Летом тридцать восьмого

      Посёлок Ш., как и любое место вне тени и на открытой местности, в этот день встретил духотой, палящим солнцем и пылью безжизненных земель из-под таких же безжизненных ног. Уже на подъездной дороге к воротам виднелся масштаб посёлка: больше бараков, административных зданий внушительного размера, да и людей намного больше, чем в родном крохотном участке. Жизнь кипела, словно в маленьком городке, и если не знать, что место это — сущий ад, не обращать внимания на колючую проволоку и постовых через каждый метр, то будто бы простое поселение со своими жителями. Местных тут действительно немало: сновали повсюду вольнонаёмные с материка и простые колымчане, по доброй воле идущие на прииски ради хорошего заработка. По сравнению с тем посёлком, что находился недалеко от их участка и по стечению обстоятельств был вынужден принимать в свою больницу местных заключённых, он отличался неимоверной живостью и, конечно же, масштабами: как минимум больница тут виднелась, пожалуй, с любого угла.       Федотов по доброте душевной обещал встретить лично, в письме пообещав приятный сюрприз. Но Арсений, будучи озадаченным поведением Антона и в конце концов решивший быть начеку и не расслабляться, об этом совершенно позабыл, поэтому, стоило воротам открыться, он не сразу понял, кто с такими горящими глазами сопровождал в своём ожидании Федотова чуть поодаль, на такой же площади, какая была почти у всех зон.       Только когда машина въехала на территорию, Арсений смог через начавшийся утренний зной разглядеть смутно знакомое девичье лицо. Черты казались чужими, но при этом до боли родными, поэтому, когда после недолго прищура его осенило, в сердце что-то трепетно вспорхнуло.       Это была Маша.       Внутри всё скрутило от нахлынувших воспоминаний. Всё, что когда-либо было, перестало вдруг казаться сном, а стало страшной правдой, которая каждый раз, как какая-то недобрая старуха, поджидала его за углом, в тени его памяти. Его судьба всегда делилась на «до» и «после», а девушка, будучи тоненькой ниточкой, связывающей его прошлое и настоящее, будто соединяла в нём двух людей: того, кем он когда-то был, но предпочёл забыть, и того, кем его сделала его нынешняя судьба. Арсений вдруг от одного взгляда на эту едва ли не самую счастливую улыбку, которую он видел за последние несколько лет, ощутил себя невероятно цельным и полным жизни. Таким, каким он был раньше со всеми своими потерями, стремлениями и болью.       Он вышел из машины чуть ли не на ходу, спрыгнув с подножки, но тут же замер, переводя неверующие глаза с девушки, которую не видел около трёх лет, на старшего Федотова, самодовольную улыбку которого можно было сравнить с улыбкой родителей, что подарили своему ребёнку то, о чём он так давно мечтал.       Глаза Арсения загорелись яркой синевой, и именно в тот момент Маша легко, но быстро побежала к нему. Он смотрел на её развевающийся лёгкий сарафан и всё стоял столбом, пока девушка не врезалась в него, чуть не сбив с ног, и обняла так крепко, насколько хватало её сил. — Тебя не узнать, Арсений, — пролепетала она приглушённо в его грудь, прижимаясь так сильно, и едва заметно вдыхала запах его тела, который чувствовался сквозь влажную от духоты гимнастёрку. — Тебя тоже, — только и хватило его на эти слова, и он обнял девушку в ответ, всё ещё боясь, что она окажется тем сном из прошлой жизни, которым она казалась все эти сумбурные годы. — Или вас, Арсений Сергеевич, — лукаво проговорила она, едва мужчина успел вдохнуть запах её русых волос, и громче выделила его отчество, отпрянув. Счастливая улыбка с её лица не сходила, а Арсений вдруг смутился. — Ну что ты… Ты же знаешь, для тебя я просто Арсений… — Уговорила меня-таки, чертовка! — подошёл Федотов, держа руки за спиной на пояснице. Его лицо тоже блестело счастьем, а седые усы были немного растрёпаны. — Гражданин начальник, — учтиво кивнул Арсений, чувствуя, как ему под бок вплотную встала Маша, повернувшись к отцу, — вы меня, по правде сказать… не ожидал я, в общем.       Федотов, подтолкнув Арсения под локоть, повёл его вперёд, сам встав по другую от него сторону, намереваясь не терять времени, но и суть их разговора не терять: — Говорил я тебе, что красавица выросла? — Пап! — возмутилась дочь и смущённо улыбнулась, глянув исподлобья сначала на отца, а потом на Попова, и ждала оценки, одобрения.       Арсений снова обернулся к ней, наконец намереваясь, немного отойдя от нахлынувших эмоций, разглядеть её получше: русые волосы по плечи, большие серые, всегда улыбающиеся глаза, которые за эти годы никак не изменились, уверенная походка и всегда чуть опущенные, будто в стеснении, плечи. Она всегда смотрела вниз и сутулилась, когда ходила, это Арсений помнил ещё с тех пор, как видел её три или больше лет назад… Ещё ребёнком. За эти годы к ребячеству и какой-то внутренней человеческой невинности и доброте, которые не пропали из её взгляда до сих пор, прибавилась та повзрослевшая красота и изящность, которые присущи каждому, кто по мере этого взросления вырастает ещё и душой. — Красавица, Фёдор Матвеич, — улыбнулся он, — не то слово.       Маша же раскраснелась, пряча улыбку, и обвила его локоть рукой, возмещая всё то тяжкое для них время разлуки. Арсению это было до одури непривычно, но так приятно, что он вдруг подумал об Антоне. Было в этих двух молодых горячих сердцах что-то схожее, помимо их отношения к миру, и, когда Попов понял, что именно, стоило Маше снова встретиться с ним глазами, ему стало до боли в груди стыдно.       Вокруг туда и обратно сновали по большей части конвойные, рабочие и чуть реже — заключённые, которые всё носили лавки и кое-какие тряпки, инструменты, возили тележки к огромному шатру, раскинувшемуся вдали зоны, у самой проволоки. Помогали, видно, готовить место к спектаклю. — Приехала вот из Магадана. Мать её отпускать не хотела, а она настояла. — Что же она в Магадане живёт теперь? — он обернулся к Маше, и та кивнула. — Поспокойнее да побезопаснее… сам понимаешь — после всего, что было. Сейчас там не то, что раньше. Слыхал, наверное: город теперь, — протянул Федотов и открыл дверь в небольшое двухэтажное деревянное здание, на пороге которого они оказались. Стояло оно достаточно далеко от ворот, а по первому взгляду на прихожее помещение легко можно было понять, что оно жилое. — Да что вы говорите?       Все трое прошли внутрь. Прямо напротив входа была лестница, ведущая на второй этаж, справа кухня, а слева комната с длинным столом посередине, будто предназначенная для шумных посиделок. Туда они и прошли. Оказалось, это квартирка самого Федотова, где он обосновался на время работы. Тут у него была даже кухарка — или же помощница по хозяйству, — которую Фёдор Матвеич попросил накрыть на стол. — При всём уважении, Фёдор Матвеевич, мне бы вопросики уладить, с начальством поговорить… — протянул он не очень уверенно от усталости, пока Федотов, держа его за плечи, насильно усадил на стул, тем самым сводя все его аргументы на нет. — По пропускам осведомиться… — Я твоё начальство, Арсений, и все вопросики мы с тобой уже уладили, — сказал он, сев по левую руку. Маша тем временем помогала кухарке накрывать на стол, каждый раз находя мгновение, чтобы поразглядывать Попова, и, когда он эти взгляды ловил, она улыбалась и тут же отворачивалась, снова убегая на кухню. — Бог с тобой, давай посидим. Отдохни с дороги, время ещё есть.

***

      Столпотворение и хриплый смех, который постоянно резал слух, не давали отключиться насовсем. — Угомони елду, бес поганый!       Гоготание снова разразилось на весь барак, духота которого граничила с тем, что юноша был готов задохнуться. Где-то над ухом — то тут, то там, — посвистывали, хрипели, кричали, и никто не пришёл бы на помощь, потому что помощи не было. Потому что у них было право на обладание, а конвой об этом знал, как и весь руководящий состав, как и каждая крыса в этом грязном, истощённом до костей гадюшнике, доски которого напоминали рёбра находящихся в нём людей. Тощие бёдра уже тряслись, и Арсений каждый раз заваливался на бок, как мягкая игрушка, которая, несмотря на все истеричные старания ребёнка её посадить, всё равно не могла усидеть на месте. Но его каждый раз поднимали обратно за спущенные штаны на колени, и очередной немытый член врывался в его нутро без предупреждения, а смазкой, которая делала ощущения — те, которые остались, — не такими мучительными, уже давно служила чужая сперма и его собственная кровь.       Они толкали друг друга, сменяли, а кому не удавалось протиснуться, тот подходил спереди и совал член в рот или бил им по лицу ради забавы, каждый раз напоминая о его касте, которую невозможно просто так покинуть и забыть о своём прошлом. Могли приставить нож к горлу, к пояснице, к заднице, в конце концов. Одного взгляда на эту изуродованную корягу хватало, чтобы представить, насколько рваной и грязной будет рана, как больно будет ощущать шершавое железо внутри и ржавчину, оставшуюся где-то посреди тоннелей капилляров и нитей мышц. Их ножи и заточки никогда не были острыми. И, когда он видел это, его коленки тряслись сильнее, как и он сам, но изо всех сил, насколько хватало, он старался удержать самообладание и сознание; начинал стонать, скулить и визжать, а блатные только смеялись, будто он дворовый блохастый котёнок, а они подпалили ему кончик хвоста. Это было забавно для них, и вся радость отражалась в их жёлтых глазах с красными прожилками; она виделась в их гнилых зубах, когда они улыбались; проступала сквозь язвы на теле, когда их мышцы напряжённо сокращались во время оргазма; и в их сухих мозолистых пальцах, так нещадно сминающих некогда красивую белую кожу.       Интерес они теряли так же быстро, как его приобретали:       «Дунька, поди-ка!»       «Оттащите Дуньку!»       Почему именно «Дунька», Арсений так и не понял. Но об этом мало кто задумывался. Своего родного имени у него теперь не было.       Иногда брали по двое-трое петухов, но не больше, и тогда начиналось целое представление, которое могло длиться часами, пока все не свалятся либо от усталости, либо в пьяной немощи. Колымский трамвай не каждый мог пережить, и порой приходилось на трясущихся ногах выносить на порог трупы молодых или не очень ребят, потому что никому не захочется смотреть на изуродованное тело в бараке. Парням везло больше, потому что конвой и руководящий состав репутацией дорожили, а вот девушкам приходилось совсем худо: там за определённые платы присоединялись все, у кого было желание. Арсений боялся представлять, что творится в таких ситуациях с ними. Неясно, какой силой духа и тела в условиях голода и полного истощения нужно обладать, чтобы оставаться живым. Но Арсений оставался, потому что ему было, пожалуй, в какой-то степени лучше, чем остальным.       Он часто рассуждал и думал о том, в ком же ещё теплилась надежда на оставшуюся тень души в их искалеченных тюрьмой и лагерем телах, и понимал, что даже в нём самом уже ничего не осталось. Он просто надеялся выжить любой ценой, поэтому не пытался бежать и подставлялся каждый раз, когда его звали, ведь умереть от голода или той же цинги статистически намного проще, чем от инфекции. Звание петуха обеспечивало дополнительным куском хлеба (или даже целой половинкой буханки), сухими корочками, теплым местом рядом с паханом около печки, лишней парой тёплых носков взамен изорвавшимся и какой-никакой тёплой обувью к зиме. Вообще все всегда мечтали о валенках, но валенки могли носить только конвой и блатные — и никаких исключений. Да и без разницы, всё равно же отберут.       Он хотел бы быть благодарным за подарки, которые здесь ему давала жизнь, но они не сочетались с самой жизнью. Можно сто раз сказать «спасибо» за очередное утро, в которое он проснулся, и за очередной день, который он пережил, но каждый следующий давался тяжелее предыдущего, и где-то на задворках его всё ещё мыслящего разума мелькала неутешительная мысль: грядущую зиму он не переживёт. — Эй, — девичий голос позвал его и отвлёк от мыслей. Тоненький, хотя такой смелый, бойкий, в отличие от взгляда, всегда стеснительного и немного напуганного, но старающегося ни разу себя не выдать, — у тебя опять коленки трясутся. — А тебя опять отец выпорет, — Арсений, едва нагибаясь от стреляющей неустанно боли в пояснице, раскорячившись, складывал десятки лопат в сарай. Даже не глянул в сторону возникшего из ниоткуда голоса, потому что знал, кому он принадлежит. — Не выпорет, — она стояла так близко и так бесстрашно. Арсения это удивляло. Все местные шугались зэков, и даже рабочие порой стороной обходили. А она всегда прямо смотрела и не боялась мимо ходить, хотя отец её за это постоянно ругал. — Когда увидит, что ты тут опять ходишь нос свой везде суёшь, — выпорет. — Мне тебя жалко, — сказала она честно, глядя на то, как арестант, каждый раз нагибаясь, сжимает челюсти, — я могу поговорить с папой, он меня послушает.       Это шестнадцатилетняя девчушка с невероятно красивыми, светлыми и ясными глазами каждый раз подходила и отпускала какой-то комментарий или спрашивала совершенно глупый, неуместный вопрос, а иногда говорила такие вещи, что сердце замирало.       Непонятно, что её цепляло каждый раз. Глаза, быть может. Может, через них она видела душу и ценила её больше, чем разваливающееся тело.       Арсений улыбнулся снисходительно. Маленькая надежда звучала соблазнительно настолько, чтобы подумать о ней пару секунд, представить, как могло бы быть, позволить ей коснуться самой поверхности, пустить рябь, но потом тут же вернуться в реальность. — А других не жалко? — Попов наконец выпрямился и утёр рукавом робы нос. Посмотрел в глаза Маше и радовался, что иногда может просто вот так поговорить ни о чём или почувствовать доброту от кого-то по-настоящему искреннего и чистого. Она столько жестокости видела за всё то время, что живёт здесь со своими отцом и матерью. Неясно, как после этого в ней оставалось то тепло, которое она каждый раз своим нахождением рядом дарила. Это было похоже на крохотное чудо. Будто огонёк света в глуши страшного тёмного леса, из которого не было выхода. — Жалко, конечно, — она опустила голову, принявшись ковырять заусенец на пальце. — Но папа говорит, вы враги народа. — Только это говорит? — Только это. Но мне кажется, ему тоже жалко. — Ты так думаешь?       Она пожала плечами. Федотов, её отец, был человеком дела и человеком слова. Не плохой и не хороший. В меру строгий, в меру щедрый, как казалось Арсению, но достаточно хорошо он его не знал. О нём и на зоне не шибко судачили. О других рабочих слагались сплетни — особенно о конвоирах, — и строились против них козни, но не против Федотова. Будто его нейтральное отношение ко всему дарило ему божественную неприкосновенность или, если угодно, абсолютную незаметность в плане оценки зэками. Его не видели, не замечали, не говорили о нём. Складывалось ощущение, что лагерем заведовала некая сущность, действия которой бессмысленно комментировать. Все думали, что вещи случались сами собой. Зато о его дочери пели дифирамбы, облизывались каждый раз, стоило ей появиться вне их семейной квартиры прямо на территории зоны. Особенно громко и часто её обсуждали блатные. Арсений на них волком смотрел за любое упоминание о Маше, но ничего не делал и не говорил. — Ты лучше. А ещё ты красивый.       Арсений снова улыбнулся — на этот раз теплее. Давно не делали комплиментов его красоте, от которой, по сути, ничего и не осталось, кроме глаз. — Красивым я был пару месяцев назад, знаешь… А почему я лучше?       Она снова пожала плечами. Арсения забавляла эта подростковая беззаботность. Он прекрасно понимал, к чему она клонит, но считал это настолько неуместным в их положении и в то же время настолько очаровательным и греющим душу, что готов был ещё тысячу раз нагнуться и хоть целый день складывать эти лопаты, лишь бы они продолжали вот так стоять и говорить о всякой бессмыслице, которая отвлекала его. Лишь бы она продолжала думать, что её влюблённость сейчас — это самое важная и абсолютно сбыточная вещь в её жизни. Арсений был даже готов подыгрывать. Естественно, без задней мысли: она этого не заслужила. — Ты добрый, я это вижу. Честный. — Откуда тебе знать? Вдруг я кусаюсь.       Он сощурился, глядя на неё, как будто опасно, а она, чуть подумав, подняла и протянула руку, подставляя совсем близко к его лицу своё запястье: — Ну, кусай.       Арсений засмеялся. Решил, что и этот приятный диалог пора заканчивать, поэтому, подтолкнув упавшие лопаты ногой поглубже в сарай, чтобы не мешались, взял только одну, что была воткнута в землю, и захлопнул дверь. Благодарил Бога за то, что их никто не видит и никто им не мешает. — Дурочка ты, — Арсений пошёл по тропинке к вахте. Обещали работу недалеко от зоны за горячую тарелку супа. Всё тело болело, но есть нужно, а несложная работа за щедрую плату была на вес золота, ведь ему обещали именно такую. — Почему дурочка? — она, совершенно бесстрашная, но, казалось, оскорблённая таким заявлением, пошла за ним. — Знаешь выражение «Дай палец — по локоть откусит»? — Ну я же тебе руку сразу дала.       Арсений был категорически поражён её увёртливости и детской беззаботности. И каждый раз поражался, когда она выкидывала какую-то подобную фразу. Невероятно невинную, но до жути умную — хоть сиди и разбирай в кругу философов. — Маш, возвращайся. А то отец тебя со мной увидит — нам обоим достанется, — стоять и говорить вот так просто с дочкой начальника стало опасно: около поста стояли двое конвойных. — А ты на мне женишься, когда тебя освободят?       У Арсения брови вверх полетели, но его этот вопрос настолько обескуражил и развеселил, что он решил подыграть: — Конечно, женюсь. На ком же ещё мне жениться? — Тогда договорились, — девушка взяла своей маленькой, очень худой и нежной ручкой его висящую вдоль тела кисть, грязную, пыльную, как и он сам, всю в ссадинах, и осторожно сжала, будто бы обменявшись стеснительным рукопожатием. Наверное, для неё это было своего рода сделкой или маленькой возможностью прикоснуться. Совсем чуть-чуть.       В тот вечер начался дождь. Его отправили в местную больницу, чтобы забрать и закопать жмурика, и Арсений рад был покинуть территорию чёртовой проволоки, за которую чаще всего на Колыме отправляли без конвоя. Ну куда он убежит? Голодный, тощий, обессиленный, а кругом лес. Умный не побежит, а дурак попросту сгинет.       Тарелка супа стоила того, чтобы пару часов покопать землю. Сейчас на это не нужно много сил тратить, потому что земля мягкая, податливая, в отличие от зимней почвы: лопата в неё с трудом врезалась. Дождь только доставлял неудобства: в баню не скоро, а он будет весь промокший и грязный. Опять чернозём изо всех дыр и из-под ногтей выковыривать, чтобы сохранять хоть какое-то подобие человека и беречь ту крохотную связь с внешним миром.       Жмуриком оказался новорождённый. Мать-зэчка чудом выжила во время тяжёлых родов, потеряв много крови, а вот ребёнок — нет.       «Ему же лучше», — сказал тогда врач, что вручил Арсению кулёк.       Трупов он успел много повидать, но новорождённых ещё ни разу не видел. Его беда, как он позже осознал, была не в том, что приходилось копать могилу мёртвому младенцу, а в том, что про себя он в тот момент, расслабившись, подумал:       «Глубоко копать не надо».       И действительно: глубоко копать не пришлось. Дай бог метр с лишним вглубь, и пару еловых веток подстелить, но это уже было его инициативой не то из жалости, не то ради успокоения собственной души. Управился Арсений быстро, но на Колыму к этому времени уже опустились сумерки. Он поспешил закидать могилку землёй, притоптал её немного и торопливо направился обратно на зону, чтобы к вечерней поверке быть в бараке, успев до этого попросить и съесть обещанный суп в столовой.       Тишина окутывала его весь путь и на подходе к зоне. Обволакивала своей умиротворённостью и не давала потерять бдительность только ночными звуками сверчков и капель дождя по листьям и еловым веткам. Это было хорошо и спокойно. Несмотря на усталость, голод и боль, он чувствовал себя невероятно легко в объятиях вечернего леса, который не сцапал его просто потому, что он шёл по давно протоптанной дорожке.       Волосы промокли и прилипли ко лбу, в ботинках хлюпало, а роба холодила кожу, несмотря на духоту, и когда он дошёл до зоны, то был похож на нечто отдалённо похожее на человека, но всё же им не являющееся. Он зашёл на пост, отметился, позволив конвою бесцеремонно ощупать себя, дошёл до сарая, чтобы вернуть лопату. Желудок урчал, уже предвкушая будущую трапезу, а Арсений чуть ли не улыбался: день прошёл действительно хорошо.       Он сделал пару шагов в сторону столовой и начал понимать, что сквозь звуки дождя до его ушей доносится какой-то посторонний неестественный звук. Дождь шёл достаточно мощный, чтобы его столкновение с землёй заглушало всё происходящее, но всё-таки, помимо него, где-то слева, за баней, можно было услышать хлюпанье и шелест совсем не свойственный природным звукам. Будто суетное мельтешение нескольких пар ног, тихие голоса и что-то ещё.       Он недолго постоял, чувствуя, как вода капает с кончика носа, прислушался, понимая, что время его уходит. Поверка вот-вот начнётся, судя по совсем опустившейся темени, а ему ещё бежать за супом. Желудок тоже напоминал о себе, и одного взгляда на свет окон столовой хватало, чтобы подумать о тепле и сытости. На принятие решения он отвёл секунд пять, и, несмотря на голод, любопытство и лёгкое чувство тревоги взяли верх. Он сорвался с места и захлюпал по грязи, размывшей все дорожки. Решил хотя бы глазком увидеть, что там происходит, но чем ближе он подходил, тем отчётливей и страшнее был звук. Когда остался ровно один шаг до угла, Арсений уже предчувствовал, что его желание не быть равнодушным на этот раз может сыграть с ним очень злую шутку.       Озадаченный взор упал на кучку блатных. Мокрые, грязные и облезлые, они держали под своими тушами что-то маленькое. Несчастное и напуганное, это нечто плакало, вырывалось, дёргало ногами, пыталось звать на помощь, но рот был заткнут широкой мужской ладонью. Шум дождя оглушил окончательно, а сердце с такой силой ударилось о грудную клетку, что, казалось, дыхание перехватило на минуты. На деле он замешкался всего на долю секунды после чего с абсолютно пустой головой бросился на четырёх блатных, у каждого из которых был нож или заточка.       Маша закричала.       Её измазанное в грязи лицо и разорванное в клочья платье напоминали Арсению о жестокости этого мира, и этого хватило, чтобы появились силы оттащить и ударить одного из блатных. Но в следующий момент воздух из лёгких выбили мощным ударом под дых. Он упал навзничь, ощущая холод на затылке и пульсацию в висках. Хрипел, пытаясь вернуть себе возможность дышать. — Я тебя, сучку, угомоню.       Человек вдруг стал мясом, наживой, развлечением. Вещью, которой незачем дорожить.       Арсений попытался встать, но сверху сел пахан и врезал по челюсти. Боль прошла насквозь через всю голову и была тупой, мерзкой, а вес сверху душил, не давая даже перевести дух. Двигаться он не мог, а ждать помощи неоткуда: все конвойные попрятались от ливня, и крика никто не услышит.       Собственные действия, как сквозь перманентно продолжающийся кошмар, выглядели приторможенно, измученно. Жалким попыткам отбиваться и держать руку пахана, чтобы тот не продырявил насквозь, мешал тяжёлый воздух вокруг и сгустившаяся темнота, а где-то над головой и вокруг мельтешили меняющиеся, слабо видимые лица — жестокие, озлобленные мужские и измученное, перепуганное девичье.       Может, он посчитал это смертью надежды на лучшее будущее или на будущее в целом. Чувствовал, что сам стоит где-то далеко от пропасти, наблюдает, но при этом жизнь его зависит от человека, который на данный момент находился именно там, на самом краю, ждал своего падения. Может, это было эгоистично в какой-то степени. Может, он не лучше блатных. Но она… Она была лучше. Она была мученицей, символом. И эта мысль вернула силы.       Сражаться за жизнь, находясь при этом на пороге смерти, оказалось на удивление легко. Нет мыслей или страха. Есть только одна попытка, последняя капля, чтобы воскреснуть, и грань. Арсений её перешёл в тот момент, когда ржавая заточка, которая всё это время была в миллиметре от его собственного живота, рвано распорола брюхо сидевшему сверху блатному.       Попов почувствовал, как чужая кровь брызнула и полилась по руке. Через цветастые пятна своих воспалённых глаз он видел распахнувшиеся глаза напротив и тут же побагровевшее страшное лицо. И этот момент ощущался хорошо… словно просветление, месть. Она была горячей, прямо как его бешено колотящееся сердце, и такой сладкой, но до жути обессиленной. — Твою мать! — заорал вдруг крупный бугай, что был из их шайки.       Кучка мужиков, до этого так резво раздвигавшая ноги плачущей девушке, ринулась к прохрипевшему пахану. Арсений скинул его тушу, опрокинул в грязь, а его шавки бросились к нему, облепили со всех сторон, смотря, как вор держится за живот, из которого хлещет кровь. Удивительно было видеть такую святую преданность. Потащили куда-то в сторону по грязи и забыли обо всём напрочь. Быстро разговаривали прокуренно на своём изувеченном блатном языке.       Опомниться они могли в любую секунду, стоило умирающему пахану хоть пальцем тыкнуть, а Арсений просто лежал. Лежал и смотрел на тёмно-серое, почти чёрное небо. Оно сливалось с воздухом, сливалось с деревянными крышами домов и с дождём, уничтожающим древесину своей сыростью. Арсений смотрел в эту беспросветную серость и грудью чувствовал, как она снова забирает у него силы. Грязь, так мягко лежавшая под ладонью, слипалась в комки, убаюкивала своей текстурой, и Арсений, лёжа до последнего, ощущал с ней единство. Дыхание было частым, но глубоким. Живым.       Наваждение прошло так же спонтанно, как и появилось. Начали происходить действия, начали двигаться руки, а ноги вспомнили, что такое чувствовать спазмы. Рядом, корчась от боли или от обиды, лежала Маша, смотря в никуда, задыхалась от слёз. Её платье превратилось в омерзительную рваную тряпку, волосы падали на измученное лицо, землю и плечи ошмётками. Она умирала где-то там, внутри.       Под коленями всё та же жижа, медленно пожирающая всё тепло, а в изодранных пальцах непонятно откуда взявшиеся силы. Тяжесть чужого тела оказалась невыносимой для ослабшего организма, и каждое движение забирало с собой что-то извне, потому что внутри оставалось только лишь жадно поскрести ложкой. Но это было нужно. Это было важно и правильно. Попов, держа на руках девушку, прижимал её к своей груди, бездумно топая куда-то, где была администрация, где был хоть кто-то. Он держал в руках солнце и был всецело готов за него умереть. Он боялся смотреть, есть ли на ней кровь, потому что это означало бы смерть, и боялся смотреть ниже, уже готовый разодрать и отдать всего себя, лишь бы у бедной девочки не забирали её добрую душу.       Он в этот момент даже злился на Федотова за то, что тот привёз семью в это место. Так делали очень многие, и Арсений понимал, что, скорее всего, начальство не дало ему выбора, как не давало его никому, но, чтобы дойти, ему очень нужно было злиться и нужно было ненавидеть.       Собственные ноги подкосились на пороге квартиры Федотова. Попов упал с девушкой на руках — отбил себе колени, локти, ударился и стесал себе рёбра о выступающий деревянный порог, но Машу сдержал, делая из себя нечто вроде подушки безопасности. Обнял её, как самое ценное, самое хрупкое, что у него было.       Слыша где-то над ухом женские крики и затвор нагана, всё, что он смог сказать перед тем, как потерять сознание: — Пожалуйста, помогите ей.

***

      «Благослови Господь Серого».       Так и подумал Антон, когда они шли из столовой на развод на площадь, откуда должен был начаться их путь в посёлок. Матвиенко наплёл околесицы с три короба, да такой сумасшедшей, такой глупой, что хоть стой, хоть падай. Третьяк то и дело хохотал, смотря исподтишка на Антона, но и слова не сказал, а только ловко сунул ему заточку в рукав, толкнув плечом, когда зэки столпились на выходе из столовой. Воровская изворотливость оказалась феноменальной, но лезвием его всё-таки поранили, хоть и несильно. Шастун, вышагивая не очень ровным шагом к площади вместе с остальными, сжимал в длинном рукаве сальную, обмотанную какой-то тряпкой ручку. Держал её так крепко, но очень хотел отпустить. Чувствовал, как к запястью медленно стекает тоненькая струйка крови от раны. Одно резкое движение — и можно было бы обо всём перестать беспокоиться.       Шеминов выстроил шеренги лично. Держал на жаре под палящим солнцем, под которым начинали плавиться мозги и кожа. Вычитал все правила особенно сурово и с вызовом, давая понять, что находится на кону и какова цена каждой их выходки. На его недовольном лице иногда расцветала ухмылка, и он щурился, проговаривая заветное «расстрел на месте», после чего едва сдерживал улыбку. — Не нравится мне всё это, — прошептал Матвиенко особенно тихо, резко поменяв своё мнение о вылазке, — лучше бы сюда приехали артисты эти… — Антон внутренне действительно соглашался, хоть и по своим причинам, и только кивнул. — Тох, может, ну его, а? На работы попросимся. — Кто пустит-то? Ты дурак, что ли? — он шумно выдохнул носом. — Да и выбора у меня нет… А ты как знаешь.       Серёга глянул на Антона, нахмурил брови, понимая, что дела у парня с блатными какие-то совсем серьёзные, и затем посмотрел куда-то вдаль: туда, где листьями деревьев шумел ветер. — Всегда же выбор есть, разве нет? — вспомнил он фразу Шаста. Голос у него осел.       Антон опустил голову и тихо ответил: — Значит, не всегда. — И помните! — заорал особенно громко начальник ВОХР. — Шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте!       У Антона в ушах кровь звенела от жары и от нервов. Он всё трогал заточку в рукаве, скользил по ней случайно пальцами и боялся, что она вывалится ненароком и в таком случае он себя погубит и Арсению помочь не сможет. Каша в голове кисла, гнила, застаивалась, не находя выхода, и теперь единственным желанием было вернуть самый первый день, самую первую их встречу. Тогда Антон бы всё сделал правильно и смог бы избежать стольких потерь.       Их продержали ещё минут сорок под пеклом. Что удивительно, даже работать проще в таких условиях, но не стоять ровно, не имея возможности даже согнуться. Казалось, Шеминов специально издевается, держит их под палящим солнцем в сорок градусов жары, желая избавиться от осточертевших лиц менее изощрённо, нежели голодом. Но, когда время подошло и вокруг них встали по четыре человека конвоя с собаками, массивные ворота открыли. Антон, щурясь одним глазом, приметил, как начальник что-то смазанно шепнул Филиппу, который стоял открывающим, хлопнул его по плечу и, кинув мимолётный взгляд на Шастуна, будто удостоверившись в том, что тот на месте, поспешно направился вдоль шеренг обратно вглубь территории лагеря. — Это что же?.. Одних нас отправляют, получается… — пробубнил Антон, но Серёга его услышал. — Не нравится мне это всё, — повторял Матвиенко, — очень не нравится.

***

      Время близилось к двенадцати, а разговор тёк плавно, весело, словно песня. Федотов, обрадованный встречей Арсения и Маши, достал маленькую бутылку коньяка. Как Арсений ни отнекивался, спорить с Федотовым — себе дороже. Договорились пропустить по рюмочке, хотя Попов понимал, что одной рюмочкой дело точно не ограничится. — Не вредничай, Арсюша, — со старческим добродушным кряхтением приговаривал Фёдор Матвеич, уже наполняя рюмку Попова, — твоё дело сегодня несложное, отдохни маленько. — Правильно папа говорит, Арсений, — поддакивала Маша, — а то ты таким уставшим выглядишь.       Начальники засмеялись. — Вот видишь! Так что давай-давай, — Фёдор Матвеевич, держа в руках рюмку, кивнул головой Арсению. Они чокнулись и залпом осушили всё до дна. Горький алкоголь перехватывал дыхание, но тут же отдавал взамен своё тепло и расслаблял. Следом пошла вторая рюмка.       Маша, по мере того как мужчины пьянели, пододвигалась по лавочке всё ближе к Арсению, который сидел на другом краю, во главе стола, будто отец семейства. Смотрела на его пальцы, когда они брали рюмку или вилку, наблюдала за его губами, когда он пил, обхватывая тонкими розовыми губами стекло, и внимательно смотрела в глаза, слушая его голос. Чувств своих она не скрывала, и Арсению от этого было до жути неловко. Она почти не говорила, только спрашивала иногда что-то и, скорее всего, тоже чувствовала дистанцию, которая образовалась между ними за все эти годы. Её это не смущало, потому что она рада была видеть Арсения уверенным, без проплешин, пополневшим, полным физических и моральных сил. В нём она видела идеал как внешней красоты, так и внутренней силы, а учитывая, в каком состоянии он был, когда она умудрилась влюбиться, неудивительно, что сейчас она чуть ли не млела от каждого его взгляда. Для Попова это, конечно, было комплиментом, так как он знал, что в любом состоянии мог понравиться людям, но Маша была слишком доброй и наивной, чтобы брать в расчёт её чувства. Они были совершенно слепыми и необоснованными, и он боялся, что с течением времени это могло стать простой благодарностью за спасение. В любом случае ответить он ей не мог, но и холодным быть не получалось, ведь в те дни, что не хватало внутреннего духа и умиротворения, их вселяла в него именно она.       В глазах слабо плыло, натянутые струны нервов расслабились, но Арсений мог себя контролировать. — Гражданин Федотов! — в дверь постучали, и внутрь заглянул конвойный. — О, гражданин Попов! — увидел он Арсения и обрадовался. — Там ваших привели! — Арсений вздохнул. — Рассаживаем? А то стоят, жарятся. — Рассаживайте, — ответил он и, устало потерев лицо, встал из-за стола, лишь немного пошатнувшись.       Федотов встал следом, тоже легонько пошатываясь, но разве это когда-то мешало работе? — Маша, скажи убрать со стола, сама помоги и потом приходи к нам, — мужчина достал платочек, утёр пот со лба и убрал его обратно, направившись к выходу. — Арсений Сергеевич, идёмте.       Попов сделал шаг в сторону выхода, где уже пропал Федотов, но его остановили за запястье. Даже когда он обернулся, девушка его руку так и не отпустила. Он долго глядел на её пальцы, цепко обхватившие его, и не решался поднять взгляда, потому что знал, что ничего из этого не выйдет. — Я очень скучала, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. В нём слышалась маленькая надежда, но головой Маша всё прекрасно понимала, потому что умная была. Потому что отец объяснил ей всё ещё очень-очень давно.       Попов улыбнулся: — Я тоже скучал, — может, это и было ложью, но он искренне был рад видеть её живой и здоровой. — Ты изменился. — Всё изменилось, Маша, — он поднял свободную руку и провёл по её волосам. — Абсолютно всё, — пытался он объяснить своими словами, что её чувств он не заслуживает.       А она всё сильнее сжимала его руку, а потом снова прильнула к груди и крепко обняла. Так, как не позволила себе на глазах отца. Уткнулась носом в ткань его гимнастёрки и щекотала волосами шею. Арсений понимал, что это было важно, поэтому обхватил её плечи и по-отечески, будто защищая, положил подбородок на её голову. Они стояли, обнимаясь, в тишине, и никто им не мешал. Арсений ощущал, как сильно бьётся её сердце, и почему-то от этого становилось спокойнее. — Ты обещал жениться.       Арсений засмеялся. — Прости, не могу. — Не можешь, потому что не хочешь или потому что влюбился в кого-то?       Хотелось бы, чтобы это было правдой. — Не могу, потому что от того человека, которого ты знала когда-то, не осталось и следа. — Вот вроде взрослый, — она отпрянула головой и посмотрела вверх, — а такие глупости говоришь, — Маша коснулась пальцами его щеки, но Попов мягко её руку убрал. — Не нужно, — Арсений поцеловал ладонь девушки и отстранился. — Мне пора идти.       Он знал, что так будет. И она знала.       Арсений развернулся, оставляя разговор незавершённым. Так, как делал всегда со своей жизнью: не отвечал на свои и чужие вопросы, не искал ответов и сбегал, оставив всё как есть. Арсений не любил заканчивать. — Я правда надеюсь, что кто-нибудь любит тебя. Пусть даже ты думаешь, что этого не заслужил, — сказала она. Попов на пути к выходу остановился и слушал, не оборачиваясь. — Ты всегда так думал. И тебе кажется, что что-то изменилось, но ничего не изменилось, — Арсений размеренно дышал, чувствуя лёгкое головокружение. Убеждал себя, что она глупости говорит, что совершенно его не знает и что отвернётся тут же, узнав, каким человеком он стал… Но потом вспоминал Антона и тут же эту мысль отметал. Не давал себе додумать до конца, не давал себе шанса. — Ты хороший человек, Арсений, тебе все это говорят, а ты не веришь. — Ты совершенно меня не знаешь. — Знаю. Может, не так хорошо, но знаю. Те годы сломали тебя, а не ты сам изменился. Дай себе излечиться, Арсений. Позволь людям любить тебя.       Он всё шумно сопел, не оборачиваясь. Маша как маленький учитель-стрелок стояла и говорила именно те слова, которые попадали точно в цель и абсолютно нежеланно отдавались острой болью в груди. — Я не умею любить. Никогда не умел. — А ты попробуй. Вдруг получится?       Когда девушка, договорив, принялась греметь посудой, собирая её со стола, Арсений вышел. Вышел с тяжёлой головой, жаром и ворохом мыслей. Быть под градусом на жаре — дело не очень приятное, поэтому и физически он чувствовал себя не так хорошо, как хотелось бы.       Сопротивление из принципов и выученного поведения внутри, как каменная стена, не давало словам пробиться внутрь. Арсений мог бы понять, но не хотел. Всё говорил себе одни и те же фразы, заученные за годы наизусть.       Федотова и след простыл, но Попов, оглядевшись и пытаясь высмотреть хоть что-то сквозь рябь горячего воздуха, увидел вдали знакомые лица, которые вели в сторону организованного шатра. Широким шагом, почти бегом, он направился в сторону двух колонн, надеясь увидеть в их начале Шеминова, но увидел он только две головы: Филиппа и его друга Матвея. — А где ж начальник ваш? — подбежал он и встал рядом, всё оглядываясь. Может, пошёл по делам куда-то или его, Арсения, искать. — Арсений Сергеевич! Станислав Владимирович просил передать вам, что его не будет.       Арсений вздохнул. Стоило ли вообще надеяться? — С чего же это?       Филипп только плечами пожал: — Не знаю, Арсений Сергеевич. Сказал только предупредить вас. — Чудесно, — проворчал Арсений, — ладно, заводите. Пересчитали? — Пересчитали, Арсений Сергеевич, все на месте.       Попов встал у входа в шатёр, оглядывая безразличные лица. Их людей заводили последними, тогда как местные зэки уже расселись по лавкам. Арсений на секунду встретился взглядом с Антоном, но решил на нём внимания не заострять. Голова разболелась уже спустя минут пять, поэтому, когда всех завели, Попов, не дождавшись Федотова, подумал, что тот уже внутри и вошёл.       Шатёр был приличного размера и умещал в себе человек триста. Зэков рассадили по многочисленным лавкам, выстроенным в несколько рядов, и каждая группа конвойных стояла над своей бригадой. Их людей посадили в самом конце, поэтому можно будет без проблем выйти и остаться незамеченным, если вдруг что. Весь шатёр был из плотной ткани, а острый свод не сильно высоким: метра под три, из-за чего воздух казался ещё более спёртым и горячим. Сцена впереди была небольшой, но помещала на себе некоторые декорации. По обе стороны от неё стояли двое конвойных с винтовками наготове: мало ли что. По всему периметру так же стояли местные конвоиры, чтобы блюсти общий порядок. Тут даже при большом желании тяжело будет устроить бунт, поэтому Попов, пробежавшись слегка расфокусированным взглядом по серьёзным лицам, внимательно оглядывающим всю площадь шатра, немного успокоился и остался стоять в самом конце, позади лавок, несмотря на то, что руководящему составу отводились места в самом начале, в стороне от зэков.       Духота стояла невыносимая, а вонь как от трёхсот немытых тел — и это было справедливым. Зэки сидели почти друг на друге, но никто не жаловался — свистел, кричал, выглядывал, стараясь увидеть сцену из-за чьей-то чужой головы. Арсений вдруг глянул на выделяющуюся макушку Антона и улыбнулся. Хорошо, что тот сидит в самом конце.       Речи Маши заставили снова пошатнуться внутренне и внешне. Арсений уже жалел, что сел выпить с Федотовым. Он медленным шагом прошёлся до Антона, встал за спиной, но достаточно далеко, чтобы казаться надзирателем, а не кем-то, кто встал по собственному желанию. Стоит ли оно того? Кто бы знал. Всё такое неправильное и изувеченное, что Попов уже был готов прислушаться к словам молодой девчонки. Может, это коньяк бил ему по мозгам, а может, жара так сказывалась. Своим мыслям он решил дать время, но отказать себе в маленькой радости смутить Антона не смог.       Антон, конечно же, почувствовал, потому что жар от Арсения исходил невыносимый. А ещё он чувствовал внимательный взгляд Третьяка, который то и дело оглядывался с ряда впереди, почти с самого края. Оглядывался и подавал неясные знаки, которые Антон расценивал как своеобразные угрозы расправы в случае невыполнения. Страх не мог дать его мысли развиться в полной мере. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого заставляли продолжать выполнять трюки и веселить публику.       На сцену вышел человек в форме. Это был Федотов. Чуть подвыпивший, он улыбался больше обычного и речь толкал невероятно вдохновлённую. — Встречайте на сцене артистов УСВИТЛага! — прокричал он. — «Не от мира сего», Островский!       Зэки захлопали и засвистели, и в шатре вдруг появилась атмосфера, приближённая к тому, что было на воле. Да, всё это искусственно и глупо, но так тепло и так желанно, что многие могли бы на пару часов позабыть, что они заключённые.       А большое начальство в кои-то веки решилось вдруг на мелодраму, а не на пропагандистского настроения пьеску вроде «Женитьбы Бальзаминова». Всё у властей всегда должно было идти от социума и к социуму, а тут вдруг про любовь, про принятие. — Жаль, что не Маяковский, да, Шастун? — тихо спросил Арсений, не опустив головы и не открывая взгляда от сцены, куда уже вышли артисты.       Антон немного испугался голоса Арсения, но виду не подал (в отличие от недовольного Матвиенко, сидящего рядом) и только тихонько ответил: — Да, Арсений Сергеевич, очень жаль.       Арсений теперь переживал о настроении Антона. Какой-то он был потерянный, напуганный, и ещё это его представление утром… Всё, казалось, шло наперекосяк, совершенно не по плану. Это бесило, это сбивало с толку. Хотелось бы об этом не думать, но сейчас, без Шеминова под боком, Попов чувствовал себя уязвимым. Большой Ш. был для него местом чужим, незнакомым, несмотря на его редкие сюда поездки по делам. Особенная тревога не мучила, но он то и дело оборачивался и оглядывался, будто кто может сзади подкрасться, и слегка постукивал сапогом по земле, как это бывало обычно, стоило ему начать нервничать сильнее обычного. Попов жалел, что согласился выпить с Федотовым. Несколько рюмок коньяка — это вам не глоток водки для внутреннего успокоения.       Пьеса началась. Тишина в зале и голоса героев немного отвлекали от дурных мыслей. Хотелось в этих не очень-то, надо сказать, талантливых голосах раствориться, позабыть о сегодняшнем дне. Уйти туда, где сомнительной силы любовь и страх смерти превращались так или иначе в красивую историю, каких не бывает в жизни. Где-то за спиной грело чувство живого, любимого, и Антон на минутку ощутил себя не зэком, а школьником, которого с классом привели в театр. Он смотрел на женское лицо на сцене, искусственно мечтающее о большом счастье, учащееся любить и принимать; крутил под рукавом заточку, ржавчина которой, казалось, уже въелась в кожу. Он улыбался сцене и печалился внутри, мечтая хотя бы немного посетовать о судьбе и оказаться там, где не нужно было сражаться за жизнь. Печально, что любая драма всегда связана со смертью и эта пьеса исключением не оказалась.       «Что дальше-то? Меня ведь убьют в любом случае, — рассуждал он. — А что же Арсений Сергеевич? Смогу ли я…» — его мысль, хоть и обрётшая свою форму и цель, оборвалась. — Что ты тут стоишь? — прошептал ласково женский голос позади. — Иди к папе, он, кажется, места нам занял.       Антон голоса не знал, но приметил нежность, с которой девушка обращалась. — Иди, Маш, я тут постою.       Наступила пауза, но шагов за ней не последовало. — А ты останешься у нас? — снова прошептала девушка. — Я с лагерем после обеда возвращаюсь, — Арсений тоже был достаточно мягок, но будто бы отстранён. Антон, чуть повернув голову, чтобы лучше слышать, совсем отвлёкся от пьесы. — Жалко. Папа хотел тебе наверху комнату отвести… Снова не сможем увидеться ещё очень долго. — Маш, иди к отцу.       Теперь уже Антон не сдержал любопытства и проследовал глазами за совсем молодой, невероятно красивой девушкой, которая пошла к самому началу, туда, где сидел руководящий состав, а после обернулся в открытую, перевёл непонимающий взгляд на Арсения, нахмурил брови, будто спрашивая, хотя понимал, что это опасно и совершенно не к месту. Тот глянул в ответ лишь на секунду и отпрянул, будто один взгляд на Антона сделал ему неприятно. Он постоял ещё немного, попытался всмотреться и вслушаться в происходящее на сцене, но вскоре вышел, скрывшись за подолами шатра.       Когда Антон обернулся обратно, то снова заметил на себе взгляд Третьяка. Тот буравил его, прожигая в нём дыру. После мужчина нагнулся, шепнул что-то Цыгану, сидевшему рядом, тот шепнул на ухо следующему. Цепочка состояла человек из шести, и Антон понял, к чему это всё. В глазах резко поплыло, когда откуда-то слева очень громко крикнули, прекращая спектакль, оттуда же слева, со стороны стенок шатра крикнул кто-то ещё, но уже суровее, передёргивая затвор. Кому-то из зэков прилетел удар винтовкой, и начался переполох. Серый пригнулся под всеобщие свисты и крики, собирался пригнуть и обезопасить Антона, но того выдернули со скамьи. Это был Третьяк, схвативший его за подол робы и потащивший на выход. Все конвойные столпились в шатре, кричали, били своими винтовками по головам каждого, кого видели. Никто не стрелял. Их с Третьяком будто нарочно никто не замечал — даже Филипп, мимо которого они прошмыгнули почти в открытую и выскочили из шатра.       В ушах стучала кровь, и Антон сильнее сжал заточку. Всё произошло так быстро, что он ничего понять не успел. Слепо следовал за Третьяком и готовился. Никак не мог решиться, потому что боялся. Потому что ни разу не убивал.       Когда они поспешно обогнули шатёр, стараясь не попасться никому на глаза, Третьяк, казалось, собирался что-то сказать или спросить, но тут же замер, вперившись глазами в знакомую спину. Попов стоял совсем недалеко. Дымил папиросой и справлял нужду.       Третьяк, прислонив указательный палец ко рту, принялся жестикулировать Антону. Перевести его жесты можно было примерно так: «Я — держу, ты — пыряешь». Арсений, застегнув ширинку, обхватил пальцами папиросу, глубоко вдохнул дым и обернулся. Он замер на месте, но, казалось, не удивился. Даже когда увидел Антона, не подал виду. Будто это именно то, чего он ждал и на что рассчитывал, а у Антона сердце заходилось. — Ну, здравствуй, начальник, — улыбнулся Третьяк и выудил заточку из рукава, прокрутив её пальцами.       Теперь-то Арсений точно всё понял. А если бы раньше понял — бессмысленно. Глупости какие, надо же. Маяковский… Как был дураком, так и остался. А Третьяк хорош, ничего не скажешь. Карточный долг… Стоило бы это предвидеть, но теперь уже поздно. — Решил отомстить? — улыбнулся Попов. Ему будто бы всё равно было. Глубоко затянулся, а сам, хоть и разговаривал с Третьяком, смотрел только на Антона. — А ты что думал, начальник, — постепенно наступал вор, будто хищник, — зуб за зуб, глаз за глаз.       Шастун чувствовал себя безучастным ребёнком, умея только наблюдать. Он очень боялся и не знал, что делать. Не знал, что он мог бы сделать сейчас и что будет правильно. Третьяк его подбивал под локоть, но Антон всё равно отставал, чувствуя, как каменеют его ноги, и не мог шагу ступить.       Третьяку до Арсения оставалось каких-то несчастных пару метров.       Они смотрели друг на друга, как две собаки, разве что не скалились. Арсений бычок от папиросы выкинул и выпрямился, приготовившись. Глаза у него были мутные, и Антон знал, что это совсем недобрый знак.       Третьяк набросился первым. Арсений попытался ударить, скрутить, но на стороне вора была заточка и то, о чём Арсений не подумал: колючая проволока сбоку от них. Сам он неуклюже чертыхнулся и почувствовал, как его с размаху толкнули. Острые шипы жёстко натянутой проволоки прошли сквозь тоненькую льняную гимнастёрку, мазанули по коже, пронзили её — и неизвестно, насколько глубоко. Третьяк надавил сверху своим весом, приставил заточку к горлу и прошипел: — Только попробуй, сучка, заорать, — на искажённое невыносимой болью лицо Арсения летели слюни. — Фитиль, сюда иди.       Антон стоял почти в слезах, чувствуя, как дрожат руки. Он мало что видел, а перед глазами только неясные образы без лиц. В фокус попадали в основном детали: заточка у горла Арсения, его скалящийся от боли рот, слёзы в его глазах, острия частых колючек на проволоке. Шастун остолбенел на месте. Наверное, Арсений чего-то ждал от него. Наверное, Третьяк тоже. Наверное, жизнь Арсения и самого Антона была на волоске, но больно сейчас было только Арсению. — Глухой, что ли? Я тебе долг ещё не простил, петушок, — просто так ли он это сказал или о чём-то знал — неважно. Да и если знал бы, вряд ли взял бы с собой. Антон подошёл на дрожащих ногах. — Дело за тобой, и мы в расчёте.       Он всё ещё придерживал начальника, вдавливая его спину в шипы проволоки. Переводил взгляд на оба лица по очереди.       Антон достал заточку. Удивлялся, как она вообще в его руке держится. Посмотрел в голубые глаза напротив. Глаза молча ждали. Арсений не просил и приказывал, он просто ждал. Абсолютное смирение со своей судьбой пугало хуже смерти. Он мог бы быть уверенным, что Антон всё сделает правильно, потому что любит, но любовь для него не существовала, поэтому всё, что виднелось в небесной синеве, — безразличие к происходящему и физическая боль. Но Антон теперь знал, что собирается сделать, только не был уверен, получится ли.       Всё произошло быстро и на удивление ловко, хоть и пришлось извернуться. Антон будто каждую миллисекунду чувствовал отдельно. Каждый момент того, как ржавое лезвие входило в плоть. Как разорвало одежду, проткнуло кожу, распороло неподатливые ткани. Возможно, воткнулось в какой-то из органов. В голове что-то щёлкнуло, отключилось, лопнуло. Из его горла вырвался едва слышимый звук. Где-то позади, в шатре, звучали крики и визги, но выстрелов не было. Происходящее складывалось подозрительно ловко. Антон подумал, что они все тоже могли бы быть в спектакле.       В руке ручка и такая близость к чужой живой плоти. Максимально живой, потому что нечто соединяет его руку и человеческое смертное тело в единое целое, вонзаясь вглубь, к центру. Осознание произошло быстро. Самому тоже захотелось умереть.       Тело упало навзничь, и даже жёлтых глаз Антон не увидел: Третьяк завалился набок, и по инерции его тело перекатилось лицом в землю, открывая взгляду только окровавленную торчащую из бока заточку.       Антон поднял взгляд на измученное лицо рядом.       Арсений еле собрался с силами, чтобы тихо попросить, потому что знал, что Антон сейчас ничего не соображает: — Антон… Помоги мне, пожалуйста.       Наверное, сам он не смог бы оторваться, и Шастун, осторожно взяв начальника за плечи, потянул его на себя. От ужасного звука его руки затряслись сильнее, а Арсений, шикнув и снова оскалившись, схватился за Антона в ответ так цепко, что на коже, скорее всего, останутся синяки. — Простите… Простите… — лепетал Антон, вглядываясь ошалелыми глазами в лицо Попова. Тот, шумно сопя, выглядел угрожающе, смотря исподлобья, но то было от боли. Он крепко сжимал пальцами худые плечи Антона, смотря на него. — Это был долг… Арсений Сергеевич, это был карточный долг, я не успел вас предупредить… — всё тараторил он. Думал о спине начальника, который стоял напряжённо, чуть согнувшись, явно не слушая бессмысленные блеяния арестанта. — Я люблю вас, слышите? — по щеке покатилась слеза. — Я очень сильно вас люблю, Арсений Сергеевич…       Наверное, в другой ситуации эти слова могли быть для Арсения хоть каплю значимыми, но не сейчас, потому что в этот момент он готов был рухнуть, а по краям всё стремительно чернело и слова Антона звучали сквозь пелену воды. Пронзающей всю спину боли не помогал даже выпитый алкоголь, и каждое движение отдавалось расходящейся по всему телу резью. Он чувствовал несколько, а может, десяток или два, или сотню тоненьких струек крови, стекающих вниз. Тяжело было понять, насколько раны глубокие и насколько их много.       Сознание медленно уходило. — Беги. Куда хочешь беги, но слейся с толпой, возвращайся к своим, — тихо говорил начальник, делая паузу почти через каждое слово. На лице выступила испарина, а его цвет из здорового превратился в болезненно зелёный. — Не вздумай бежать на волю. Делай что хочешь, главное, чтобы тебя не заметили сейчас, чтобы никто не заметил, что тебя не было. — Арсений… — дрожал Шастун и даже отчества не смог договорить. Сжимал гимнастёрку на его плечах трясущимися пальцами и не хотел бросать начальника. — Сука ты, сказал же, беги! — прорычал Попов озлобленно, толкнул что было сил Антона и упал на землю рядом с безжизненным телом Третьяка.       Шастун побежал в противоположную сторону, спотыкаясь через каждый шаг, всё оглядываясь на мучащегося Арсения. Тот упал, опершись на руки, и взвыл, но всё ещё сдерживаясь. А потом Антон услышал громкий крик и больше не оборачивался. Арсений звал конвой на помощь. И Антон теперь готов был сделать что угодно, лишь бы больше никогда не слышать этого крика.