Летом тридцать восьмого

      Жизнь, являя собой череду событий, между которыми Антон теперь пытался существовать как можно медленнее и осторожнее, чтобы отсрочить нечто страшное и необратимое, меняла свои формы и настроения в голове молодого парня. По щелчку пальцев всё плохое, сгущаясь над ним чёрной, словно уголь, тучей, обрушивалось и сметало всё вокруг, образуя около себя хаос, сея панику, страх и тревогу; заставляя забыть покой, сон, тепло дома и родных людей, лица которых друг за другом плавно теряли свои очертания в омуте памяти. Даже письма, которые он теперь старался писать чаще, будучи снабжённым бумагой и карандашами, не помогали чувствовать что-то близкое в выводимых рукой именах, хотя он произносил их столько лет почти каждый день. Постепенно слова его становились всё больше похожими друг на друга, а чувства просыпались совсем редко, притупляемые чьим-то храпом, криком или новостью о том, что на обед сегодня дадут рыбу. Когда рядом с ним падал от усталости и болезни очередной доходяга, переставая дышать и смотря безжизненными глазами в небо, Антон понимал, что его собственная жизнь ему принадлежит лишь малой частью, но понимал, что в силах спастись. В такие моменты находить среди изобилия ужаса и тоски проблески счастья казалось даром свыше, и тогда все самые дикие происшествия становились терпимыми и казались тем, что можно пережить, если очень постараться. И Антон старался изо всех сил.       Когда Попов, невзирая на разворачивающиеся волнения в лагере, попросил прийти его в ночи спустя такое количество времени, Антон был взбудоражен настолько, что у него подрагивали руки от будущей встречи. Он заведомо сходил в баню, потому что дорога туда для него была открыта, а когда пришло время, встал и надел вещи, которые подолгу берёг в наволочке на лучший свой день. Те, которые пахли домом и тем человеком, которым он когда-то был. Тот образ он помнил отчётливо, будто это не он сам, а чужой человек, который в определённый момент покинул его жизнь. Почему-то уверенность в том, что он может оказаться лицеприятнее и заставить Попова посмотреть на него по-другому, была стопроцентной.       Собственная голова не казалась такой здоровой, как прежде, ведь каждое радостное событие омрачалось воспоминаниями о минувших потерях и заставляло путаться в собственных ощущениях. Чувствовать вину по этому поводу приходилось всё чаще, но, не имея возможности удовлетворить даже самые базовые свои нужды, очень хотелось испытать хоть капельку радости. Внутри всё было будто выгоревшее, сожжённое дотла, как трава в поле в нынешние жаркие дни на Колыме. Лёгкое дуновение ветра — и пепел лишь полетит. Совсем редко можно было ощутить огромное пламя внутри себя. Чаще это была лишь искра, и пусть она была маленькой, тут же потухая, но привносила она дыхание жизни, недоступное здешним тюремным жителям.       Антон шёл легонько, предварительно удостоверившись, что спят все, включая блатных и Серого. Медленно и долго открывал дверь, выглядывал из-за углов, наблюдая, как, запрокинув голову, храпели постовые у барака. Мысли Антона были полны разнообразных метаний и волнений, и он никак не мог их угомонить, привести себя в чувство. Несмотря на слова Арсения о том, что ничего не изменится, ему казалось, что скоро всё в корне поменяется, но боялся, что как в лучшую, так и в худшую сторону. Он очень переживал за своего начальника и за то, что с ним теперь будет. Даже больше, чем за себя и Серёгу. Хотя уже долгое время блатные вели себя относительно спокойно, если не считать их конфликты с конвойными, которые стали происходить намного чаще, а сами они стали ходить куда кучнее. Будто выжидали удобного случая, чтобы наброситься, вынашивали что-то недоброе в своих головах. Или, быть может, решили держаться кучкой, чтобы, в случае чего, заступиться за своих.       Арсений же, вопреки словам Серого, хаживал открыто и, наоборот, появляться стал куда чаще. Речи его стали жёстче и отчётливее, осанка ещё более ровная, а голова держалась прямо, уверенно, и никаким убийственным взглядам он не позволял подкосить свою уверенность, на каждый отвечал стойко. Он будто давал всем понять, что сломить его невозможно и что на любые выпады, какими бы жестокими они ни были, он готов ответить. Только на Антоновы взгляды, полные слепой влюблённости и привязанности, которая въедалась ему в душу всё глубже и глубже, он отвечал как-то неопределённо, будто сдерживая внутри себя того зверя, которого когда-то спускал и на него.       Попов снова ждал у себя в комнате, а не в кабинете, как это бывало чаще когда-то. Антон постучал и, получив разрешение войти, протиснулся внутрь, прикрыв за собой дверь.       Сердце билось быстро, отчётливо, и на этот раз ожидание было по-особенному сладким после такой перемены настроений. — На столе еда, так что, если голодный, — Арсений не закончил, но приглашающе указал на стол, на котором действительно остались следы минувшей трапезы. Он и сам сидел за тем же столом, с другой его стороны, подперев одной рукой подбородок, а второй перебирая маленькую стопку фотографий. Их было не так много, но каждую он рассматривал подробно, бегал глазами, откладывал, брал следующую, так же изучал и клал сверху, но потом, едва коснувшись пальцами, возвращался к первой. Сидел задумчиво, а рядом всё тот же стакан и бутылка водки, но взгляд его был ясный и трезвый.       Антон ничего не ответил, но воспользовался предложением и сел рядом, наскоро урвав вилкой кусок селёдки. Перед ним лежали несколько обычных семейных фотографий и две общих лагерных. Он опустил взгляд и среди кучи незнакомых лиц на карточках с помятыми уголками пытался разглядеть одно знакомое, а Арсений был настолько поглощён их рассматриванием и своими мыслями, что ни разу не взглянул на Антона. — Это ваша семья? — Антон тыкнул пальцем на ту фотографию, что была у Арсения в руках. Попов кивнул: — Двадцать восьмой год. Мне тут двадцать пять. За год до ареста. — Можно? — он мельком глянул на Арсения, но тот без особых протестов протянул Антону фото.       На нём были, как можно догадаться без особых усилий, — мать, отец и сам Арсений. Молодой совсем, с блестящими ясными глазами и широкой улыбкой. Никакой особой разницы не было, только возрастная, но Антон, всматриваясь в юное лицо своего начальника, видел будто совершенно другого человека и не мог понять почему. — А где вы жили? — Детство в Омске провёл. Потом переехали на окраину Москвы. — А сколько вам было?.. — У Антона кольнуло в сердце. — Лет пятнадцать, кажется, — сморщился он, — может, больше. Не помню уже. Там отцу предложили работу в церкви, мы и переехали. — А я из Воронежа с мамой в Москву переехал в тридцать третьем. Получается, вы тогда уже… — Антон запнулся, отложив фото. — Ну, если моя память меня не подводит… — он усмехнулся, немного подумав, — я тогда только вышел в первый раз.       Антона одолела тоска по тому, что когда-то могло случиться, но не случилось. Об этом было глупо рассуждать, ведь что было — не вернёшь, а настоящее хоть и не совсем радостное, но оно происходило, и за это уже стоило быть благодарным. — Я бы вам понравился, если бы мы встретились? — поинтересовался Антон искренне и посмотрел в глаза Арсению совсем без страха. Краем глаза он глядел на общую лагерную фотографию и пытался высмотреть среди живых скелетов лицо Попова.       Тот снова улыбнулся и на этот раз так игриво, надменно, будто всё его тоскливое настроение ушло на второй план и он мгновенно переменился. — Возможно, — мужчина собрал все фотографии в стопку, больше не дав возможности украдкой что-либо рассмотреть. — А как бы это было?.. — замялся он, задав неопределённый вопрос, а потом пожалел, что вообще тему поднял, потому что это снова было глупо, и тряхнул головой, как бы обрубая разговор на корню. — Извините. — Я не особенно жаловал постоянство, — Арсений был не против поговорить. Переменился окончательно, положил ногу на ногу и развернулся боком, лицом к Антону, — так что я бы тебя взял разок-другой и на этом мы бы с тобой разошлись, — бесцеремонно предположил он и, допив водку на дне стакана, закурил, красиво выпуская дым. Даже слишком красиво. — А если бы я не оставлял вас в покое? — Антон расслабился и почти разлёгся на столе, подперев рукой голову. Любовался Арсением, которого это уже ни капли не раздражало, только веселило. — Как сейчас, что ли? — Шастун потупился, но внутренне согласился. — Бесился бы, что ты путаешься у меня под ногами. Думаю, мог бы тебе даже врезать, хотя я не особенный любитель драк. — Вы, наверное, любитель, когда силы неравны? — сглупил Антон.       Арсений замер с папироской у лица. Казалось, выгонит, но он только взгляд отвёл: — Я любитель делать свою работу. А раньше я был другим человеком.       Антон кивнул и решил как-то напряжение снять: — И никаких шансов бы мне не дали? — он улыбнулся, пытаясь вернуть ощущение азартной игры в этот диалог и, чего душой кривить, доброе настроение Попова, каким бы надменным оно ни казалось. — Ну что ты как ребёнок, в самом-то деле?       Парень чуть насупился, но продолжал начальника любопытно разглядывать. — Я бы всё равно не отставал, — добавил он, подытоживая. — Ни капли в тебе не сомневаюсь.       Они помолчали. В голове Антона что-то щёлкнуло, когда он понял, насколько дико и непривычно вот так просто с ним сидеть. Это было чем-то абсурдным и даже неправильным, с одной стороны, но, с другой, судьба — та ещё шутница и ирония определённо являлась её любимой злой шуткой.       Антон сидел, украдкой поглядывая на Арсения. Красив был до невозможности в этой своей форме, которая так шла к его фигуре. Глаза сильно осунувшиеся, уставшие, несмотря на ясный взгляд, а щетина придавала ему большей зрелости и шарма, который заставлял откровенно пялиться, не сводя взгляда. Идеально очерченные, чуть сжатые в притворной суровости губы блестели краснотой, так и маня. — Долго смотреть будешь? — Арсений улыбнулся и расстегнул верхние пуговицы гимнастёрки, открывая шею. — Ну так… Вы же обычно говорите, что делать, — Антон засмотрелся на ловкие пальцы, а потом и на шею. — Да ну? А сам не знаешь? Забыл, что ли? — Кажется, забыл, Арсений Сергеевич, — пожал он плечами.       На удивление Антона, его встречал вызовом абсолютно светлый, чистый взгляд, в котором не было хмельного блеска — только интерес и желание, которые Попов, естественно, по привычке пытался скрыть, разве что теперь не так агрессивно. Он оглядел Антона, наконец заметив, что тот не в рабочем, как обычно, а в своей гражданской одежде и теперь, если не считать общую тусклость кожи, которую сейчас скрашивал лёгкий румянец на щеках, синяки под глазами и сухие губы, которые он постоянно покусывал и облизывал, ничто не выдавало в нём заключённого.       Арсений прекрасно понимал, насколько сомнительны границы в этом мире. Страх перед одними людьми и презрение к другим обуславливалось лишь властью одних и немощностью других, и только в редких случаях оно было справедливым.       Антон пока что беседовал и действовал на пробу, прощупывал почву, потому что такая внезапная перемена была для него чем-то новым, необычным, но до дикости притягательным. Арсений в его словах слышал лёгкую дерзость, но теперь опасности в этом не ощущал. Может, от привычки или после того, как сам Шастун, вытерпев даже карцер, по-прежнему был честен и открыт. Раньше Попов был бы рад такой ситуацией воспользоваться в полной мере, но сейчас это выглядело бы как откровенное издевательство и тирания, а не способ обеспечить неприкосновенность своей репутации и служебный долг. К тому же этот внимательный светлый взгляд… Нельзя так в этом мире. Мир обманет, использует, получит своё, а взамен даст только разочарование.       Антон поменял позу, сев на одну ногу, и навис над столом, сложив руки и уперевшись на предплечья. Лицо начальника снова оказалось непозволительно близко, и Антон весь раскраснелся, разгорячился и почувствовал, как от этой близости стало невероятно жарко. — Ждёшь, когда разрешу?       Антон с чуть приоткрытым ртом кивнул.       Арсений снова потянулся к нему первым и коснулся губ так нежно, но настойчиво, заставляя Шастуна млеть. От языка во рту крышу снесло моментально, и мальчишка сжал мирно лежавшее на столе предплечье мужчины крепко, цепко, сминая выглаженную гимнастёрку. Задышал часто, с придыханием, будто ему совсем воздуха не хватало, а Арсений с каждой секундой целовал всё развязнее, сохраняя медлительный темп. Провёл языком по губам, и Антон окончательно сдался под этим напором, позволяя творить всё, что вздумается, и даже не пытался быть таким же уверенным и инициативным.       Пока Антон думал, как ему дальше поступить, Попов уже устал ждать, поэтому сам встал, шумно вздохнув, отчего у парня в глазах загорелись едва заметные огоньки. Притянул за руку, поднимая со стула, и прижал к себе, тоже, видимо, пробуя новые ощущения. Своим же словам шёл наперекор, но ни капли об этом не жалел. А ещё удивлялся тому, что в Антоне злости по-прежнему не было. Святая простота, так искренне желающая любви.       Он сжал руками бока, не церемонясь, сразу же под рубахой. Повёл медленно вверх, горячо дыша, медленно обнажая кожу. Тёплые руки наслаждались касаниями и не спешили; голубые глаза лишь иногда опускались вниз, отрываясь от зелёных, а пахло от мужчины собственным неповторимым запахом и табаком. Антон терпел изо всех сил, готовый сейчас абсолютно от всего отказаться, лишь бы снова ощутить вкус его губ, а Арсений, понимая его по одному виду, снова поцеловал.       Антон не верил, что чувствует, и не верил, что живёт, потому что это то самое тепло, по которому он так сильно скучал, и тот дом, который у него отняли. Он теперь не просто послушный, но податливый всей своей душой и телом, потому что ответ, пусть даже такой слабый, совсем без слов, напрочь отключает.       А Арсений понимал, как сильно ему этого не хватало. Просто расслабиться, не держать себя в железном ошейнике с шипами, позволить себе не только получать под силой приказа, но и добровольно отдавать, ведь от этого было жарче. Он теперь понимал, что Антону, который так настырно рвался в его личное пространство, можно доверять. Ни капли сомнений в своих действиях или решениях и ни одной новой лишней эмоции, но этот маленький кусочек, который он сам отрубил от своей жизни, как что-то мешающее, отмершее со временем, вновь пришили, вдохнув в него жизнь и заставив понять, что такое действительно возможно.       Он не стал чувствительнее или мягче. Благодаря Антону он просто почувствовал себя нужным и живым. — Что ж ты натворил-то, а… — прошептал Арсений, отстранившись на какие-то жалкие пару миллиметров, — что ты наделал, Антон?       Своё имя он слышал второй раз за всё время их знакомства. И хотел бы слышать чаще в будущем. — Что бы ни натворил — простите, — Антона уже во всю трясло. — Хотя я и сам хорош, Господи, — он чуть отстранился, а Шастуна подтолкнул в грудь, ведя его к кровати.       Антон тормозил себя, чувствуя внутренние порывы что-то сделать, потому что не знал — можно ли. Как выдрессированный зверь, которому вдруг дали свободу. — Очень… — не выдержал он, — очень хороши.       Когда ноги Антона коснулись кровати, он не удержался и сел, оказавшись лицом перед пахом начальника.       У Арсения опасно блеснули глаза, но теперь Антон видел в них опасность совсем другого рода. Ладонь коснулась волос, погладив, и это был призыв к действию. Призывом оказалось и то, что Попов был возбуждён, и это видно так отчётливо в его брюках и впервые без физической стимуляции, что Антону не понадобилось дополнительной просьбы или приказа, чтобы быстро расстегнуть его брюки и спустить бельё.

***

      Антон отдавался без остатка, предлагал своё тело и сердце открыто, не оставляя самому себе ни капли. Они были лицом к лицу, дышали друг другу в губы. Попов иногда опускался ниже, чтобы целовать шею, а Шастуна от этого вело так сильно, изнутри распирало, выворачивало наизнанку. Его ощущения можно было услышать, потому что стонать он хоть и старался тихо, но ничем не скрываемое удовольствие рвалось наружу, заставляя терять по пути слова и звучать лишь обрывками стонов и вздохов.       Арсений на этот раз был одновременно и мягче, и жёстче. Он целовал везде и сразу, но не вставлял ни одной неуместной колкости, ни одного грубого слова, кроме тех, которые нужны, чтобы у парня щёки горели ярче, а глаза жмурились в стыде. Он толкался резко, будто выпуская свою копившуюся столько лет естественную страсть, чувствуя иной, нежели обычно, контроль над чужим телом, и где-то внутри кипела бешеная ярость и жажда овладевания. Старое и новое мешалось в теле, и он не чувствовал ничего, кроме сумасшедшего кайфа, когда начал двигаться быстрее и сорвал с губ парня только едва слышный хрип, а по собственному телу с головы до пят разлилось чуть покалывающее тепло.       Антон замер на несколько секунд, распахнув глаза, удивившись приятным ощущениям так, будто впервые их испытал. Шок на его лице был таким глубоким и эмоциональным — казалось, будто он совсем этого не ожидал, отчего в Арсении, помимо внутреннего самодовольства и удовлетворения, проснулась небывалой силы нежность. Он боялся себе признаться, что увидел в Антоне тот живой лучик света, который когда-то грел в самые его страшные годы жизни. В Антоне даже тоска и суровость казались чем-то светлым и добрым, чем-то, что помогло бы скрашивать будни, напоминавшие ад. А страсть, которую он отдавал, сам, видимо, этого не осознавая, заставляла внутренности гореть огнём. — Кто бы подумал, — хрипло прошептал Арсений и коснулся губами шеи парня, запоминая её запах и вкус. Наслаждался каждой минутой этой ночи, потому что блаженство, которое он испытал, сняло всю тревогу, копившуюся столько времени.       Худое тело под ним лежало так неестественно скромно, будто стесняясь себя. Антон прикрывался то бедром, то клал на выступающие рёбра руки именно там, где они выступали сильнее всего. Тянулся к покрывалу и старался укрыть впалый живот. Но Арсению было на это всё равно. И не потому, что он к этому телу что-то испытывал, — он просто привык.       Арсений не сразу понял, что что-то не так, потому что Антон спрятал в локте своё лицо, а лежал почти неподвижно, будто в себя приходя. Дышал едва заметно, а молчал слишком уж долго и никак не реагировал на губы, которые мягко изучали его грудь и плечи. Попов почувствовал странное напряжение только спустя несколько секунд, когда услышал, что дыхание юноши очень уж рваное, и увидел, как живот подрагивает неестественно часто. Мужчина отстранился. — Антон? — Попов отнял руку от лица мальчишки и увидел болезненный оскал. Парень сжимал зубы так сильно, будто ему было невыносимо больно, но горькие слёзы, стекающие к вискам, говорили совершенно не о том. — Ты чего? — мужчина лёг рядом набок, совершенно опешив.       Стоило Попову увидеть его, как Антон больше не смог сдерживаться. Будто плотину прорвало: судороги стали сковывать его дыхание и, как бы он ни старался давить их в себе, всё равно рвались наружу. Он скрыл ладонями своё лицо и перевернулся набок к Арсению, пряча лицо у груди, щекоча шею отросшими кудрями. Прижался осторожно, прося неосязаемой защиты, чувствуя, как внутри всё рвётся на части, как покой и радость растворяются, стремительно гниют в пучине бед. И всё казалось ему таким неправильным и мерзким, особенно он сам. — Ничего больше нет, — проговорил Антон тихо и почти неясно, но разобрать его искажённую речь удалось. — Ничего не осталось, — качал он головой.       Всё, что он копил в себе, оказавшись в подходящих условиях, вырвалось снова, как каждый раз, когда Антон думал, что может открыться и быть честным с людьми. Он продолжал наступать на одни и те же грабли, но не потому, что был глупым. Это было частью его природы, его естества, и это именно та вещь, которая была необходима ему как воздух. Но жизнь всегда преподносила только тех людей, которые по злой иронии этого не понимали и не принимали.       Или таких, как Арсений. Встреться они несколько лет назад в каком-то другом месте, их отношения сложились бы совершенно по-другому, и Антон был уверен, что эта история могла стать куда менее трагичной и злой.       Арсений смотрел на прижавшегося к нему юношу и ничего не чувствовал, кроме пустоты в груди. Она обычно заполнялась только водкой, здравым смыслом, желанием выжить и редкими случаями — животным желанием, которое в некоторые моменты отдалённо напоминало что-то тёплое, вроде любви, но это была не любовь. Он не любил Антона и знал, что никогда не полюбит. Этими чувствами могла быть редкая нежность, изувеченная, искажённая забота, усталость или воспоминания, которые одолевали его рядом с ним. В конце концов, это просто использование себе во благо, разве что с малой долей тепла, которое отличалось от его обычных действий тем, что Антон всё делал добровольно, потому что он любил. Арсений видел трясущегося от боли парня и понимал, что его собственная душа окончательно и безоговорочно почернела. Он видел слёзы Антона и слёзы сотен других людей добрый миллион раз. Он видел, как рыдают маленькие сыновья, дочери и сёстры, как мечутся в агонии потери жёны, братья и деды. Он самолично был причиной чьих-то слёз и потерь. Смотрел на трясущихся мальчишек и стариков, равнодушно спуская курок, поэтому не испытывал сейчас никаких внутренних сожалений или сочувствия — только непонимание. — Вам всё равно, да? — Антон понял это по руке, безразлично лёгшей на его плечо. Это был не жест нежности, это была холодность, которой он пытался разменяться с собственным сердцем и головой, которая знала, как, по её мнению, кажется, нужно делать. Антон поднял голову и попытался разглядеть хоть что-то в лице напротив, но ничего не увидел. Там давно уже ничего не было.       Арсений молча смотрел в глаза. Ему нечего было сказать, хотя он понимал, как сильно Антон нуждается в его словах.       Тот только кивнул, соглашаясь с самим собой, но был благодарен Арсению, потому что единственное, о чём сейчас умоляло болящее сердце, — не отвергать. — Можно я просто рядом буду? — прошептал он в горячую грудь, ненароком проведя по ней носом, сам для себя выжимая то, что ему было нужно, ведь нельзя просить того, чего нет. — Если тебе этого будет достаточно, — в его голосе звучало сочувствие, но отстранённое. — Теперь будет, — печально, но честно ответил Антон. — Уверен? — Уверен. Знаете, сейчас всё хорошо, только отчаянно не хватает вас, — добавил Антон, как будто в шутку, попытался усмехнуться, но совсем неискренне, будто сам для себя пытался что-то уяснить, и прикрыл глаза. — Я просто буду с вами, когда буду нужен. Особенно сейчас, пока могу, — его слова зазвучали необычайно здраво, хоть и с отчаяньем, и Попову они показались очень взрослыми. — У меня ещё четыре года, я надеюсь.       Надежда звучала страшно и неправильно.