Летом тридцать восьмого

      Вокруг стояли крики и редкие женские визги. Дыхание такое шумное, что заглушало всё кругом и не давало оглохнуть от какофонии внешних звуков. Смешалось всё и все: пыль, земля, свет солнца, пробивающийся сквозь щели плотной ткани; конвойные, вольнонаёмные, блатные, политические; свои и чужие. Когда волнения грозили вырваться из шатра и распространиться по всей зоне, намечая серьёзный бунт, конвой начал палить без разбору: кто вверх, кто под ноги или прямо по людям. Крики стали громче. Пару человек получили травмы, остальные отделались испугом от врезавшейся в землю рядом с ногой пули. Антону удалось слиться с толпой взбунтовавшихся заключённых в тот момент, когда всех выстрелами заставили лечь на землю лицом вниз. Он проскользнул в шатёр и упал прямо на входе, ударив кого-то локтём, а лежащий справа больно толкнул его коленом в бок. Кто предпринимал попытки встать или покинуть шатёр — тех стреляли, так что один успел только спотыкнуться о ногу Антона, а второй на неё упал уже мёртвым. У сцены тем временем началась суета: перепуганных артистов выводили задним ходом, попутно собирая их декорации, а девушек-артисток ещё и успокаивали.       Шастун, пытаясь не делать резких движений, вытащил ногу из-под трупа, положил рядом. Нос щекотала набившаяся пыль, саднило горло, а пальцы подрагивали. Через несколько секунд Антон заметил, что голова его тоже неритмично подёргивается, как от рук кукловода, и контролировать эти движения он не может.  — Хватит дёргаться!       В очередной раз ударили прикладом по голове, и щека врезалась в холодную землю. Рвано вдохнув сырость, он прикрыл глаза. Они бегали под веками, меняя раз за разом кровавые картинки, а тело помнило ощущения, которые всё ещё сохраняла мышечная память. Чужой крик стоял в ушах, а всё вокруг казалось смазанным, неестественным. Мысли хаотично сменяли друг друга, но одна единственная, сделав круг, раз за разом возвращалась в бедную голову.       «Арсения Сергеевича спасут, ему помогут, с ним всё будет хорошо», — убеждал себя Антон, параллельно прокручивая все самые жуткие моменты. Специально делал себе больно, разрывал себе сердце на части, мечтая, чтобы его жертвенность вознеслась в виде исцеляющей силы для одного единственного человека. Это было так жизненно важно, и всё было сделано правильно, все самые пугающие исходы предотвращены, но ожидаемый покой не пришёл. Пришли тревога, пустота, ещё больший страх. Постучали, приоткрыли дверь, по-хозяйски вошли и расположились как у себя дома.       По всему периметру друг друга перекрикивал конвой. Где-то от ударов ногами страдали заключённые, кряхтя, вскрикивая и кашляя. — Тох?..       Шастун снова нервно дёрнулся от едва слышимого шёпота с левой стороны. Такого тихого, что конвойные, бегающие в пределах пяти от себя шагов туда-сюда, ничего не заметили. Антон был счастлив слышать этот голос, будто тот мог вернуть ему хоть каплю самообладания. — Серый? — голос у Антона ещё тише, ещё испуганней. — Ты как?       Отвечать не хотелось, потому что слов не нашлось бы, а те, что нашлись, прозвучали бы слишком открыто. Антон не был готов признаться даже самому себе. Он боялся повернуться к Матвиенко, понимая, насколько резкими и отрывистыми могут быть его движения даже при всём старании, поэтому крайне медленно, пытаясь осознавать своё тело, махнул головой, но всё так же дёрганно. — Третьяк? — Матвиенко, кажется, понял, что дело худо. Старался говорить как можно осторожнее, прикрывая одной рукой рот сверху, а второй держась за затылок. Когда Антон снова махнул головой, он чуть зашебуршал, пододвинувшись ближе, и, слава богу, остался незамеченным. — Пиздец нам, Шаст.       Время шло. Нервное напряжение не сходило, но суета угомонилась, сменившись покорностью одних и вседозволенностью других. Когда конечности начали затекать, бригады участка Попова подняли не самым культурным образом, внезапно почувствовав большую власть, вывели и собрали чуть поодаль. Иногда казалось, что администрация была рада подобным бунтам, потому что на лицах конвоиров сияло невероятное блаженство, которое они даже не скрывали.       Антон чувствовал на себе посторонние взгляды и боялся им отвечать. Он мог бы осознавать себя сильнее и значимее, но память, которая круг за кругом повторяла ощущение того, как острие входит в плоть живого человека, не давала отвлечься от факта смерти, витающего теперь вокруг него густым смрадом. Человеческая жизнь, прервавшаяся одним лёгким движением руки, не несла в себе никакой радости, смысла или пользы обществу, но провозгласить себя палачом означало собственную духовную смерть. Да даже без этого в тот момент, казалось, что-то умерло внутри. Солнце с тех пор стало ещё жарче, воздух горячее, а цвета вокруг приобрели неприятную резкость с прогалинами красных и чёрных пятен, и всё это доставляло невыносимый дискомфорт. Грудь душило, будто на ней плита, конечности не слушались, а ком в горле то опускался, то резко поднимался, и Шастун с трудом сдерживал звуки, рвущиеся изнутри.       Из шатра больше никого не выпускали — ждали, пока уведут чужих. Со всех сторон набежало ещё охранников; из больницы пришли две медсестры.       Пару минут выстраивали колонны, дважды пересчитывали, каждый раз пропуская Третьяка, а трое конвойных встали по своим местам, уже готовые идти, и держали своих лающих псов, которых они грубо дёргали за поводки, заставляя быть ещё злее. Филипп всё контролировал, но казался немного нервным и озирался по сторонам. Как следует рассмотреть его эмоции было нельзя: приказали смотреть в пол.       Антон услышал краем уха сначала шаги, а потом чей-то вопрос: — Ну что, Попова нашли? — Нашли. — Живой? — Антон напрягся. — Живой, — и тут же выдохнул.       Дальше — пауза, в которую, очевидно, собеседники обменивались невербальными знаками, после чего продолжение: — Третьяк там же был.       И снова продолжительная тишина. — Попов что сказал? — Строить и уводить.       Вся дорога напоминала безрадостные тюремные похождения. Конвой злющий — хуже их собак, — арестанты с опущенными головами, словно провинившиеся дети, потому что теперь при одном неосторожном взгляде можно было схлопотать пулю. Скорее всего, это была глупая угроза и желание поиздеваться, но что за дурак решится проверять? Обратный путь в несколько часов отнимал последние силы из-за дневного солнца, висящего в зените — даже не спрятаться, — так что шарканье ног стало громче и жутко раздражало. Антон, смотря в землю и облизывая с губ собственный стекающий пот, спотыкался через каждые несколько шагов, забывая поднимать ноги. Серый шёл позади и, сам едва удерживая себя от обморока, каждый раз успевал крепко хватать парня за плечо, предотвращая падение. — Что произошло? — спросил он не к месту, не выдерживая вида Антона, хоть и наблюдал только его лохматый затылок. — Потом, — коротко отвечал юноша, не отрывая взгляда от поднимающейся пыли под ногами.       Казалось, что можно сойти с ума. Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть. Антона удивляло, что его голова сохраняла рассудок. Всегда было интересно, каково это — сойти с ума, но внутри что-то удерживало и ничего не происходило, не менялось. Его сопровождало совершенно иного рода безумие, которое всегда течёт вяло, осознанно. Которое только ломает, но оставляет в почти что здравом уме.       Чем всё это закончится, он не представлял.       Родная зона встретила тишиной. Рядом с воротами стоял Шеминов, встречая колонны зэков, оглядывал каждого и щурился от солнца. Как только отдали приказ отвести всех в бараки, Филипп тут же побежал к нему, что-то начал оживлённо говорить.       Где-то в голове появилась маленькая мысль, которая пока что окончательно не оформилась, но, следуя за ней, уже можно было прийти к некоторым догадкам.       Арестантов закрыли в бараках и тут же приставили караул. Кончик мосинки и край чужого плеча можно было заметить через крохотное окошко в стене с видом на главную площадь. Некоторые зэки выглядывали из этого окна периодически, тянули шеи, озирались, видимо выжидая каких-то событий или перемен. Блатные, словно солдаты без предводителя, нервничали и терялись среди политических, хоть и пытались держаться в кучке. Всё поглядывали на Шастуна исподлобья, пытаясь одним своим взглядом напугать, но никто не подходил для разборок — хотя должны были. Антон тоже оглядывался, но страха это на него нагоняло не больше, чем всё минувшее и то, что в ближайшем будущем может произойти. Что именно — он не знал и даже не представлял, но голова, привыкшая к постоянной опасности, испускала вспышки ужаса, из-за которого бешеным ритмом заходилось уже отвыкшее от умиротворённого стука сердце.       В бараке не суета совершенно — немое ожидание непонятно чего. Многие, устав торчать у окна, попадали на нары в бессилии от жары и духоты.       Серый сидел напротив, смотрел в упор, хмуря чуть поседевшие совсем недавно брови. Антон не мог и слова из себя выдавить, хотя замечал, как тот смотрит. — Расскажи, — попросил Матвиенко, — полегче станет.       Антон поставил локти на колени, склонился, потормошил и так лохматые грязные волосы на голове, вцепился в них пальцами. Казалось, что это помогает. — Это был долг, — начал он. — У меня выбора не было, а потом всё так быстро… — произносил он одни и те же фразы, а события проносились перед глазами и прерывались картинами мёртвого от его собственных рук тела. Вспоминалось лицо Попова, полное боли. — Я предупредить пытался, но это так глупо было, Господи… — он тихонько застонал от досады. Опустил голову ещё ниже, сцепив руки на затылке и ощущая накатывающую слабость. Серёже пришлось наклониться, чтобы лучше слышать. — В общем, всё это было планом. Но, если честно, я уже не уверен… Не знаю, Серёг. Бред какой-то это всё, — он наконец выпрямился, как будто очнулся, и стал бездумно озираться по сторонам, иногда останавливая на чём-то взгляд.       На главный вопрос он так и не ответил. — Шаст, так что произошло? — повторил вопрос Матвиенко. Казалось, ему самому было дурно: на лице болезненная испарина, огромные синяки под глазами. — Я Третьяка убил, — прошептал Антон, не вдаваясь в подробности. Они не к чему.       От собственной фразы в желудке всё закрутило, но блевать было нечем: повезло в утро — налили чуть ли не воды вместо баланды.       Антон не смотрел на Серёжу, но он бы ничего и не увидел в глазах товарища. Быть может, печали немного.

***

— Ну что там? — Шеминов чувствовал себя спокойно. Закурил папиросу, достал бутылку коньяка, которую всё Арсению обещал. — Что с Поповым? Жив-здоров? — по зыркнувшим глазам можно было заметить любопытство. В случае его смерти всё стало бы приятнее, но в разы сложнее. — Станислав Владимирович… — Филипп мялся у порога. Ему было катастрофически некомфортно с Шеминовым, но не из-за какой-то сильной неприязни, а просто потому, что это Шеминов. При всей кажущейся суровости Попова, с ним было вполне легко, а вот вохровец выглядел как мазут: липкий, смольный, пачкающий. Тянется и тянется следом. Ступишь рядом с ним — и не отмоешься потом от этой черноты. — Ну что ты всё потираешься там? Проходи, садись, — заулыбался мужчина, — коньяк будешь? — Благодарю, Станислав Владимирович, — Филипп широким шагом направился к столу, сел на табурет напротив стола, сжав пилотку пальцами. — Арсений Сергеевич ранен, но не смертельно. В медчасти сказали, уж как не сегодня-завтра отпустят. Там спина у него… Ох… — конвоир потряс головой, пытаясь не вспоминать увиденное, — но заживёт. И похлеще бывает. — Злой? — Шеминов неаккуратно наполнил две рюмки, многое пролив на стол, и одну поставил перед подчинённым. — Не знаю, гражданин начальник, — Филипп зацепился взглядом за рюмку. — Ему не до злости было, когда нашли. — Третьяк что? — Мёртв, гражданин начальник. — Хорошо, — кивнул Шеминов и поднял рюмку. — Давай, дружок, за нас.       Оба опрокинули по стопке. Филипп занюхал пилоткой в руке, начальник — затянулся сигаретой. — Что до Шастуна? Видел его кто? Обратил внимание? — Нет, кажется… — снова замялся конвойный, — с Матвиенко они всё шептались… Уж не знаю о чём. А к чему всё это было, Станислав Владимирович? Я что-то не очень понимаю. — А тебе не нужно понимать, дружок. Всё дело на мне, а ты, главное, не трепи. Скажи мне: по жене с дочкой скучаешь, а? — Скучаю, конечно, Станислав Владимирович, — у парня глаза загорелись. — Ну вот будешь молчать — разрешу привезти. У нас как раз квартирка лишняя есть свободная. — Да вы что, гражданин начальник… — Филипп опустил голову, погрустнел. — Арсений Сергеевич-то всё против, его не переубедишь, сами знаете. Я ж его просил сколько, а он всё «нет» да «нет» … — Да ты не переживай, — гаденько улыбнулся начальник ВОХР, рассевшийся свободно и уложивший обе ноги на стол, — разберёмся, Филенька, разберёмся.

***

      Глубокой ночью заревел мотор грузовика и заскрипели ворота. Оглушили, напугали, хотя местные уже привычны к ночным шумам. Антон первым подскочил к окну, потому что всё не мог уснуть: ворочался да вздрагивал, стоило лёгкой дрёме его посетить. Вперился в засаленное грязное стекло и пытался что-то разглядеть.       Из грузовика вышел Попов. Самостоятельно, гордо, с как всегда идеальной выправкой. Только по болезненной мимике, которая сопровождала каждое его движение, можно было понять, что ему нездоровится. Тем не менее кажущаяся уверенность, решимость и властность в глазах заставили легко улыбнуться.       Будто дом на зону вернули.       Его встретил Шеминов крепким рукопожатием. Долго они беседовали, не сходя с места, прямо на площади уже после того, как машина уехала, а ворота закрыли. Лицо Арсения, изредка выражавшее боль, требовало чего-то, а его сомкнутые губы и резкая жестикуляция говорили о непреклонности. Не сказать, что начальники ссорились, но, казалось, спорили. Когда вохровец опустил голову и, чуть отвернувшись, потёр рот, будто бы размышляя, стало ясно: спор этот он проиграл. Махнув рукой на Попова, он обернулся. Зэки, решив, что их заметили, быстро разбежались по нарам — один Антон остался бесстрашно стоять у окна.       Шеминов подозвал постовых у барака, что-то им сказал, после чего те вернулись и распахнули дверь, бесцеремонно и шумно вошли внутрь, разбудив тех оставшихся, кто не услышал рёв машины. Страх снова овладел Антоном с головой до пят, но конвойные прошли мимо, направившись в сторону нар блатных, и наставили на них мосинки. — На выход. Живо.       Арсений, пытаясь двигаться как можно меньше, чувствовал, как раны задевает плотный бинт, которым его обмотали. Смотрел вперёд и видел в окне размытые очертания лица Антона. Вспоминал его, когда тот, сам еле живой, стоял и смотрел на мёртвое тело под ногами. Теперь-то его точно поломало и, казалось бы, радоваться надо: познал наконец настоящую жизнь, понюхал колымского пороху, и это было тем, чего Арсений когда-то хотел для Антона, но всю радость перечёркивала оставшаяся в памяти речь Маши. Ей он такого в жизни бы не пожелал… А ведь они так похожи.       Первое убийство как второе рождение: болезненное, очищающее, но вряд ли для Антона оно было таковым. Эти вещи бесследно не проходят и не забываются даже с течением времени, особенно для таких, как он.       Тогда, будучи пронзённым колючей проволокой и ощущая холодный металл у шеи, внутренней уверенности не было — только холодность, расчётливая готовность ко всему и полное отсутствие страха смерти при её болезненной близости. Может, причиной этому послужил сам Антон, но Арсений в таком себе бы ни за что не признался, а сейчас и подавно не до этого. Только теперь грудь, как накануне спину, пронзало чувство вины за искалеченные судьбы двоих людей. — Да ты с ума, что ли, сошёл? — шипел начальник ВОХР. — И так Третьяка потеряли, теперь всю их банду… куда? В карцер, по-твоему? Чёрт-те что начнётся… Что ты вообще делать хочешь? — Тебе, я смотрю, больше всех стало надо, — Попов, как всегда вредный и непреклонный, стоял на своём. — Что положено по уставу, то и буду делать. — Как знаешь, — снова махнул он рукой. — А у меня дела были, ну что ты как ребёнок? — оправдывался он. — Тебя же Филипп предупредил. — Ты это называешь «предупредил»? — А тебе что, нянька нужна? Хорош начальник — справиться с кучкой доходяг не может, — язвительно ответил мужчина. Арсений промолчал.       Четверо зэков вывели на площадь, поставили в ряд, а в заспанных лицах только непонимание и возмущение. Святая простота и невинность, казалось бы. Арсений от этого только больше раздражался. Хотелось покончить с этим поскорее. — Дай сюда, — он рывком отобрал винтовку у постового. — Попов! Без разбирательств, без допросов? Сдурел совсем? — возмущался вохровец громко, а вставшие в ряд, как по линейке, зэки замерли в ожидании и поглядывали на Шеминова, будто надеясь на что-то. — Станислав Владимирович, как внезапно вы меняете своё мнение, — Арсений держал мосинку в руках, крепко сжимая её. — Вчера одно, завтра — другое… — Нельзя же так… Ну в открытую, Арсений, ну ты чего… — Шеминов перешёл на шёпот. Клоун цирковой. — Разберусь.       Синева его глаз горела, жгла. — Всех вывели-то? — обратился Шеминов к конвою. Никого не оставили? — Да как же! — воскликнул Цыган. — Был же с нами!..       Быстрота реакции и звук выстрела, словно гром и следовавшая за ним молния, поразили насквозь. Молодой черноглазый мальчишка упал с дырой во груди, а тишина зазвенела не только в бараке и на зоне — на всей Колыме.       Выстрелы без промедления последовали друг за другом, как песня, как ритм, сменяясь двойным щелчком перезарядки. Антон смотрел на четыре происходившие убийства и понимал, что слёз у него не осталось, что его безмолвная ярость, тупая боль и бесконечно суровая тоска размазали внутри всё, как детская ножка муравья: бездумно и улыбаясь. Он больше не верил в выбор. Выбор есть у сильных: у тех, у кого власть… и то не всегда.       Выбор — иллюзия свиней.       Так легко, как пером писатель или кистью художник, рисовал патронами на грязных вонючих телах красные узоры Арсений. Все с первого раза на поражение. Крови было много. Она блестела крохотными каплями на лицах и шипела в железных, ржавых сердцах НКВДшников.       Оружие в его руках выглядело красиво и гармонично, а лицо его было бледное и равнодушное, словно у трупа. Там нет сочувствия, любви или понимания. Наверное, если бы Антон выбирал свою смерть здесь, то хотел бы умереть только от рук Арсения Сергеевича. Такая смерть стала бы красивым молниеносным концом.       Когда все четыре зэка бездыханно улеглись на землю, Шеминов тяжело вздохнул, покачав головой, а Арсений вернул винтовку конвойному. — Приберите тут. — Отчётность?.. — коротко спросил Шеминов. — Разберусь.       Арсений и глазом не моргнув прошёлся мимо мёртвых тел и направился к своей квартире.       Антон отвернулся. Глядя на пустые нары блатных, прошёлся мимо них, заглянул в несколько их тумб. В одной нашёл половинку буханки. Взял её, вернулся к своим нарам и положил неспавшему Серёже под бок. Никто ему ничего не сказал.       Он молча лёг, отвернулся и закрыл глаза. Кажется, Серёжа что-то шептал ему, но это всё неважно. Вставать рано: работать на благо страны.

***

      Будто ничего не изменилось, но перемены чувствовали все. Старички, новоприбывшие. Особенно на следующее утро это было единственной темой, которую все обсуждали, уткнувшись в свои тарелки в столовой. Убийство целой группы блатных привело к начинавшимся вспышкам беспорядков. Как оказалось, они действительно блюли порядок, держа всех в страхе. Раньше мнимые предводители о себе заявляли нечасто, а теперь, казалось, каждый второй дерзал возгласить о своей силе и собственной вседозволенности. Даже те политические шавки, которые раньше виду не подавали и сидели, поджав хвосты, вдруг осмелели. Через два дня с соседнего барака пришла своя шайка воров, которая соблюдала внутренний порядок. Пришли, походили по бараку, потолкали речи о том, что они теперь тут главные, но, в чём состояло их главенство, никто так и не понял.       Арсений почти не выходил. Его не было видно ни на работах, ни на разводах. Он не приходил на шмоны, которые организовывали уже третий день подряд, а на территории зоны его можно было обнаружить только вечерами и ночами, прогуливающимся до Шеминова по рабочей надобности. Только свет горел в окошке его квартирки иногда. Казалось бы, не в его стиле прятаться, однако с той страшной ночи Антон Арсения больше ни разу не видел.       Одной из ночей, когда сон уже почти полностью сковал его измождённое за день тело, Шастун нашёл в себе силы встать и на свой страх и риск без приглашения наведаться к начальнику. На сон времени уже почти не оставалось, но Антон знал, что это его единственный шанс проскользнуть незамеченным. Ночью теперь регулярно дежурили постовые, но то лишь для виду: всё равно засыпали спустя пару часов караула крепким сном да храпели похлеще зэков. Антон тихонечко прошмыгнул мимо постовых, осторожно добрался до дома Попова, по возможности минуя освещённые участки территории.       Он едва слышно постучал в дверь, но в ответ — тишина. Прислушался — тоже тишина. Обойдя дом, он заглянул в окошко кабинета, но там никого не было и даже свет не горел. Только потом заметил, что из того окна, что вело в жилую комнату, лился совсем блёклый свет. Видно, от керосинки.       Антон подошёл, заглянул. Сквозь лёгкий ажур оконных штор он всё-таки заметил силуэт Попова. Тот как-то неестественно сидел на диване, сгорбившись, опирался на подлокотник рукой и ей же придерживал голову. Шастун, оглядевшись на всякий случай, легонько постучал, вглядываясь в полутьму комнаты, но силуэт не зашевелился. Только когда он постучал громче, Арсений вздрогнул и, проведя ладонями по лицу, глянул в сторону окна. Лица Антон почти не видел, но всё же решил помахать и указать в сторону двери. Он пытался несколько секунд по ломаным, будто измождённым движениям понять, в каком состоянии Попов, и надеялся, что его не выгонят за такое безрассудство и самовольство, но сейчас Антона беспокоила не реакция Арсения, а его состояние. Он подбежал к двери, которая уже была приоткрыта, и прошмыгнул внутрь. В темноте стоял Попов и сразу же дверь за ним захлопнул. — Я тебя не звал! Зачем ты пришёл? — тут же раздражённо начал Арсений. — Тебя заметить могли, постовые сейчас на каждом углу…       Бледная кожа с мягкими тенями поблёскивала от слабого света из окна, а чуть потускневшие, заспанные голубые глаза, полные привычной строгости, больше не выглядели чужими даже в малой степени. Досада, которая возникла в сердце, не так сильно душила, хотя Антон надеялся, что после произошедшего их встреча будет другой. Ему была необходима хотя бы самая капля поддержки, потому что со своими мыслями он справлялся с трудом. Но сейчас почему-то даже самое плохое вдруг перекрылось синевой его глаз. Бесконечные убийства не имели значения. Наверное, перестреляй он хоть целый барак… Антону было бы всё равно.       Он подошёл к начальнику близко, положил руки на худую грудь, которую облегала тонкая майка, и почувствовал, насколько горячая у того кожа и как бьётся его сердце, и это было, пожалуй, самым лучшим чувством на свете. — Я хотел узнать, всё ли в порядке с вами, — уже во второй раз Антон ощущал себя ребёнком, так глупо и наивно влюбившимся. Смотрел на Арсения и просто радовался тому, что может стоять рядом и чувствовать тепло. — Как ваша спина? Я так переживал, Арсений Сергеевич, так переживал… — тихо тараторил он, а голос снова дрожал, потому что страшные видения стали посещать его ночами, не давая забыть события уже давно минувшего дня. Он оглядывал начальника, пытаясь убедиться, что тот настоящий, что он не мираж и не бредовый болезненный сон. — Я в порядке, — коротко перебил мужчина. Смотрел куда-то в сторону, избегая контакта глаз. Показалось на мгновение, что слова и действия Антона его смутили, но на лице всё ещё была привычная отрешённость и безразличие.       Он не знал, что должен ещё сказать. А у Антона столько всего в голове было, что он просто терялся в потоке мыслей. — Простите меня за всё, что я сделал, — Антон опустил голову и коснулся руки Арсения, сжав его пальцы. Мужчина это движение проследил и замер на месте, будто вспомнил что-то. — Пожалуйста, простите. Я так сглупил, Арсений Сергеевич… — Не бери в голову, Антон, — Арсений хотел убрать руку, но Антон не позволил, сжав её крепче. Попов замечал, что что-то в лице мальчика изменилось. Что-то оставило свой глубокий отпечаток в его глазах и в его нервно подрагивающей мимике. — Могу я спросить у вас кое-что? — ответа он не дождался. Продолжил сбивчиво шептать, подбирая подходящие слова на ходу, пока духу хватало, а в голове так всё было запутано, что и думать не получалось. — Когда… Когда я выйду… Я могу остаться с вами? То есть я мог бы… Мы могли бы… — он помахал головой, понимая, что всё это совершенно не то, а нужные слова в голову никак не шли. — Если вы хотите, конечно… Арсений Сергеевич, — Антон снова поднял взгляд на Попова, уже двумя руками сжимая его ладонь. — Я ничего больше не буду требовать, клянусь, просто… Просто, если вы хотите, чтобы вам было не так одиноко, я мог бы остаться. Я очень хочу остаться.       Арсений хмыкнул, улыбнувшись. — У тебя всё так поразительно легко… Но, даже если бы всё было так легко, я ни в коем случае не позволю тебе остаться здесь. Ни за что, — его категоричное «нет» прозвучало словно сталь. — А если я сам останусь? Найду тут работу, — он чуть подумал, — в посёлке! — Нет. Я сделаю всё, чтобы этого не произошло. Да и рано говорить об этом, сам же понимаешь, — он вздохнул. Подобные разговоры до жути утомляли. — Шастун, скоро рассвет, — он кивнул на дверь, будто всё, чего он хотел, — поскорее спровадить парня, но Антон чувствовал лёгкие колебания в его холодности. — Это всё, что ты хотел сказать? — А что там за девушка с вами была? — столько вопросов, столько невыговоренного, но эта деталь его тоже волновала. — Кто она? — Человек из моего прошлого, — объяснился Арсений, хотя сам не понимал, почему вообще это делает. — На тебя похожа. Только поумнее, — съязвил он. — Вы её любите? — спокойно спросил Шастун, проигнорировав последние слова. — Ты опять за своё? — Нет, — парень заметил, что у Арсения совершенно не было сил обсуждать что-то, поэтому решил его не злить и не провоцировать, — просто спросил.       Они молчали. Антон держал руку начальника в своей. Поток искренности, с которым он пришёл, медленно сбавлял свою прыть, поэтому, пока решительность его не совсем угасла, Антон спросил: — Может, вы хотите чего-нибудь? — посмотрел он на Арсения с надеждой. И, даже если это было неуместно, он так хотел остаться. — Антон, возвращайся, пожалуйста, в барак. Мне правда сейчас не до этого, — Арсений руку выдернул, развернулся, но не успел и шагу ступить, как Антон осторожно коснулся его плеч, удержав. — О господи… — только и прошептал он. Спина была изуродована десятками царапин и ран — кое-где видимыми, но большую часть скрывала майка, сквозь которую проступала кровь. — Антон, прошу, не надо… — Вы что же, прямо так и ходите?.. — спросил Антон, игнорируя возражения. Нежность, с которой юноша оглаживал плечи Попова, не вязалась ни с их положением, ни с обстановкой в целом, но Арсений не двигался и не протестовал. В груди его кольнуло. — Хожу. — А как же вы спите? — Сидя.       Антон сделал ещё полшага вперёд, не убирая рук с плеч, и, следуя порыву нежности, слегка коснулся губами загривка, провёл носом. Мужчина дёрнулся, будто его обожгли. — Шастун, не перегибай, — а в голове всё те же слова Маши. — Я помочь хочу. Позволите?       И Арсений позволил. Они прошли в комнату. У Попова из медикаментов имелась только водка и длинный, потрёпанный, но вполне годившийся кусок марли. — Почему вы к медсестре не сходите? — не унимался Антон. — Она бы перевязку вам сделала.       Арсений, будто ребёнок, вопросы игнорировал, выкручивая керосинку сильнее и ставя два стула друг напротив друга, поэтому Шастун больше допытываться не стал. Начальник сел спиной, попытался майку снять, но, едва он поднял края, зашипел, почувствовав, как больно отрывается ткань, прилипшая из-за запёкшейся крови. К тому же любое резкое и размашистое движение рук отдавалось острой болью, а раны вновь начинали кровоточить.       Антон ничего говорить не стал. Пролил водку на руки, сел на стул напротив, придвинулся чуть поближе. — Давайте я.       Стараясь быть осторожным, он медленно начал поднимать майку. От вида испещрённой дырами спины сердце сжималось, а на глазах наворачивались слёзы, поэтому чем бережнее он пытался быть, тем, как ему казалось, сильнее он извинялся, даже если, по сути, не за что было.       Попов сдерживал любые звуки, морщился, сжимал пальцами спинку стула и напрягался, пока Антон обрабатывал ранения и царапины оторванным кусочком марли. Было видно, как судорожно сокращаются мышцы на его руках и напрягается всё тело. Шастун повидал всякого, но Арсения ему было до боли в груди жалко.       Было больно думать о том, что такая красивая спина останется в огромном количестве шрамов, но приоритеты на зоне были другими: живой — и это самая большая радость, которая только может быть.       Времени ушло на обработку много, потому что на всякое неосторожное движение Арсений дёргался, хотя и пытался сдерживаться, поэтому Антон протирал кожу медленно, избегая попадания спирта в сами раны. Некоторые уже успели покрыться коркой, но постельный режим Попов соблюдать не собирался и даже минимизировать движения, поэтому то, что могло бы поджить за неделю и облегчить боль, будет заживать, скорее всего, намного дольше. Когда он закончил с обработкой, то взял марлю и начал обвязывать торс начальника, примерно пытаясь сделать что-то хотя бы немного удобное и нестесняющее. — Всё. — Спасибо, — Арсений вздохнул, и Антон знал, что сейчас начальник собирается с мыслями, чтобы что-то сказать. Мужчина, не поворачиваясь, продолжил. — Антон, я не могу ничего тебе обещать. Вообще ничего. Ты же понимаешь это? — Понимаю, Арсений Сергеевич. — Мне… — он замялся, пересиливая себя, — мне жаль, что всё это с тобой происходит, — почти сквозь зубы цедил он слова. Либо сам не верил себе, либо просто сопротивлялся внутренне, говоря подобное впервые. — И я сожалею о тех вещах, которые делал с тобой. — Вы это говорите, потому что я вас спас? — Я это говорю, потому что мне действительно жаль, — он звучал искренне. — Только жаль?.. — Антон так или иначе надеялся. Каждый раз надеялся, но каждый раз надежды его были тщетны. — Да, — кивнул Попов. — Только жаль, Антон. — Ничего. Я рад, что всё так, как есть. — Значит, ты идиот, Шастун, — резко ответил Арсений в своей привычной манере, — полный идиот.       Антон вздрогнул. Помолчал немного. — Я так хочу остаться человеком, когда выйду отсюда, понимаете? Что бы ни произошло. — С Колымы людьми не возвращаются, — Арсений горько усмехнулся, — на Колыме людьми только умирают. — Вы как всегда, — прошептал Антон, чувствуя горький привкус обиды, которая испортила момент. Откинулся на спинку стула, опустил голову. А Попов привстал, перекинув ногу и, снова морщась, развернулся, сел напротив Антона уже лицом к лицу. Подумал немного и, пробуя новые для себя заботу и нежность, которые были чужды ему, накрыл ладонями руки юноши. У Антона мурашки по коже пошли от этого прикосновения, а Арсений смотрел на русую кудрявую макушку и надутые в обиде губы. — Да, Антон, я как всегда. А ты, дурак, влюбился по самые уши в убийцу, деспота и тирана. Замочил бы меня прям там, за шатром, — махнул он головой неопределённо. — Делов-то… Отсидел бы спокойно свои четыре года под крылом Третьяка или бежал бы куда глаза глядят и… — казалось, что пытался отшутиться, но Антон поднял на него ясные глаза, и Арсений тут же замолчал. — Влюбился, Арсений Сергеевич. Очень сильно.

***

      На Колыму опускался вечер. Сверчки потихоньку начинали свой ритмичный убаюкивающий стрекот. Далёкие вершины гор иногда прятали густые объёмные облака, напоминающие огромные сугробы снега. Яркая зелень постепенно темнела, меняя своё обличье с ясного и умиротворяющего на тёмное, таинственное и чуточку мрачное, но всё такое же спокойное, впитывая в свои широты все людские невзгоды, потери и боль.       Арсений сидел в своём кабинете, курил папиросу, наблюдая из окна площадь, где бригады разводили по баракам. Его не устраивала такая жёсткая дисциплина, потому что она была показушной, напыщенной, неестественной и бесполезной, но Шеминов настоял. А Арсений не мог не согласиться: причин, которые он мог бы озвучить, просто не было, к тому же, по логике вещей, это было в его интересах.       Причина была, быть может, личная и отчасти глупая: хотелось вернуть всё в прежнее русло, в вялотекущие события, которые иногда сопровождались привычными смертями от тифа, цинги и глупости тех, кто решался бежать. В полном окружении конвоя Попов чувствовал себя некомфортно, загнанно. Менее уверенно, будто все они — для него, будто он снова арестант, а не начальник. Оттого и не показывался часто, довольствуясь документами, которые ему приносили прямо в его дом. Тем не менее совсем не выходить было нельзя. Приходилось иногда посещать места работ или добираться до Шеминова, который, к слову, стал вести себя слишком развязно, фамильярничал. Да, он имел на это право, будучи таким же начальником, но Арсения от этого передёргивало, хоть и получалось держать дистанцию и отстаивать свою власть. А Шеминов будто специально рушил эту уверенность, как картонную стену, крушил её своими шутками, обращениями и догадками. Постоянно спрашивал о произошедшем в Ш., и иногда его вопросы звучали уж слишком двусмысленно и ядовито. Складывалось впечатление, что он о чём-то догадывается или хочет намекнуть. Арсений знал, что что-то с ним не так. Но, что именно, не понимал или попросту боялся себе признаться.       За воротами просигналили, и Попов очнулся, как от лёгкой дрёмы, обернулся к окну. Постовой на вышке свистнул, после чего ворота открыли. На территорию въехало два воронка.       Арсений нахмурился, пытаясь понять, кто это может быть и по какой причине их без предупреждения беспокоило начальство. Внутри неприятно затянуло. Он поднялся с места, вышел из дома, чувствуя медленно нарастающую тревогу, потому что писем и телеграмм о проверках ему никаких не приходило.       Из первой машины вышел Федотов. Арсений, уже вышагивающий навстречу, расслабился, но потом дверь переднего сидения открылась — и из машины следом вышел Виталий Евгеньевич.       Федотов, прежде чем закрыть за собой дверь, нагнулся и строго сказал: «Сиди и не высовывайся».       Попов совсем растерялся. — Фёдор Матвеевич… — подошёл он к машине, встал перед ней, кивнул. — Виталий Евгеньевич. Какими судьбами?       На лице Федотова была страшная тревога. Попов понял — что-то не так. Из неприметного воронка, что остановился позади, вышли трое. Формы на них не было, одежда сколько-нибудь официальной не выглядела, однако озлобленные и сурового вида лица говорили сами за себя: местные оперативники. — Арсений… переговорить бы нам, — голос у Федотова был поникший. Арсений уловил его встревоженный взгляд моментально. Там была и тоска, и досада, и страх. — Что? Что-то произошло? — мужчина нервно улыбнулся. — В чём проблема?       Виталий Евгеньевич, встав перед Поповым, давил его своим высокомерием, хоть и был ростом едва ли по плечо. Раскрыл свой портфель и достал оттуда бумагу, помахав перед лицом. — Арсений Сергеевич, спешу сообщить, что на вас поступил донос, — озвучил он, держа лист перед глазами Попова, — о вашем халатном отношении к должностным обязанностям и об игнорировании правил устава. — Что, простите? — не верил он своим ушам. — Ошибка, должно быть, какая-то… В чём же я… — Не перебивайте, товарищ Попов! — гнусаво проговорил инспектор, повысив голос. — Так же есть сведения о том, что ваше официальное дело сфальсифицировано… Расследование мы непосредственно проведём, — Арсений едва успел глазами пробежаться по словам на бумаге. Донос был, конечно же, тайный. Мужчина замер. Страх в его глазах читался слишком очевидно. — Что?.. — опешивший Попов повернулся к Федотову. Будто искал у него поддержки, но тот только молча смотрел в ответ, держа руки замком на пояснице. Он легонько задвигал головой, почти незаметно. Значило ли это «не сопротивляйся», или «я ничего не могу с этим сделать, прости меня», или «наша тайна раскрыта, бежать некуда»?..       Со спины его обступили те трое из второй машины. Время, казалось, вернулось вспять. Будто все те события, которые он пережил дважды, повторяются снова. — Так же… — презрительно причмокнул инспектор, опустив взгляд, — есть некоторая информация о том, что вы… как бы так выразиться… — он сморщился, подбирая слова, и его рябые щёки стали ещё более сморщенными, — неоднократно состояли, скажем так, в половых отношениях со своими заключёнными, — он посмотрел в глаза Попову, всем своим видом выражая неприязнь, — но я буду надеяться, что это всё слухи, — улыбнулся инспектор, — а теперь, будьте добры, пройдёмте же в ваш кабинет, там мы вам всё подробно расскажем, — он сделал паузу, — товарищ Попов.       Гордость была свойственна Арсению, но страх оставался страхом, а падение с высоты своего звания ему озвучили более чем прямолинейно. Одним моментом он снова оказался там, в грязи, под дождём, не зная, доживёт ли до утра. Взгляд упал на машину. На заднем сидении, высунувшись, сидела Маша со стеклянными глазами, смотря, как теперь он сам падает в пропасть. Им хватило всего трёх лет, чтобы поменяться местами.