем одиночестве стало проще, хоть и больнее: чем тише было вокруг, тем громче внутри кричал голос, перебивая даже ухающие удары сердца. Здесь было спокойно и вся горячка, которая напрочь отключила рассудок, отступила. Антон не знал, что испытывал сейчас, и не знал, что он должен испытывать, но подумал, что Арсений поступил правильно. К себе и к своей жизни появилась невероятной силы жалость, которая спустя пару часов раздумий сменилась неприязнью. Всё, что могло случиться самого ужасного, уже случилось, и хуже было уже некуда. Но ведь было куда? Антон пытался смириться со смертью матери. Или если не смириться, то хотя бы перестать ощущать, что она живая. Будто отрубленная рука: видишь и знаешь, что её нет, а всё ещё чувствуешь.
Ему было страшно, потому что расстояние и срок приуменьшали горе в значительной степени. Можно просто врать себе и игнорировать правду, но в конечном счёте она всё равно настигнет… Если вернёшься живым. Так что, быть может, это не совсем плохая идея.
Часы тянулись долго, и совсем непонятно, сколько прошло времени, как обычно это бывает в заточении. Снаружи звуков слышно не было ни со стороны двери, ни со стороны окошка в верхнем правом углу стены, почти под самым потолком. Через него даже неба не видно, а когда свет перестал пробиваться вовсе и в камере повисла кромешная, обволакивающая собой темень, Антон понял: перевалило примерно за десять вечера. Стены начали сужаться, давить; с потолка капала сырость и ненароком попадала на голову или какую-то часть тела, отчего Антон каждый раз дёргался. Такую пытку и пыткой-то назвать стыдно, но из-за крохотной площади, на которой не помещалось мрачное внутреннее помешательство, Антон пару раз ощущал накатывающую панику и удушье и лишь чудом умел приходить в равновесие, либо просто убеждал себя, что он не умирает и всё ещё может дышать. А чтобы окончательно не сойти с ума, наощупь ходил кругами по комнате, трогая в темноте скользкие стены своей тюрьмы.
Пять дней начали считаться со второго дня, потому что первый Антон отсидел не полностью. Спорить никакого толку, ведь Попов со злости может и сверху срок накинуть. Поэтому в первый день больше не кормили и даже воду не принесли — всё равно же не считается, а надзирателю лень лишний раз со стула встать, если того не диктуют обязательства, за невыполнение которых можно получить выговор. И если к постоянному голоду можно привыкнуть, то вот без воды совсем тяжко: с потом выходила вся влага из организма, так что на следующее утро Антон чувствовал себя плохо. К тому же он не спал почти всю ночь, потому что топчан оказался ничтожно коротким и узким, тем более для его роста. Он всё пытался улечься хоть как-то, но просыпался каждый раз, когда ноги срывались или он касался кожей прогнившей мокрой древесины. Утром принесли и просунули в дырку железной двери триста граммов хлеба и кружку с водой. Этим штрафной паёк и ограничивался, помимо ещё одной кружки воды вечером. На работы не выводили. И вообще больше даже не заглядывали, но зато не издевались, как это обычно любят делать надзиратели от скуки. Этот явно был не из местных энтузиастов и не особенно разговорчивый — просто делал то, чего требовали правила.
Сумасшедшая духота и влажность начали докучать к вечеру второго дня. Дыхание стало тяжелее и глубже, воздуха не хватало, а паника накатывала всё чаще. Двух кружек воды в день было категорически мало, и началось обезвоживание. Во рту сухость, потоотделение стало ещё сильнее, а сердце бешено стучало, даже когда он лежал. Параша оказалась ненужной. Постоянная темнота угнетала и настигала, куда ни посмотри. Нигде от неё нельзя было спрятаться.
На третий день Антон не вставал. Только утром еле дотянулся до куска хлеба, а воду старался пить глотками, чтобы растянуть на весь день. Очень кстати было обдумать многие вещи и своё будущее, если оно, конечно, имело возможность быть. Арсений-то, получается, нужные вещи говорил. В своей манере: грубо, жестоко, прямолинейно и абсолютно бесстрастно, но честно. Так, как того требует окружение. До одури правильный, но такой холодный, хоть и пережил страшные вещи. Наверное, действительно пытался научить чему-то. Лучшего хотел. А Антон не ценил эту возможность, которую ему преподнесли чуть ли не на блюдечке с голубой каёмочкой. Стало стыдно. За себя и за свои действия.
Влага от топчана пропитала насквозь все штаны, но снимать их или робу — себе дороже. Страшно даже пальцем коснуться уродливого чёрного грибка. Антон сидел, чувствуя, как сырость пропитывает его одежду и внутренности, и слушал звук падающих с потолка капель. «Какой же я дурак, — подумал он. — Молчал бы большую часть времени — ничего бы этого не было». Он чувствовал навязчивую вину в этом горе, а большую часть своих и чужих проблем теперь вязал со своими бессмысленными и никому не нужными принципами. Пожертвовать всеми убеждениями и взглядами ради призрачной надежды не оказаться в эпицентре скандалов казалось логичным и взрослым решением, но глупое сердце кричало, выло, стонало, потому что оно живое и, как бы лагерь ни уродовал, человеком Антон всё ещё оставался.
«А вёл бы себя тише, осторожнее — и срока бы не дали. И мама бы осталась жива», — руки, до этого лежавшие на коленках, обессиленно опустились. Надо же, такая маленькая глупость разрушила столько жизней.
Ночью посещали галлюцинации. Что удивительно, они являлись красочными и приятными глазу, будто измученное сознание отдавало свои последние силы, чтобы хоть немного унять боль. Как назло, образы были такими естественными, будто взаправду всё происходило. Даже мама привиделась. Сидела в уголке, делала намётку для своей новой юбки. Она всегда так сидела, пока Антон решал задания для университета. В эти моменты в доме обычно царили умиротворение и покой, которые сейчас были так необходимы и желанны. Привиделись лица друзей и знакомых, родных стен дома и московских улиц; плыли мимо глаз огромные аудитории университета с их грубыми деревянными рядами и маленькие комнатки лаборантских, в которых вечно не хватало оборудования на всех; квартиры, где он встречался с мужчинами… Всё это проплывало мимо его глаз, маня и дразня, а потом исчезало и оставались перед ним только пустота и забытье.
На четвертый день Антон не встал даже за хлебом.
***
Лагерь — это постоянная борьба за жизнь. Ежедневная, ежеминутная. Это постоянная угнетающая боль в желудке и в сердце, от которой скручивает пополам. Это подкашивающиеся от усталости ноги и руки, которые не в состоянии и лопаты поднять, а приходится возить тяжёлые тачки с камнями и землёй, пропитанной насквозь трупным запахом, махать киркой в полусогнутом состоянии в шахтах. Это круглосуточная тоска по людям, а не по полудохлым мешкам с костями и жестоким надзирателям. Это смерти, которые ты видишь ежедневно и которые пропускаешь. Когда Антона волокли в барак, он думал о том, как сильно хочет выжить. Двое тащили его на себе через всю зону, подхватив под руки. Всё орали, чтобы он сам шёл, пыхтели и злились, потому что он длинный, но Антон только чертил носками ботинок две длинные линии, петляющие за ним колеёй. Когда по тропинке его довели почти до барака, он поднял взгляд на здание администрации. Попова на крыльце не было, но было с этим местом теперь слишком много воспоминаний и слишком много привязанности. Шастун осознавал на этот раз, что поступил глупо и необдуманно, понимал, что чуть не подставил Попова, но в тот момент ничего не мог с собой поделать. Надо бы извиниться, что ли. Были бы кому нужны его извинения… а так, пожалуй, лучше больше не лезть никуда и делать, что говорят. Больше толку будет. Антона внесли и не потрудились довести до нар: открыли дверь и кинули на пол, как мешок с мусором. Грязный, измотанный и пропахший мочой, он валялся на сухом, наконец-то, полу и водил по нему шершавыми от мозолей пальцами, чувствуя грубую поверхность досок, которая, кажется, поцарапала щёку, когда его кинули. Вокруг никто не шелохнулся, будучи привыкшими к дракам, побоям, расстрелам и, как следствие, мертвякам, валяющимся где придётся просто потому, что убирать забывали. Он не видел, что на него все смотрели. Серёга стоял как вкопанный, глядел на Антона, видимо пытаясь понять степень его живости, а потом подошёл и аккуратно коснулся плеча. — Давай помогу, — заботливо сказал он, присел и закинул руку Антона себе на плечо. Помедлил немного, определяя реакцию и силу увечий, если они были, и помог доползти до своего места. Почти что сухой мешок с сеном казался десятью самыми дорогими и плотно наполненными перинами после прогнившего чёрного топчана. Матвиенко всё оглядывал обездвиженного друга, лежавшего на нарах, который не подавал никаких признаков жизни, кроме слабого дыхания. Хоть и гигантского роста, он казался таким маленьким; совсем утонул в перине. — Антох… Ты как? — спросил он, а в ответ получил лишь слабый кивок. — Может, тебе нужно чего? Шастун едва заметно помотал головой, но потом приоткрыл глаза, огляделся и уставился на кружку, стоящую на тумбочке. Матвиенко проследил его взгляд и будто пытался мысли прочитать. — Воды тебе? — ответа он не ждал — просто протянул свою кружку, но, поняв, что у Антона нет сил даже руку поднять, поднёс к губам. Вода была невероятно вкусной, даже несмотря на её очевидную нечистоту, а ещё её было много: целая кружка. Этого хватило, чтобы почувствовать себя счастливым. Антон, наконец напившись, откинулся на грязную подушку из собственных вещей, напиханных в наволочку, и ощутил, как его, абсолютно всем сейчас довольного, срубает сон. Серый что-то ещё спрашивал, но Антон уже ничего не слышал.***
На следующее утро встать он не смог. Организм оказался категорически слаб, и это было настолько большой проблемой, что выхода она никакого не имела. Чтобы восстановиться, нужна еда и вода, а чтобы получить еду и воду, надо работать. Да хоть бы на завтрак сходить, а там уж как придётся, но, как бы он ни пытался встать, ни ноги, ни руки его не слушались, а голова была мутной настолько, что даже речь Серёжи он слышал будто через плотную пелену, окутывающую его голову. Сил хватало, только чтобы руками пошевелить и дотянуться до кружки, которую Серый бегал и каждый раз наполнял. — Тох, я не знаю, что делать… За тобой же придут, — переживал Матвиенко, позабывши обо всех своих неприязнях и ни разу не припомнив того, что случилось, хотя, скорее всего, вопросов у него была масса. А если не вопросов, то тумаков на будущее — точно. Если с едой он был готов исхитриться и кое-что своровать, то конвой, не досчитавшись его на разводе, всё равно за ним придёт. Антон только головой мотал, мол, не надо ничего. — Может, мне… — он как-то замялся, будто понимавший возможность выхода, но не до конца его принимавший, — к Попову сходить? — Нет, — открыв глаза, снова мотал головой Шастун. Единственная часть тела, которая его сейчас более-менее слушалась. — Нет, не ходи, не надо, — сказав больше слов за пару секунд, чем за последние несколько дней, Антон снова закрыл глаза. — Тох, ну ты это… Сам тогда… — говорил Матвиенко, уже делая шаги на выход, потому что время поджимало. По его лицу было видно, что ему не всё равно, но сделать он действительно больше ничего не мог, иначе сам бы пострадал. А Антон этого больше допустить не мог, учитывая не лучшее здоровье самого Матвиенко, который за эти несколько дней, пока Антона не было, казалось, похудел на несколько килограммов сразу. Антон тоже не знал, что делать. Лежал, слушая приятную тишину, которую прервало только шарканье ботинок старого дневального, который, конечно, успел к нему прокопаться, но после нескольких неудачных попыток заполучить объяснение сдался и пошёл в левое крыло барака — подметать пол. Где-то был слышен громкий храп и редкое сопение, которое, скорее всего, принадлежало блатным. Вскоре дверь широко открылась и внутрь влетел Филипп, сразу же приметив валяющегося на нарах непутёвого зэка. — Шастун, — передёрнул он затвор и наставил мушку на Антона. Тон его был спокойный, но суровый, — у тебя десять секунд. Антон только смотрел на конвойного и пытался умолять взглядом, хоть это и не работало никогда. Другие порядки. — Не могу, — прошептал он и помотал головой, как бы подтверждая свои слова, усиливая их. — Смоги, мать твою, ублюдок, — напористо проговорил конвоир и потряс мосинку, напоминая о ней. Антон закрыл глаза и пытался успокоить сердцебиение. Знал, что выстрелит в любой момент. Тут вдруг послышался звук удара босых ног о пол. Кто-то спрыгнул с верхних нар. — Начальник, да ты угомонись, — Шастун, даже не открыв глаза, узнал этот голос. — Оставь пацана в покое, пусть полежит. — Ты, что ли, за него работать будешь? — спросил конвойный. Третьяк своей типично воровской походкой медленно шёл навстречу охраннику, спрятав руки в карманы и причмокивая через дырку, где должен быть зуб. — Начальник… — в тоне его слышалась угроза, а Антон наконец открыл глаза, — оставь его, говорю. Со мной он. Филипп подумал немного и опустил оружие. Переглядывался то с Третьяком, то с Антоном. Постоял так немного, посопел, но в итоге ушёл, так и не сказав больше ни слова. Антон продолжал лежать, не двигаясь, потому что боялся и потому что не мог. Головы Третьяка он не видел, только его голое по пояс, татуированное тело с обвисшей кожей. Он, казалось бы, вернулся к своим нарам, но вскоре опять появился и нёс на ноже приличного размера кусок хлеба. Антон очень хотел, чтобы Третьяк ушёл и не трогал его, но не тут-то было. Он присел на соседние нары, и Шастуну открылось его лицо: перекошенное, со шрамом, глазами навыкате и полностью отсутствующими волосами. Бровей у него тоже почти не было, и это делало его вид ещё более неприятным. — Голодный? — спросил он, и изо рта его пахнуло вонью. Оно и понятно, потому что зубы торчали чуть ли не чёрные. — На, покушай хлебушка, — улыбнулся он и протянул Антону на кончике ножа целую половинку чёрного. Он звучал заботливо настолько, насколько мог звучать вор в законе, но Антон был настороже. Горбушка выглядела так аппетитно, что у не евшего нормально уже неделю мальчишки глаза заблестели. Последний раз какая-либо еда касалась его губ вчерашним утром, и это были несчастные триста граммов, которые ему кинули прямо на пол карцера, как собаке. Антон снова замотал головой. Третьяк, до этого улыбавшийся, резко стал серьёзным. — Ешь, говорю, фитиль, — он настойчиво прислонил хлеб к губам Антона, проталкивая его в рот, и парню ничего не осталось, кроме как удержать его зубами. Третьяк убрал нож, а Антон почувствовал, как слюна наполнила его рот. Он собрал все свои силы, чтобы поднять руку и удержать ею горбушку. Сначала несмело и боязно кусал, одновременно смотря на вылупившегося Третьяка, а потом с аппетитом мял весь кусок, только и успевая чавкать и собирать крошки с покрывала. Третьяк всё сидел, крутил нож в руках, и это, определённо, придавало ему устрашающего вида. — Что я должен за это? — спросил Антон, и в глазах у него уже абсолютная готовность ко всему, потому что блатные просто так ничего не делают. А если делают, то потом обязательно передумают. Зэк посмотрел на него своими огромными жёлтыми глазищами и сначала с лыбой до ушей засвистел на выдохе, будто машина резко затормозила по асфальту, а потом и засмеялся. — Боишься? Антон предпочёл промолчать. — Играть умеешь? — Третьяк вдруг положил нож и полез рукой в карман, достал колоду самодельных карт и принялся ловко их перемешивать. — Умею, но играть с вами не буду, — ответил он честно. Удивительно, но хлеб придал не только сытости, но и немного сил. Вор снова засмеялся, сверкая своими хитрыми воровскими глазами в обрамлении глубоких чёрных морщин. Веселился, слушая мальчишку, потому что видел в нём какого-то неведомого зверька, совсем дикого, не из тех краёв, правила и порядки которых сам он знал наизусть. — На интерес или без интереса? — спросил Третьяк, игнорируя очевидный отказ. — У меня нет ничего, — Антон знал, что игра ему выйдет боком, и понимал, что выбора не было. Влезать в карточные долги перед ворами — как смертный приговор себе подписать. — Фуфло, — проговорил он спокойно. — Врать не надо. Не хочешь, чтобы отшпилили, — так и скажи. А за враньё твоё играть будем под ответ, — он перемешал карты и принялся раздавать. Подвинул Антона, толкнув, чтобы разложить полноценную игральную зону. — Это как? — Шастун сглотнул. — Когда мне что-то понадобится, я с тебя спрошу, — объяснил Третьяк, — а не ответишь — фуфлыжником будешь, усёк? Антон весь побелел, потому что понимал: не выиграет. А Третьяк опять рассмеялся: — А меня ты не боись. Ты пацан нормальный; видел я, как с тебя хозяин спрашивает. А ты молодцом, по понятиям. Я такое уважаю, — закончил он и, раздав карты, смачно, густо задымил. Хоть и приятно было такое слышать, однако легче совсем не стало. Ему все кругом твердили о происках блатных, об их системе ценностей, вранье и уж тем более о принципах, которые они железно соблюдали. Карточный долг был действительно святым, а у невозврата последствия могли быть страшными. Смерть была самым гуманным исходом. — Вы же обманете… — неосторожно предположил Шастун. Приподнялся с трудом, но почувствовал себя менее уязвимым, потому что поравнялся с паханом. Зэк уже держал свои карты, расфасовывая их в руке. — За метлой следи, — грозно прохрипел Третьяк, — бери давай, — кивнул он на кучку из на удивление ровных толстых карт, примерно в половину больше обычных. Антон за неимением выбора карты взял, пытаясь судорожно вспомнить правила. Параллельно разглядывал вырезанные картонки: как полагается, масти были красного и чёрного цвета. На толстых картах были красиво вырисованы масти с кучей красивых узоров. Некоторые скромные, а пару из них занимали почти всё пространство в центре, которое обрамляла линия, прерываемая только цифрой и мастью на углах. Сквозь них пробивались замусоленные, слабо видимые буквы и заголовки старых книг и газет, которые и пошли на их изготовление. Больше всего Антону запомнилась дама — голая по пояс женщина с большой грудью. Валет выглядел куда скромнее. Стиль был примитивным и напоминал татуировки, которыми было покрыто всё тело Третьяка. — Нравится? Сам ваял, — заметил любопытный взгляд Антона вор. Антон попытался улыбнуться, но получилось только судорожно скривить рот. Играли недолго. Антон хоть и думал, но понимал: вор жульничает. И дураку ясно, что Антон проиграет. Третьяк обрадовался, кинув последнюю карту, и тут же предложил ещё партийку, только уже без интереса. А за долг он обещал «спросить». Антон и не сомневался. — Есть у тебя кто? — спросил вдруг Третьяк и снова закурил. На тумбе лежало три окурка, а воздух вокруг настолько провонял табаком, что, казалось, из-за него кружилась голова. — В смысле? — он побил единственным козырем карту вора. — Бито. Ну… дама сердца, — зэк взял ещё одну карту из колоды. Так ненавязчиво беседовал, что Антон уже был готов потерять бдительность. — Есть, — коротко ответил юноша. В груди защемило, потому что в первую очередь он подумал совершенно не об Ире, да и не о даме, если уж на то пошло. Вор закивал: — Здесь или на воле? — взгляд его вдруг переменился (или же так показалось Антону), будто он мысли читать умел и надеялся на разоблачение. — На воле. Учились вместе. Тот ничего не ответил и вопросов больше не задавал. Без интереса они продолжали играть ещё несколько партий. Третьяк, к удивлению Антона, оказался достаточно молчаливым. Лишь иногда что-то спрашивал. Диалоги их были короткими, а вор не так уж и навязывался с расспросами. Антон сначала боялся в ответ задавать, но потом посчитал, что раз его позвали в карты играть, то это уже о многом говорит. Многого не узнал: Третьяк был закостенелым зэком и, кроме тюремной жизни, почти ничего не знал. Как и многие, родителей он своих похоронил, а жены у него нет и не было. В остальном, по его словам, можно было уяснить одно: понятия для него важнее жизни — своей и чужой, — и эти приоритеты Антон отчасти мог понять (это не касалось только чужой жизни). Вообще, по сути своей, воры сочетали в себе то, что у него сочетать никак не получалось: внутренние принципы, честь и при этом умение выживать не самыми честными способами. Чаще всего от этих способов страдали другие люди, но зато всё по понятиям. Например, Третьяк терпеть не мог Попова, которого он называл «хозяином», при этом имея с ним и с конвоем договорённость и весьма странные отношения. Эту двойственность Антон считал больше лицемерием, но мысли свои, естественно, не озвучил. Партии шли одна за другой. Карты хлопали, мялись, сыпались и падали, голые дамы били никчёмных валетов с секирами, а Антон наконец отвлёкся от всего, что происходило в его жизни. Легкость пришла, даже несмотря на кажущуюся суровость Третьяка: он был страшным, по-настоящему страшным во всех смыслах, а те вещи, которые он рассказывал, вызывали только ужас. Однако Антон решил сделать для себя вывод, что он обычный человек. Такой же, как и все, кого просто потрепала жизнь и кто в ответ ей на это показал зубы. Правда, страдали от этого всё равно невинные люди. Спасибо и на том, что он не участвовал когда-то в издевательствах над самим же Антоном, иначе это времяпрепровождение было бы куда более неприятным. Они прерывались; Антон пил воду и ел хлеб, который Третьяк так великодушно ему отдал, а сам вор отходил к параше, выходил из барака на какое-то время и, когда Антон погружался в дрёму, снова хлопал массивной дверью с приказом: «Раскладывай». Шастун, не имея возможности отказать такому тону и постоянно мельтешащему перед глазами ножу, преодолевая слабость в конечностях, в очередной раз раздал по шесть карт и положил козырь. Оставшись в прошлую партию (как и во все предыдущие) дураком, он ждал, когда пахан пойдёт первым, но дёрнулся от испуга и обернулся, когда услышал грохот сзади. В барак, чуть не снеся с петель дверь, вбежал запыхавшийся и будто обезумевший вор из компании Третьяка, которого все звали Цыганом. Сильно худой, в грязной майке, рваной рубашке и кепке набекрень, он огромными выразительными глазищами смотрел на Третьяка, собирая все свои мысли в кучу, за одно пытаясь отдышаться. — Что ты, баклан, кипиш тут поднял? — сурово прорычал Третьяк. — Что там? Цыган сделал ещё несколько глубоких вдохов — видимо, долго бежал — и произнёс: — Там Попов Белого порешал.***
День был солнечный, жаркий и знойный. Светлые пески слепили глаза и жгли ноги, попадая в дыры ботинок. Солнце пекло так, что, казалось, сжигало кожу. Обмотать робу вокруг головы ни капли не помогало: всё равно чувствовалось, как сильно припекает голову и плавит мозги. Земля забивалась под ногти, в нос, в глаза и — самое неприятное — в рот. Приходилось постоянно чувствовать на зубах скрип и хруст, а те, кому не посчастливилось потерять полчелюсти из-за цинги, получали заражение. Зэки отдавали свои силы на шахтах, слушая громкий нескончаемый гул новенького экскаватора «Воткинец», который теперь без устали трудился вместе с ними, но работу никак не облегчал. Тележки ездили одна за одной, то выныривая из черных глубин тоннелей, где, как кроты, с лампами сидели рабочие, то возвращаясь на поверхность, чтобы освободиться от десятков килограммов камней. Конвой от жары тоже мучился, и даже лёгкая летняя форма не выручала. Сапоги заставляли носить круглый год, и ноги прели, поэтому многочасовое стояние на раскалённых от палящего солнца камнях напоминало постоянные танцы с места на место. Единственный, кто чувствовал себя расслабленным среди адского пекла и ручьёв человеческого пота, был Белый. Вор под предлогом скуки решил на этот раз с Третьяком в бараке не оставаться и в кои-то веки сходить вместе со всеми на шахты. Работать он, конечно, не собирался — так, погонять других зэков, попереглядываться с конвоем и покурить махорку. Он и его братаны спокойно посиживали на булыжниках чуть в стороне, тоже периодически соскакивая и шипя, потому что прикасались кожей к горячей поверхности камня. Серёга поглядывал на них с завистью, утирая пот с лица, и не мог перестать думать о том, что там с Антоном. Утром, когда за ним пошли в барак, выстрела он не услышал, а Филипп был достаточно спокойным, да и никого не попросил убрать тело, а значит — пацан живой. Как Шастуну удалось в очередной раз выйти сухим из воды — загадка. Какое-то поразительное человеческое свойство было у него, которое каждый раз спасает его. Хотя он и мастер притягивать проблемы на свою голову, решаются эти проблемы так же легко, как и приходят в его жизнь, даже если он оказывается на грани самой жизни. Может, его и хранит незримая рука Бога или ещё кого — это неважно. Главное, чтобы его не берегли таким образом для чего-то более страшного, с чем он будет не в состоянии справиться. За шумом экскаватора гул машины не было слышно. К неглубокому, но широкому карьеру подъехал грузовик. Из машины вышел Арсений Сергеевич. Сощурился от солнца и надел фуражку, натянув её пониже на глаза. Расстегнул верхние пуговицы гимнастёрки так, чтобы облегчить себе жизнь и при этом не дать никому видеть верёвку от крестика. Подошёл к краю, оглядывая десятки бригад, работавших каждый на своей отведённой территории. Дело было к вечеру. Арсений надеялся, что к концу дня жара спадёт хотя бы немного, но вот смена у рабочих заканчивается через два часа, а жара всё ещё стоит. Выезжать в такую пору было делом глупым, но, когда того требовали обязанности, — необходимым. — Арсений Сергеевич! — улыбнулся Филипп, прикрыв один глаз, а вторым смотрел, как начальник подходит к нему. — Какими судьбами? — Дай сигаретку, — попросил он у конвойного и закурил с недовольным лицом сразу же, как только тот ему её протянул. — Да я к Сараханову, пока он здесь. А то потом придётся по такой жаре до управления ехать… — мужчина задымил. — Как вы тут выживаете-то? С ума можно сойти. — С трудом, Арсений Сергеевич, — вздохнул конвойный. — Хоть вешайся от такого солнца. — Не было на моей памяти такого жаркого лета здесь, — Арсений покачал головой и начал водить глазами по заключённым, оглядывая каждого, будто выискивая кого-то. — Сменяетесь хоть? А то солнечный удар схлопочете — лечи вас потом. — Как приходится, — пожал тот плечами. — Шастуна что-то не вижу. Его же вчера выпустили? — невзначай поинтересовался Попов. — В шахте, что ли? — ему действительно было интересно. В некоторой степени этому дураку даже в глаза впервые посмотреть захотелось. А он, как обычно, будет пялиться без страху в ответ и, самое главное, так ясно, как только он может. Арсений здраво этот взгляд осознавал, но не ловил его в свою сторону уже много лет. С тех пор как Машу видел в последний раз. Филипп замялся. — Он остался. — В смысле? Конвойный краем глаза глянул на резко притихших неподалёку блатных. — С Третьяком, гражданин начальник. — С какого перепугу? — Арсений не понял, что почувствовал в этот момент, но услышанная информация его совсем не устроила. — Новый петушок у нас в бараке, начальник! — послышалось со стороны. Голос Белого всегда самый язвительный и надменный. Рисовался перед своими и перед всеми вокруг, а по факту грош цена его надменности. Сидит за спиной Третьяка и считает себя представителем высшего ранга, а сам жалкий мелкий воришка, или, если по-воровскому, — крадун, которого, непонятно, каким образом, причислили к блатным. — Чего не работаем, товарищи заключённые? Солнце ещё высоко, — проигнорировал Арсений выпад вора, понимая, к чему он ведёт. — Да вот отдохнуть присели, гражданин начальник, — Белый затянулся и соскочил с камня, сев за него менее удобно, как будто вот-вот докурит и побежит камни корчевать, — утомились. — Да что ты говоришь? — вскинул брови Попов, кивая с сарказмом. — Именно так. А Шастун решил вот другой дорогой пойти, — Попов чувствовал, как внутри него натягивается струна. Нужно было держаться ровно и гордо, иначе — смерть. Никакая должность не поможет с дурной репутацией, если не умеешь выдержать лица с блатными. — Вертухай его голодом заморил совсем, выбора не оставил. — Много ты знаешь, Белый. Хуже бабки-сплетницы, — улыбнулся начальник. По лицу пот тёк ручьями, стекал на шею, грудь, и вся гимнастёрка становилась насквозь мокрой, неприятно к телу липла. То ли действительно жара так мучила, то ли решение сократить количество алкоголя было крайне глупым. Белый на это заявление, видимо, обиделся — по лицу его было видно. Начальник так борзо никогда не оскорблял, а вор и ответить не мог — всё же начальник, а Третьяка рядом нет, чтобы на защиту встать или, наоборот, усмирить. — Много знаю, начальник. Много, — с намёком говорил. Филипп стоял рядом и поглядывал то на вора, то на самого Попова, ожидая, чем закончится перепалка, и даже не пытался встревать. Арсений понял: все знали. О слухах, конечно же. Из уважения молчали, потому что никто ничего доказать не мог, а заговорить о таком с начальником, будучи неправым… так можно и жизни с дуру лишиться. — Ну поведай, о чём знаешь, — сказал Арсений Сергеевич и был готов ответить. Белый улыбался по-звериному. — Да тут у нас петушки, — он посмотрел вниз, обдумывая слова, которые собирался сказать, а потом голову поднял и в глаза начальнику посмотрел, — покрупнее есть, оказывается. Филипп замер на месте и слова даже не сказал, только винтовку сжал сильнее, держа ещё наготове. Зэки, что сидели рядом с Белым, сверкнули глазами и напряглись одновременно. Все ждали. У Арсения на лице и в глазах — немая сталь. Нет такой ситуации, которая внешне вывела бы его из равновесия. В каком бы состоянии он ни был внутренне, как бы ни подводило его собственное тело или душа — внешне всегда одно и то же, внешне — панцирь из стали, потому что иначе — всё та же подруга-смерть. Он обдумал всё сотню раз. Знал, какие могут быть последствия и чем это может обернуться, знал, что он это больше делает по прихоти, но разве раньше это было проблемой? А так хотя бы припугнёт и вернёт себе былое звание тирана, за которым можно было стоять как за каменной стеной и не бояться ни бунтов, ни выходок блатных. Никто не успел среагировать. Арсений уже отточенным, выверенным движением в секунду расстегнул кобуру, достал наган и, почти не целясь, прекрасно выучив за все годы положение руки, выстрелил — не церемонясь, в грудь. Белый упал навзничь. Зэки вскочили и уставились на него огромными шокированными глазищами, пока Попов держал револьвер наготове. — И так будет с каждым, кто намекнёт мне на что-то подобное. Конвойные, что, как зеваки, лишь издалека поглядывали на происходящее, теперь были всецело поглощены зрелищем и шептались между собой, а Попов с тем же спокойным видом обернулся к Филиппу: — Не выкидывайте его, в лагерь тащите. Пусть Третьяк свою дохлую шавку увидит, — кивнул он на труп, под которым песок стал в мгновение сырым и багряным. — Я этим блядям устрою, — сказал он больше себе, но по Филиппу было видно, что его сомнения относительно суровости и мужественности начальника мгновенно испарились. Ещё бы — стрелять блатного — это либо о глупости говорит, либо о силе духа и бесстрашии перед жестокостью и непреклонностью воровской мести, — и Шастуна ко мне по прибытии позови. Чтобы больше никого в бараках во время смены не было, ты меня понял? Пусть хоть по земле ползают — на смене быть обязаны. — И Третьяк тоже?.. — удивился конвойный. — И он тоже. — Ну дела… — тихо проговорил конвойный, снял фуражку и утёр рукавом лоб. Даже начальнику забыл ответить, как полагается. Попов же вернулся в грузовик, не обращая внимания на взгляды, и приказал водителю ехать дальше — на другой стороне карьера было здание, где и сидел ответственный за золотодобычу, с которым нужно было обговорить несколько вопросов, планы на будущую зиму и которому нужно было отвезти бумаги. Было приятно снова чувствовать себя хозяином. Власть — она вещь сложная. Когда её много в руках одного человека — последствия могут быть страшные, но разве может быть страшнее, чем сейчас? Отчасти это давало свободу для мести и безнаказанности за самые страшные поступки. Убийство Белого было прихотью, но что за причина была у этой прихоти? Да, Попов переживал за свою репутацию, а Белый нагло провоцировал его, будучи несдержанным без контроля Третьяка. Но ещё он был гонцом с дурными вестями. Вот и поплатился. Арсений сидел, смотрел в окно и хмурился. День будет сложный, но ещё сложнее то, что за ним последует.***
После принесённого известия в бараке начался переполох в курятнике. Когда рабочие вернулись со смены, с каждых нар было слышно о том, что Попов прямо на смене порешал Белого, а воры тем временем сидели за своим столом с Третьяком, нагнувшись, и что-то тихо обсуждали. Лицо Третьяка ничего не выражало, он был спокоен и, даже когда труп Белого увидел на пороге барака, — никак не переменился. С их стола Антон ловил периодические странные взгляды, и его это беспокоило. Причину конфликта он так и не понял, а со всех сторон было слышно разное, но толком никто ничего путного не говорил. Антон тревожился и ощущал отчего-то свою к этому причастность, хоть и косвенную. — Беда теперь будет, — прошептал Серый, — ой, беда… — Думаешь? — Антон сел. Он почувствовал себя к вечеру намного лучше и мог спокойно сидеть. — Знаю. Это может и нас коснуться. Как устроят резню… Хотя обычно политических не трогают в таких передрягах, но случайно может влететь. Теперь Шастун стал переживать ещё больше. — А… — Антон замялся и чувствовал себя виноватым за то, что такое у Серого спрашивает, — с ним что будет? — прошептал он, надеясь, что Матвиенко поймёт, кого он имеет в виду. — Мне-то почём знать? Бунт устроят, зарежут. Если он, конечно, не планирует отсиживаться у себя, пока всё не утихнет… Но воры ему это просто так с рук не спустят, — Серёга вроде даже не злился. — А ты лучше б за себя переживал. Сам-то как отвертелся? Я думал, тебя грохнут. — Да я и сам так думал, — вздохнул Антон. — Не спрашивай, Серёг… Отвертелся — и слава богу. — Как знаешь, — пожал плечами Матвиенко. В этот момент в барак зашёл конвойный. — Шастун! — Антон поднял голову. — На выход. Шастун опустил плечи, чуть сгорбившись от усталости, хоть и лежал целый день. Покой ему только снился. Когда он встал, то почувствовал, как вокруг всё кружится, а в ногах всё та же слабость. Серый помочь предложил, но тот отказался. Шёл медленно, держась за стенки. — Шевелись давай! Земля под ногами ехала в разные стороны, но идти он мог. На улице стало полегче, потому что к ночи жара спала и воздух наполнился свежестью. Казалось, вся та духота и грибок, которыми он успел надышаться за эти несколько дней в карцере, из его лёгких постепенно испарялись, а силы возвращались, но Антон знал: работать теперь будет очень сложно. Эти пять дней сильно его подкосили, и понадобится много времени и удача, чтобы прийти в себя. Выученный маршрут теперь вызывал только тревогу. Конечно же, куда ещё его могли вызвать? От количества произошедших событий голова кругом шла, а от количества событий, которые только могут произойти, разум грозил помутиться насовсем. — Арсений Сергеевич, как просили! — толкнул Антона внутрь помещения конвойный. — Спасибо, можешь идти, — Попов сидел на краю стола перед тем местом, где обычно сажают заключённых для допроса и где Антон неоднократно сидел. Мужчина курил папироску, и обильная белая дымка красиво обволакивала его лицо. Хмурился, даже, кажется, сам этого не осознавая, и между его бровями пролегла глубокая складка. — Почему на работе не был? — спокойно спросил Арсений. — Не мог встать, Арсений Сергеевич, — в голову лезли воспоминания о произошедших событиях, всё ещё вызывая тоску и боль в груди, но теперь Антон не собирался давать им контроль над собой и решительно намеревался быть умнее, — завтра выйду. — С каких это пор ты сам решаешь, когда тебе выйти, м? — Я не решаю. Вы решаете, — смиренным тоном он пытался дать понять: глупостей больше делать не собирается. — Правильно, — кивнул Арсений Сергеевич, но явно такого ответа не ожидал. — А теперь ещё и Третьяк решает, да? — Он заступился. А я ничего не мог сделать. — Заступился, значит… Вор за тебя заступился, вот это новости, — засмеялся он и сигарету потушил. — Ну-ка, сядь, — указал Арсений на стул рядом с собой. Антон медленно подошёл и, чуть придерживаясь за край стола, осторожно сел на табурет, стараясь не касаться начальника, а перед глазами его колени, которые он недавно так отчаянно обнимал, валяясь в его ногах. К лицу прилил жар. — В петухи решил сам записаться? Думаешь, так проще? — Чего?.. — Антон поднял на него свои зелёные глаза. Менее ясные, чем раньше. Арсений увидел в них негодование. — Того. Жизнь от этого легче не станет. — Да о чём вы? Он меня в карты заставил играть. И всё, — объяснился Шастун и опустил голову вниз, потому что больше не мог смотреть на Арсения, ведь всякий раз, когда он видел его лицо, стыдился себя: того, что говорил, что чувствовал, своей внешности и состояния. — В карты? — удивился начальник. Коснулся пальцами лица Антона и поднял его голову обратно, заставив посмотреть в глаза. — Да, в карты, — сказал он очевидное. — Ты же в курсе, что с блатными в карты играть нельзя? — Арсений Сергеевич, да меня бы либо Филипп застрелил, либо сам Третьяк ножом проткнул, что мне делать оставалось? — отчаянно проговорил он. Антон отчитывался, как маленький ребёнок, но во всей этой ситуации было что-то до боли нежное, ласковое, включая руку Арсения, которая всё ещё касалась его челюсти. Он, казалось, беспокоился и даже не язвил в своей привычной манере. — Огребу я когда-нибудь из-за тебя, — вздохнул Арсений, — уже огребаю. — Я вас Белого убивать не заставлял. — Сильный переполох? — начальник убрал руку, и Антон из-за этого расстроился. Шастун параллельно пытался понять свою к этому всему причастность, но мужчина ничего толком не объяснял. — Ещё какой, —ответил он. — Там блатные что-то собираются делать… Будьте начеку. Арсений хохотнул: — Стучишь, чтобы мою шкуру спасти? — Получается, что так, — ответил юноша серьёзно. Начальник же промолчал и отвёл взгляд. Он, казалось, медленно менялся, а его привычная к строгости душа протестовала вспышками жестокости. Антон эти вспышки больше провоцировать не хотел и позволял событиям течь своим собственным ритмом, не устраивая бессмысленных взбучек. — Простите меня, — проговорил он, зная, что Попов понимает, о чём речь. — Это было глупо. — Прощаю. Будто оба сдались под натиском обстоятельств. Антон извинений не ждал. Не имел права рассчитывать на них. Он и не злился за срок в карцере, хотя, казалось бы, должен был. Но, если отмотать всю эту вереницу бед в начало, по итогу оказывался виноват всё равно он сам. Оба молчали. Арсений что-то обдумывал, глядя на Антона, а тот хоть и угомонился, но совладать с собой не мог — опускал жадные взгляды на чужие губы. Арсения это повеселило. Он, улыбнувшись уголком губ и будто потакая прихотям мальчишки, чуть склонился почти ненавязчиво, подразнивая, выжидая, и взгляда не отводил. Немые переглядки продолжались с минуту всё то время, пока Арсений ждал, что же арестант решит делать. А тот понял, что над ним смеются, однако жест этот посчитал разрешением и с колотящимся в груди сердцем несмело потянулся вперёд. Думал, что его ударят, или наорут, или, в конце концов, что угодно, но ничего из этого не произошло. Голубые глаза отдавали теплом и ясностью, жаром, и единственное, что мешало чувствовать себя хорошо, — слабость и тошнотворное головокружение, которые Шастун гнал прочь и о которых старался не думать. Арсений ждал, пока лицо Антона окажется достаточно близко, чтобы наклониться и прикоснуться к губам своими, чувствуя, как сильно напрягается всё тело юноши. Сухие, чуть подрагивающие, его губы почти не целовали первое время. Позже он чуть осмелел и смял губы начальника в ответ, едва не задыхаясь от захлестнувших его эмоций. Поцелуй был коротким, но таким нежным, что его бы хватило на недели вперёд, чтобы иметь для себя хоть какой-то смысл, даже глядя на колючую проволоку, окружавшую по периметру. Отчего-то и Попов ощутил в груди смутно знакомое тепло, похожее на то, что он испытывал, когда просто использовал мальчишку для своих нужд. Но теперь всё было совсем по-другому и как-то непривычно. Значения он этому решил не придавать. Арсений отстранился первым, чтобы посмотреть на Шастуна. На бледном лице выступила краска, а тяжело вздымающаяся грудь говорила о том, как много для него значила эта абсолютно бессмысленная для самого Арсения глупость. — Иди, — начальник кивнул на дверь. Антон, не рискуя ослушаться (хотя очень хотелось), встал с места и нетвёрдой походкой направился к двери, будто управляемый голосом своего начальника. — Это не значит, что что-то поменялось. Ты меня понял? Антон обернулся и закивал головой, стараясь не улыбаться, как дурачок. В глазах блестели искры. — И, бога ради, сходи в баню… Антон смутился и вышел из здания администрации, чуть пошатываясь не то от новых ощущений, не то от слабости, которая так сильно гнула его к земле.
