Летом тридцать восьмого

      Утренний развод начался всеобщим галдежом и смехом. Арестанты, вертя своими плешивыми головами, переговаривались, словно дети малые, хрипло хихикали совсем не по-детски, шарили глазами по окрестностям, мечтая высмотреть в унылых знакомых пейзажах что-то новое, непривычное глазу.       Антон сонно пошатывался, то и дело потирая глаза, потому что он почти не спал из-за ночного визита к Арсению, а Серый умудрялся досматривать сон, опершись плечом на Антона.       Конвой стоял долгое время, не обращая на отсутствие дисциплины никакого внимания. Филипп и его товарищ гладили по очереди овчарку, которая оглядывалась кругом, высунув язык. Разговаривали о чём-то, кивали друг другу и даже успели поделить одну на двоих папироску, цыкая на зеков, которые всё просили этой самой папироской поделиться. — Начальники, а чего стоим, кого ждём? — весело выкрикнул кто-то из выстроившихся в две шеренги зэков. — Солнце взошло, а работа стоит, опять до ночи будете держать! — Ну! — прикрикнул Филипп, нахмурив сурово брови. — Тихо ты, Арсения Сергеича ждём!       Простояли ещё минут десять, и, когда дверь административного здания открылась и из неё вышли Попов и Шеминов, второй конвойный, стоявший рядом с Филиппом, отошёл чуть подальше и громко крикнул: — Тишина!       Все замолчали и ждали, пока двое мужчин, изредка поднимая взгляды, дойдут до площади. Серый наконец проснулся и проморгался, а Антон пытался сдержать свою непонятно откуда вылезшую глупую улыбку и на Арсения смотреть не так открыто. Вся его тревога и тоска к утру пропали, встречая новый, менее одинокий по ощущениям день. Опасно, страшно, дико, ненормально… Но чуточку теплее. Возможность быть не таким одиноким — пусть даже только плотью, — грела душу. — Как настроение, товарищи арестанты? — спросил Попов, вылавливая на себе всё те же знакомые взгляды, звуча при этом непомерно звонко и радостно. Антон надеялся, что был тому причиной, и не видел поводов отказать себе в такой самодовольной мысли. — Как вижу — бодры! — Жрать охота, гражданин начальник! — прохрипел Серый, который в последнее время стал совсем плох внешне, но держался на удивление довольно неплохо. — Работай нормально — будешь жрать. Итак, товарищи арестанты! — крикнул Арсений, возвращаясь к прежней мысли. Протянул ладонь Шеминову, потряс пальцами, будто торопя, и тот, зорко оглядывая серые лица, отдал Попову лист бумаги. Арсений глянул на него, пробежавшись глазами, и снова поднял глаза на строй. — Хорошие новости: подарок от начальства! — Это какой же ещё подарок-то, интересно, — пригнулся Антон, шепнув на ухо Серёге. — Да Бог их знает, — ответил Серый, — в прошлый раз вон муки с водой намешали, сказали, что подарок. Но то хоть тёплая была… — Да, помню, — кивнул Антон. — В этот раз, поди, тоже… — Главное, чтоб не яду. — Шастун! — прикрикнул Шеминов. Из-за роста Антона его постоянные пригибания к земле были видны хорошо, а вот голову Серёги видно не было, поэтому ему такие вещи всегда с рук сходили. — Шаг вперёд!       Антон, бросив короткий взгляд на как всегда внешне равнодушного Попова, вышел из шеренги. — Карцера мало показалось? — Нет, гражданин начальник, — Антон смотрел на Шеминова и видел в его взгляде насмешку. — Тогда почему беседуем? — Простите, гражданин начальник. Не терпится услышать, что за подарок.       Шеминов поглядел в его лицо секунд пять внимательно. Лицо серьёзное, но надменное — то, которое было одинаково у всех лагерных начальников; на губах подобие улыбки. Антону особенно не нравилось его лицо, потому что оно было какое-то слишком сложное, многогранное, будто он совершенно не тот человек, за которого себя выдаёт. Он обернулся на второго конвойного, который стоял близко к Антону, и махнул головой.       Тот среагировал незамедлительно, сняв винтовку с плеча, перевернул её и резким движением врезал Антону прикладом по лбу, да с такой силой, что парня отшатнуло.       Попов и глазом не моргнул. Только по замку рук за спиной, которым он ненамеренно смял лист бумаги, можно было понять, что эта ситуация провоцирует его на некоторые душевные волнения. Оттого ли, что Шеминов издевался над Антоном, а не он сам, в его груди зазудело раздражение на обоих. Шеренги загундели. — Молчать! — крикнул Шеминов зэкам. — Продолжайте, Арсений Сергеич!       Антон отступил назад к обыденно вздыхающему к таким привычным ситуациям Серому, держась за кровоточащий лоб. Рана была неглубокая, но острым углом ему прошлись как следует. Он приспустил рукав и приложил его к ране, вновь подняв взгляд на Арсения, который, мастерски делая вид, что его эта ситуация никак не побеспокоила, свою прерванную речь продолжил: — Пятого августа Ш. посетят артисты УСВИТЛага из Магадана. Участок у нас маленький, к нам никто не поедет, но гражданин Федотов про нас не забыл, поэтому с его инициативы мы сами едем культурно просвещаться! — зэки снова загудели — на этот раз одобрительно. — Тишина! — Это что же, отдыхаем завтра, получается? — Серый заулыбался. — Сейчас организую так, что ты отдыхать не будешь, — сурово ответил начальник и как-то особенно сурово продолжил: — Спешу предупредить, что на территории по периметру будет удвоенная охрана, поэтому вы сами должны понимать, чем любые попытки навести беспорядки или организовать побег могут закончиться.       У Антона, который до этого всё морщился от пульсирующей боли и елозил окрасившимся в красный рукавом по лбу, немного подкосились ноги от такого тона. Вообще многое в голове поменялось после минувшей ночи, и даже некоторые страхи отступили. В моменте казалось, что ситуация безвыходная, а если так поглядеть — вполне себе неплохо всё сложилось. Время лечит, а значит, и их раны оно вылечит.       Попов закончил тем, что добавил: — Выходим в утро. А теперь за работу!       Арсений напоследок лишь на секунду остановил взгляд на Шастуне, который, совершенно не умея скрываться, пялился, как дурак. Проигнорировав его попытки добиться хоть какого-то ответа, они с Шеминовым пошли вперёд, в его каморку чуть поодаль от ворот. — Зэкам радость, а мы — пляши вокруг них, как скоморохи, — проговорил начальник охраны не со злобой, но будто к таким вопиющим несправедливостям привык. — Нет, чтобы управлению посодействовать… Пашем, как кони, а все блага черни, — он толкнул дверь и вошёл в помещение, придерживая дверь для Попова.       Арсений хохотнул и уселся в ободранное кресло в углу, глядя через окно, как две шеренги зеков выводят за ворота. — Бросьте, Станислав Владимирович, — сморщился он и снисходительно скривил рот. — Пусть культурно просвещаются. И мы вместе с ними.       Шеминов в это время сел за свой стол и откинулся, сложив руки на затылке. — Сами-то пойдёте? — А то как же. Островского ставят вроде. Классика. — Классика, — подтвердил Шеминов. — Будете сиживать спокойно классику смотреть, а нам с ребятами стоять этих дохляков пасти… Ну несправедливость же, Арсений Сергеевич! — он шутки шутил, но что-то крылось за ними, и Попову это не понравилось. За улыбкой пряталась недосказанность, которую заметить достаточно сложно. Арсений Шеминова знал не так давно, чтобы улавливать его конкретные настроения, а их дружеские отношения заканчивались там же, где кончалась бутылка чего-нибудь спиртного. — Как будто вы лично будете пасти кого-то, — лукаво улыбнулся Попов, пытаясь поддержать это шутливое настроение. — А ребят моих, значит, не жалко вам? — распахнул глаза Шеминов, всё продолжая неестественно улыбаться. — Жалость — подарок неуважительный. Да и видел я твоих стахановцев. Спят на посту, только и успевай следить. — Ишь, какой умный, Попов. Сам-то спокойно спишь, поди, по ночам, — отбросив все формальности, мужчина открыл ящик стола, достав папироску, и закурил. Арсению от его слов стало не по себе. — Зеков жалеешь, а своих не жалеешь. — Боже упаси. Где это я зэков жалел? — Да я про Шастуна. — Да чего ты всё к Шастуну цепляешься? — Арсений понимал, что ему надо быть крайне осторожным, ведь он ходит по тонкому льду и сам же вместе с неугомонным Антоном этот лёд под собой трескает. — Может, я себе зверька завести решил, — попытался отшутиться он. — Зверька или птичку? — лицо Стаса стало лукавым, а бровь чуть поползла вверх.       Арсений вздохнул: — Дурак ты, Шеминов. Всё слухами кормишься.       Тот слабо засмеялся, радуясь реакции Попова. — Ладно-ладно, это всё шутки, — махнул он рукой, вроде как все эти слова вставляя несерьёзно и вообще между делом. — Я хотел вот что сказать… — мужчина выпустил клуб дыма. — Ты, конечно, молодец, что Белого пришил… Только вот я думаю, что третьяковская шайка теперь покоя никому не даст. Чего ты с ними возишься?       Попов нахмурил брови: — Пока спокойно всё. На работы ходят, не бунтуют. — До поры до времени, Арсений. Не к добру это затишье, говорю тебе. Они как Змей-Горыныч: одну голову отрубишь — ещё две вырастут и твою собственную отгрызут. Нужно все головы и главного их вожака разом, — он щёлкнул языком и провёл большим пальцем по шее. — А мне потом отчитывайся о нехватке рабочей силы, да? Проверка опять нагрянет — и что я им рассказывать буду? Сказку о Змей-Горыныче? — Всегда можно списать на побеги, ты же прекрасно сам всё знаешь, — с намёком ответил мужчина, — да и слишком у них положение интересное. Они же никогда рабочей силой не были, Арсений, к чему ты это про рабочую силу? А с дисциплиной и без них справимся. Или боишься за репутацию?       Попов глядел на Шеминова, видя в его глазах что-то недоброе, неискреннее. Он, строя из себя друга, будто подлизывался, как поганая крыса, а потом следом же пытался уличить в чём-то. — Я как почувствую, что буря начинается, — Попов опустил тон, сделавшись серьёзным враз, и встал с кресла, смотря на Шеминова уже не с позиции собутыльника и названного товарища, а с позиции начальника, — так буду решать, что с этим делать, — он кивнул, давая понять, что решение он примет сам. — Пока что я тут вроде начальник. А за репутацию мою не переживай: с этим я тоже разберусь. — Конечно, Арсений Сергеевич, конечно, — поднял мужчина руки, давая понять, что ни на что не претендует, и, держа папироску в зубах, плотно задымил, — ни коем разом не указываю.       Арсений кивнул: — Доброго дня, Станислав Владимирович. — Доброго.       Попов вышел из будки начальника ВОХР и направился на пост просить вызвать машину. Нужно было ехать в посёлок и улаживать дела.

***

      Вечер стоял приятный: лёгкий ветерок колыхал отросшие кудри, ставшие теперь не такими густыми, но всё ещё по-ребячески непослушными. Нежного оттенка розовое небо успокаивало мысли, и не было ни единой причины, чтобы не улыбаться. Серый позвал за барак курить махорку. Давно так не звал, вот Антон и радовался. — Ты какой-то весёлый, — озвучил Матвиенко, будучи спокойным оттого, что их никто не видит, но ловя при этом не совсем приятные запахи от недалеко выкопанной выгребной ямы, куда обычно сливали ночные параши. — Да? Ну не знаю. А чего грустить? Спектакль вон смотреть едем. Или что там? — Не балет уж точно, — хмыкнул Серёжа. Понимал, что не в спектакле дело, но решил ни себе, ни Антону настроение не портить.       Они спокойно сидели, мечтательно смотрели на полоски железной проволоки и на ели позади неë. — Что делать будешь, когда выйдешь? — спросил Антон. — «Когда»… «Если» ты хотел сказать, наверное, — хмыкнул Матвиенко. — Да жить, что ещё делать-то? — пожал он плечами, всё шелудив языком во рту. — На работу устроюсь, к родителям съезжу… Друзей поищу, кто остался. — А ты так уверен, что не выйдешь? — глупый был вопрос, но Антону очень хотелось поговорить.       Серёга залез грязными пальцами в рот. Одним движением, даже не прилагая особых усилий, достал окровавленный зуб. Радость Антона поутихла, сменившись беспокойством, а Матвиенко продолжил: — Болезнь замучит. А если не болезнь, так начальники чего придумают. По КРТД редко выходят живыми. Здоровыми — уж точно.       Антон даже замер от неожиданной новости и от того, как Серёжа её подал. — Ты троцкист? — Да.       Не принято было говорить на зоне о статьях, но из-за нейтральных рассказов Серёги Антон почему-то всегда думал, что тот простой контрреволюционер, а он троцкист, оказывается. На зоне им действительно несладко приходилось. Самая тяжёлая работа обязательно троцкистам доставалась. Им ещё на моменте собирания дела ставили пометку «КРТД» и обязательно вклеивали дополнительное спецуказание. Чаще это было «Использовать исключительно на тяжелых физических работах». Антон не придавал значения тому, что Матвиенко всегда в шахтах кайлом махал в духоте или туда же тележки спускал на рельсах; что участки ему самые сложные доставались, на которые и Антон по незнанию за ним ходил добровольно. Да и вообще разучился думать, мыслить. Это было огромным упущением. Письма Серёге приходили от родителей, хотя у троцкистов отсутствовало право переписки, но всегда можно было на это дело работников подкупить.       Серого не гоняли, потому что Серый всегда выкладывался на все сто, но и филонил тоже по полной, если была возможность. Наверное, поэтому Антон об этом и не думал. — Серёг, тебе бы в больницу, — Антон пронаблюдал за зубом, полетевшим из рук товарища в выгребную яму. — Хочешь, я поговорю с… — Нет, — перебил Матвиенко, отрезав, — не хочу, — закончил он и сплюнул кровь на землю.       Антон вздохнул. «Кругом одни бараны, — подумал он. — И я сам тоже».       Шастун понял, что начал привыкать ко всему. К поведению людей, их покалеченным душам и отчаянной гордости. Причём гордость вылезала там, где она была вообще не к месту, зато в иных случаях, когда, как Антону казалось, стоило бы это своё качество показать, оно куда-то испарялось. Но он действительно привыкал.       Из-за угла вдруг вынырнул Цыган. Антон даже дёрнулся, потому что поступь его была совсем неслышной либо из-за того, что он ходил босиком, либо из-за его цыганских кровей. — Фитиль, с тобой там Третьяк хочет почирикать, — махнул он головой с чёрными сальными патлами в сторону и широко заулыбался, демонстрируя золотой оскал.       Антон, как и Серый, насторожился, но понимал, о чём может пойти речь.       Стоило Антону чуть приподняться, Матвиенко придержал его за плечо, но тот махнул головой, мол, всё в порядке. Шастун пошёл следом за зэком, а Серёжа провожал их взглядом только до угла, после чего поставил локоть на колено и устало потёр глаза.       Третьяк, как обычно, сидел за столом с остальными блатными, только на этот раз, как видно, выжидающе, потому что стоило Антону показаться на пороге, как он махнул рукой на свободное место рядом с ним — раньше там обычно сидел Белый.       Цыган уселся прямо на пол, бездумно перебирая карты, а Антон боязно присел на приготовленное для него место. Все сидящие сразу скучковались, не то огораживая своё пространство от посторонних ушей, не то пресекая Антону путь для бегства. — Пришло время долги возвращать, фитиль.       Антон готовился, но не мог представить, что же ему выпадет в уплату долга. Оглядывая краем глаза недружелюбные лица вокруг, он почувствовал, как ноги медленно начинали сковывать спазмы, но он пытался держать себя в руках. Волнение увеличивалось по мере того, как он всё подробнее рассматривал рожи сидящих: ни капли сострадания или честности в них не было. Он старался не судить по внешности, но страх есть страх, и его никуда не денешь. Казалось бы, разницы нет: почти каждый, в кого не ткни пальцем, убивал как минимум один раз, и неважно, кто это был, — колымская земля без греха не оставляла, но у блатных всегда была своя, ещё более страшная репутация. — Завтра на культурное мероприятие выдвигаемся, — озвучил он по-особенному интеллигентно и сгорбился, отчего все его татуировки на торсе сморщились. Антон тем временем сообразил, что никакой ожидаемой радости ему завтра не светит. — План есть: братки отвлекают конвой, а мы с тобой решаем начальника.       Услышав и осознав в секунду сказанное Третьяком, сердце, казалось, остановилось и забыло, как биться. Антон надеялся, что он не расслышал или что его страх говорит вперёд реального положения вещей. — Какого начальника? — состроил Антон дурачка в надежде услышать любую фамилию, кроме одной единственной, и тут же удивился своим приоритетам.       Третьяк его надежд не оправдал: — Базар не разводи. У нас начальников не так много. Попова, кого же ещё.       Судьба будто играла с ним. Давала маленькое сомнительное счастье и тут же обрушивала на голову то, что это счастье переломит в два счёта. Долг в виде убийства — что может быть веселее для злого рока? — Я… Я не смогу, — он посмотрел прямо в глаза пахану, — не смогу убить, нет, я не смогу, — судорожно о замотал головой Антон. — Я не буду убивать, нет.       Руки и ноги похолодели, и страх был таким огромным в его взгляде, что Третьяк ответил: — Уплата долга — дело святое, ты знаешь, — он чуть нагнулся, и парень от кривого лица, что оказалось рядом с ним, отвернулся, сразу же почувствовав у самого своего бока нечто острое, что с силой, но недостаточно, чтобы ранить, впиявилось в кожу. — А за неуплату я тебе сначала паровоз у соседей устрою, а потом как петуха посажу за бараком. Скажешь кому — друга твоего туда же, а потом и тебя. Усёк?       Мысли Антона заметались, как обезумевшие. Метались из одного угла черепной коробки в другой, бились о стенки и выхода не находили. Он кивнул, бездумно соглашаясь и держа голову прямо, а глаза его замерли в одной точке, где-то на краю стены, что ограничивала правое крыло барака от некоего подобия прихожей.       Третьяк таким бессловесным ответом остался доволен и нож убрал. — Пахан, на дело новичка? Ты, должно быть, дуру гонишь, — проговорил один из мужиков, сидящих за столом. — Пасть закрой, не то язык отрежу, — пригрозил Третьяк, — а фитилю долг платить надо. Он мне в карты проиграл. — И что же, он с нами теперь? — Посмотрим, — вор многозначительно глянул на Антона. С его стороны это, должно быть, звучало как надежда на лучшее для Антона будущее, но Шастуна никак не радовала вероятность быть в шайке блатных.       Блатные, судя по скривившимся мордам, тоже к нему особых симпатий не питали.       Обсуждение продолжилось. Шастун слушал краем уха подробности плана, потому что подразумевалось, что в дело он должен быть вовлечён. План не особенно себе такой продуманный, всё больше импровизация, и вероятность успеха была совсем маленькой, что могло бы обрадовать. — Орудие выдам. Как действовать — поймёшь, я тебе кивать буду, поэтому сам будь рядом и смотри на меня почаще, — он глянул на бледное лицо мальчишки, толкнул его и засмеялся. — Да хорош икру метать, малой! Не боись, сделаем всё чисто, никто не спохватится! Будет такая суета, что про тебя никто и не подумает.       Антона это не волновало. Он пытался придумать пути отступления. Всё, что он сейчас здраво осознавал, — это свой страх и ответственность за чужую жизнь.       Всё это легко прочитал на лице парня Матвиенко, который спустя какое-то время зашёл в барак и прямо с порога увидел Антона, который обездвижено сидел среди блатных. Выделялся белым пятном посреди черни своими яркими напуганными зелёными глазами. А Серый и думать боялся, что там в очередной раз стряслось и куда опять нелёгкая занесла Шастуна, что он сидел за одним столом с Третьяком. Так, опустив взгляд, Серёжа уселся на своё место, а обернулся, только когда услышал сзади шорох. Это Антон, которого наконец выгнали из-за стола, тихонько лёг на свою половину, сложив ладони на подушке и положив сверху голову. Ничего не говорил и даже на Матвиенко взгляда не поднял. — Чего там тебя мутузили? Худо дело? — Антон кивнул. — Ничего, Тох, разберёмся, — подбодрил он, хотя совершенно не знал, в чём дело, да и не особенно верил в свои слова. Скорее, по привычке успокаивал. — Не разберёмся, Серёг, — прошептал Шастун, гипнотизируя взглядом по очереди все неодушевлённые предметы, что ему попадались на глаза. — Я сам разберусь.       Антон решительно не собирался втягивать в это дело кого-либо. Серого как минимум, потому он может пострадать. Хотелось ещё и Арсения уберечь от участи, которую ему уготовили блатные, но ничего на ум не шло. — Ишь, какой. А что за дела-то у тебя с блатными? Расскажи, я всяко поопытнее тебя буду. Шантажируют чем-то? — Серый, серьёзно, не лезь в это, — уверенно ответил Антон, игнорируя здравые аргументы товарища. Вдвоём эту ситуацию стало бы проще разрешить, но блатные слов на ветер не бросают, а рисковать чужой жизнью Шастун не собирался. — Ну, — Матвиенко посмотрел на Антона неопределённо, — как знаешь.       Он замолчал и больше ничего не спрашивал.       Антон долго не спал. Каждый час для него бежал стремительно, приближая следующий день. Блатные давно разошлись по нарам и уснули, но что-то не давало Антону встать и пойти к начальнику, предупредить его — какой-то несравнимой силы ступор. Каждый раз, когда он чувствовал, что голова его вот-вот оторвётся от подушки и он встанет, этот ступор снова разливался по всему телу, заставляя каменеть от страха. Ведь один лишний шорох — и самому не жить.       Ох, как Антон надеялся, что именно в тот вечер конвойные будут по-особенному бдительны и жестоки и вся эта история оборвётся ещё в самом начале. Проблему это не решит, но хотя бы отсрочит ужасное и даст возможность трагедию предотвратить. Антон полностью готов сдаться и быть названным подельником, готов снова отсидеть в карцере, вытерпеть любые наказания от Попова, лишь бы сам он не пострадал. Антон всё стерпит, а потом объяснится. Арсений будет злиться, будет кричать и бить, будет угрожать, но потом обязательно, обязательно выслушает! Теперь это не казалось таким страшным, потому что всё изменилось. Потому что в глазах Арсения появилась жизнь и доверие, а в сердце Антона всё сильнее расцветали чувства. В глубине души он рассчитывал на ответ в будущем.       Голова только сейчас начинала осознавать, что его заставляют убить человека, которого он, кажется, по-настоящему любит. Антон был уверен, что не убьёт, потому что не сможет, но знал, что от его решений и действий будет напрямую зависеть жизнь Арсения. Всё до ужаса просто и одновременно сложно.       Сжалься над ним судьба и окажись на месте Попова кто другой, смог бы тогда Антон выполнить свой долг? Кто-то из зэков, работников или конвоя… Вопрос стоял бы совершенно другой. Антон думал о том, что он никогда не смог бы убить человека. Хотя, если от этого зависела жизнь Арсения, наверное, смог бы. В таком случае его собственное сердце просто не оставило бы ему выбора.       Усталость после рабочего дня давала о себе знать, а время близилось к утру. Чувствуя, как пелена обволакивает его разум, Антон в конце концов жалко сдался на радость тревожным мыслям и провалился в забытье.       Из бредового сна, который, как показалось, продлился минут пятнадцать, его вырвал мерзкий звук. Кто-то из конвойных зашёл ради шутки прямо в барак и начал бить железкой о железку, создавая оглушающий всех острый гул. Под грубые призывы половина зэков застонала, а вторая половина позатыкала уши и попрятала головы. Скоро эта пытка прекратилась, когда почти все встали с коек, напяливая своё рваньё. Антон очухался, сразу же чувствуя, насколько часто бьётся его сердце. По голове сразу вдарили воспоминания и сожаление о том, что весь сегодняшний день не окажется сном. — Мне к Попову надо, — сказал Антон Серёже, наскоро натягивая штаны, которые снова приходилось затягивать верёвкой на узелок. — Да господи, — тихо застонал друг, — зачем? — Предупредить надо, — Антон оглядывался на блатных, которые, непривычные к раннему подъёму, разгуливались не так активно, поэтому до сих пор лежали по своим нарам.       Матвиенко сменил гнев на милость и насторожился, легко сложив два плюс два: — О чём? — Серёг, ну надо… Прикроешь? — состроил он страдающую гримасу, уже намереваясь непонятно каким образом бежать через ползоны, где в утро вовсю снуёт недовольный конвой, к начальнику. Ночью было бы куда проще, и теперь сожаление о собственном страхе подначивало к действию ещё больше. — Перед кем я тебя прикрою, сдурел? Мы что, в школе по-твоему? Что я им скажу? — К чёрту, — махнул Антон рукой, понимая, что времени нет, и, на ходу надевая робу, направился на выход, постоянно оглядываясь на блатных.       Ему всё-таки удалось прошмыгнуть незамеченным наружу, но на улице действительно повсюду гулял конвой. Шастун обошёл барак кругом, чтобы не светить на крыльце, и ждал, когда двое пройдут мимо. Зэкам гулять по территории разрешали (другой вопрос в том, что на это не было времени), но в утренние часы такая прогулка могла выглядеть подозрительно, потому что это время у всех было под чётко выверенное расписание.       Из бараков начали выводить в столовую, загонять криками и сонными зевками. Антон, силясь не попадаться никому на глаза или как минимум не вызывать подозрений у сонных, безразличных ко всему работников, всё ближе подходил к административному зданию. Оказавшись вне поле зрения кого-либо, он встал за угол и уже готовился выскочить на крыльцо и наконец зайти внутрь, но дверь открылась, и на крыльцо вышел Попов во всём параде, а за ним вездесущий Шеминов, который после убийства Белого стал сопровождать его чуть ли не постоянно.       Антон раздосадованно сомкнул губы, следя, как начальники идут в сторону ворот. — Открывайте! — прерывая тихий диалог с Арсением, кивнул Шеминов постовому наверху, а тот, в свою очередь, свистнул постовому снизу, с внешней стороны.       Антону срочно нужно было придумать, как поступить: отрубить себе что-нибудь, прикинуться сумасшедшим, больным, и каким угодно способом обратить на себя внимание Арсения, который, судя по всему, уже собрался в посёлок. Незамеченным остаться теперь уже не выйдет, как и пойти в столовую, не обратив на себя внимания зэков. Он набрался смелости и, плюнув на всё, решил действовать. — Граждане начальники! — закричал Антон и побежал в сторону Шеминова и Попова, пытаясь не выглядеть слишком уж опасно: у конвойных привычка стрелять всех, кто бежит. — Граждане начальники, стойте!       Мужчины обернулись на крик. Лицо Шеминова обратилось в негодующе-раздражённое, а Попов опешил, не представляя, что там у мальчишки опять на уме, но мысленно пытался представить, насколько дорого ему обойдётся очередная выходка, учитывая нынешнее шаткое положение. — Шастун, ты из ума выжил? — обратился Попов к Антону, уже заранее пытаясь прервать его непонятный фарс своей речью. — Чего орёшь? Почему не с бригадой?       Антон вопросы игнорировал и пытался придумать, что ему сказать. Он не был уверен, можно ли рассказывать о готовящемся покушении при начальнике охраны, поэтому, умело изобразив дурака, решил просто потянуть время. Посмотрел только Арсению в глаза, но обращался к обоим: — Граждане начальники, будет ли Маяковский? — с истинно безумными глазами, он будто случайно свалился на колени и крепко сжал штанину Попова, но так, что этого не заметил Шеминов. — Прошу, скажите, будет ли товарищ Маяковский?!       Оба мужчины стояли столбом, наблюдая обезумевшего, стоящего на коленях зэка, а Арсений и вовсе терялся: всё-таки поехала крыша у Шастуна или это очередное его представление, которым он хотел добиться каких-то целей, понятных ему одному? — Шастун, ты ничего не попутал? — спросил Шеминов возмущённо. — Прошу, умоляю, товарищ Маяковский — моя страсть, мне важно знать, граждане начальники! — просил он так, будто и правда ему это было важно. Хорошо, что из зэков его никто не видит, иначе на смех поднял бы весь барак.       Его рука всё сильнее сжимала бедро Арсения. Мужчина положил свою руку поверху, сжал, пытаясь отцепить её, но безуспешно. Пальцы мальчишки впивались, как шипы. Он будто к своей речи пытался добавить ещё и физического содержания предупреждение. — Теоретическая постановка исторического вопроса: может ли слона убить папироса! — пламенно крикнул Антон и посмотрел на Арсения глазами, полными ужаса. Надеялся, что тот хоть что-то поймёт, а Арсений только стоял и хмурился. Видел, что что-то не так, но не мог понять, что именно.       Шеминов достал револьвер и наставил дуло на голову Антона. — У бригады завтрак, разве нет? — Завтрак, гражданин начальник, — кивнул Шастун. Его голос дрожал. — Если через десять секунд ты не будешь около столовой… — Шеминов не договорил. Опустил револьвер и выстрелил в землю рядом с коленом Антона. Так близко, что можно было почувствовать силу выстрела. Ещё немного — и он остался бы калекой.       Антон от испуга сорвался с места и побежал в сторону столовой под весёлые взгляды конвойных, которых он всё обходил стороной. Голова чудная, ноги ватные, и уже плевать, что будет дальше: ему было важно предупредить Арсения хоть как-то.       Назад он больше не оборачивался, хотя за его сверкающими пятками следили несколько пар глаз, и особенно внимательно — начальников. Когда мальчишка скрылся за дверью столовой, Шеминов спросил: — Вот такого ты, значит, зверька себе завёл, Арсений?       Попов всё ещё хмурился. Не мог сообразить, что к чему. — Ну, видать, шпионы прониклись революционными настроениями? — пожал он плечами, переводя всё в шутку. — Видишь, лагерь воспитывает в людях национальный патриотический дух! Даже жаль огорчать его Островским.       Мужчины развернулись. Ворота были открыты, а напротив них стоял грузовик. — Ну что, Арсений Сергеевич, приведём тогда к одиннадцати? — К двенадцати, Станислав Владимирович. К тому времени, думаю, все вопросы будут улажены, — Арсений поправил свою фуражку, а на бедре всё ещё чувствовал хват чужих пальцев. — Как скажете, — кивнул Шеминов. — И будем надеяться на спокойный день.       Арсений подошёл к грузовику, открыл дверь, ступил на подножку и почти залез внутрь, но замер и снова обратился к Шеминову: — А вы как считаете, Станислав Владимирович, — выглянул он из-за двери, — может ли слона убить папироса?       Станислав засмеялся. — Папироса — вряд ли, а вот пуля или нож — вполне себе. — И то правда, — мужчина невесело улыбнулся краем губ.       Попов сел в машину, а морщины между его бровей никак не разглаживались. Он всё пытался понять, что Антон имел в виду… Уж явно ничего хорошего. Грозила ли ему опасность? Опять влез, куда не просили? С его характером вполне возможно, хотя он и обещал больше не чудить.       Водитель нажал на педаль газа, развернулся, и машина направилась по кривой дороге прямиком в сторону Штурмового, оставляя после себя только жар и клубы пыли из-под колёс.       А Шеминов глядел вслед грузовику и внутренне восхищался сообразительностью Шастуна, но понимал, что ни Арсению, ни самому Шастуну это уже не поможет.