Летом тридцать восьмого

— Да что за бред вы несёте?! — крикнул Арсений, вскочив со стула. Того самого, на котором обычно худые тела сидят перед ним самим, отчитываясь по невыполненным нормам, сломанному инвентарю или диктуя лживое чистосердечное, чтобы позже быть расстрелянными. — Товарищ Попов, да вы не нервничайте так, — инспектор, сидя за его столом напротив, даже не дёрнулся. Заполнял дело, макая перо в чернильницу. — Сейчас подождём Станислава Владимировича и со всем разберёмся.       Попов сел обратно, потому что сзади, как непоколебимая, пугающая скала, к нему подошёл оперативник. Двое других делали обыск в жилой комнате, переворачивая всё вверх дном: гремя посудой, просматривая немногочисленные письма и книги, разбрасывая одежду. — На меня было совершено покушение! — агрессивно продолжал, как головой об стену, биться Арсений, пытаясь доказать свою правоту. — Сколько мне ещё раз вам повторить? — Тогда что насчёт свидетелей? Может, кто-то видел, как это произошло? — Виталий Евгеньевич, отложив перо, глянул коротко на Попова, а потом опустил взгляд и открыл ящик. — О, я закурю? — он достал папиросу, показав Арсению, и, не дождавшись чёткого ответа, выудил из кармана спички, прикурил. — Ну так что, Арсений Сергеевич, насчёт свидетелей? — Не было их, — ответил он резко, отведя взгляд. — Значит, так и запишем: факт покушения не доказан.       В этот момент громко постучали. На пороге показался Шеминов с кипой бумаг наперевес. — А что тут, собственно, происходит, разрешите узнать? — нахмурился и будто бы нервно улыбнулся Шеминов, зайдя внутрь. Медленно захлопнул за собой дверь, проводя ленивым взглядом по всем присутствующим. — На Арсения Сергеевича поступил донос, — поспешил он объяснить Шеминову. — Проводим расследование. Ну, давайте же сюда бумаги, что вы там стоите, — махнул инспектор, и стоящий у порога торопливо подошёл и протянул ему их. — Да вы что? Ошибка, должно быть, какая-то.       Попов поднял на него глаза, полные досады, в надежде увидеть какую-то опору, быть может, что-то знакомое и надёжное. Пусть и не лучшего человека, но того, кого он знал уже достаточное время, чтобы радоваться его привычному поведению. Однако стоило увидеть его лицо, рассмотреть на нём очевидное притворство, и вот Арсению понадобилась всего пара секунд, и затем — внезапное озарение. Короткий щелчок в голове, который расставил всё по своим местам. Он смотрел в эти лживые глаза, и теперь каждое слово и каждое действие выглядело донельзя логичным. Пазл сложился так легко, так гладко.       Секундная заминка стоила тяжелого молчания, которое било по голове, словно молотком. И тогда начальник, сидя на стуле, вдруг выпрямился, расправив плечи безболезненно для своей спины, насколько это возможно. — Ну и тварь же ты, — спокойно покачал головой Арсений, глядя на Стаса.       Тот выпучил глаза, будто совсем не понимал, что происходит. Как неприкаянный, развёл руками: — Арсений, ты в своём уме? — Товарищ Попов, держите себя в руках! — снова звучал этот гнусавый голос инспектора в приказном тоне, мучая уши.       Вохровец читался как открытая книга. Казалось, будто все вокруг всё понимали, а он смотрел на Арсения со своим лживым удивлением и продолжал играть этот дешёвый спектакль. — Третьяк-то, наверное, и не догадывался, да, Стас? — хмыкнул Попов. — Зэки, они такие — туповаты местами. — Арсений, да ты что? Ты меня подозреваешь в чём-то? — хмурился он, а мышцы на его лбу подёргивались от напряжения. — И не прикопаешься ведь, — продолжил Попов, — хорошо сработано. — Ну-с, хочу я вам сказать, что выработки у вас были не ахти какие, Арсений Сергеевич, — прервал перепалку инспектор, бессовестно игнорируя её причину. — Не потому ли, что ради никому непонятных целей вы пачками убивали заключённых, нашу рабочую силу? Не ради ли мести? Или, быть может, кто-то из них знал больше, чем полагалось? — Гражданин инспектор, я повторяю вам в сотый раз: то, что произошло в посёлке, было организованным бунтом с целью моего, — он несколько раз ткнул себе пальцем в грудь, — убийства. Я никому не мстил. — Не больно ли много чести? — хохотнул инспектор. — Меня всё же не это больше волнует. Может, расскажете нам, каким образом вы так быстро поднялись в должностях? Я тут изучил ваше нынешнее дело… Вы как из воздуха, — он щёлкнул пальцами, — появились, Арсений Сергеевич. Я, конечно, понимаю, у нас и бывшие заключённые в руководящем составе есть… Всё-таки в лагере можно исправиться, снова стать человеком, пойти вверх, но фальсификация… Это дело серьёзное, сами понимаете. Может, вам есть что рассказать нам?       Тихо вздохнул в уголке Федотов. Он, поникнув, сидел на низенькой тумбе, не сводя взгляда с Арсения. Глаза, казалось, потускнели и уголки сползли куда-то вниз: совсем опустились, собирая глубокие морщины в кучу и делая его лицо ещё старее. Попов внутренне надеялся, что он не ринется заступаться сломя голову. Да, сейчас не помешает помощь, но не та, из-за которой Маше грозит остаться без отца.       Арсений на вопрос не ответил, только устало глаза прикрыл. — Арсений Сергеевич, — обратился Виталий Евгеньевич и сложил руки перед собой, — даже если вы что-то скрываете, мы ведь всё равно узнаем: уже запросили документы в архиве. Со дня на день пришлют, всё-таки дело не шуточное… — мужчина снова взял перо и постучал обратной стороной по столу. — Может, вы сами сознаетесь, Арсений Сергеевич? И нам, и себе жизнь упростите…       Арсений знал, что в архивах они ничего не найдут. Поменять одну цифру в деле крайне легко, а дальше по накатанной, потому что никто никогда и ничего не проверяет. Федотов очень хорошо постарался замести все следы, чтобы Арсений смог спокойно жить, не оборачиваясь на прошлое, о котором никто не будет знать, кроме парочки надёжных людей. Даже если они что-то найдут, вымогательство и шантаж не так уж страшны, в отличие от статьи, которая стояла изначально. — Мне не в чем сознаваться, — твёрдо ответил Арсений. — Я три года добросовестно выполняю свои обязанности и клеветы не потерплю.       Все застыли. У инспектора лицо стало ещё злее, приобрело багровый оттенок, а Шеминов, в этот момент стоящий чуть позади, почти у окна, сверлил Арсения взглядом. Конечно же, он знал, что Попов просто так не сдастся: слишком гордый, но чистосердечное действительно упростило бы ему жизнь.       Федотов немного печально, но всё же улыбнулся. Арсений чувствовал это, хоть и не видел его.       Инспектор подумал секунд двадцать. Посидел, поглядел на Арсения, потом обратился к Шеминову: — Зови своих. В карцер направьте.

***

— Тох… Тоха… — позвал Серёжа и потрепал Антона за плечо. Он выходил на улицу выкурить последнюю сигаретку перед сном (хоть что-то святое осталось в недовольных мордах постовых, которые теперь вообще никуда не выпускали, кроме туалета). Антон же после вечернего шмона упал на кровать, мечтая как можно скорее уснуть. — Чего тебе? — недовольно промычал Антон, сложив руки на груди и повернувшись на бок. — Пошли. — Куда? — Пошли, говорю же! — Матвиенко больно треснул по затылку. — Обалдел?! — возмутился Антон, но протест его долго слушать не стали — Серёжа схватил под локоть и поднял с нар. — Куда ты меня тащишь? — Покурим, мать твою.       Матвиенко вышвырнул Антона на крыльцо, достал сигарету, протянул ему. — О, Матвиенко! Курил же только что! — возмутился постовой у двери. — Не хватило, начальник, — ответил Серёжа, пока Антон, не понимая, в чём проблема, стоял сонный и держал в руке папиросу. — День тяжёлый! — Что за?.. — Смотри, — Матвиенко закурил и кивнул головой на два воронка, стоящие у ворот. Протянул спички Шастуну.       Антон тоже закурил и нахмурил брови. Вопросов много, но, когда за спиной в паре метров стоит парочка постовых, особо не наговоришься. — Большое начальство? Проверка опять? — Смотри, говорю, — повторил Серый, но теперь взгляд его был направлен уже не на воронки, а в сторону дома Попова.       Они старались курить как можно медленнее, выжидая. Антон иногда поворачивался к Серёге, одной мимикой спрашивая: «А чего мы, собственно, к чёртовой матери, вообще ждём?», но тот на недоумевающие взгляды не отвечал — молчал только да всё кивал в одну точку. Простояли они минуты три, и, когда Антон уже выбросил окурок и взял вторую папироску, дверь дома открылась и из неё вышел Шеминов на крыльцо. Свистнул двум ребятам, что стояли у ворот, и те мигом подбежали. После недолгого разговора все трое вошли внутрь. — Что происходит?.. — задумчиво проговорил Антон. Догадок не было совершенно.       Через минуту дверь открылась снова. В сопровождении конвоя вышел Попов. Выглядел как обычно, но волосы почему-то слегка растрёпаны, а гимнастёрка вверху небрежно расстёгнута. Даже привычной фуражки на нём не было. Он не смотрел вперёд. Хоть и держал голову ровно, старался ни с кем взглядом не встречаться. — Что это с ним?.. — продолжал шептать Антон.       Когда конвой привёл мосинки в положение «на грудь», Шастун в лице изменился. К голове прилила кровь, а по всему телу как разряд пустили. Он непроизвольно дёрнулся. — Только попробуй… — тихо проговорил Серёжа и медленно оградил его свободной рукой, осаждая возможный порыв. — Стой на месте, Шаст, слышишь? — Его что… — Антон замолчал, не найдя сил договорить, и из пальцев выпала вторая папироса, приземлившись рядом с ногой. Антон часто и рвано задышал. Он прекрасно знал это чувство. — Это что там такое? — спросил постовой у своего товарища позади. — Попова, что ли, ведут?..       На зоне стояла тишина. Всё те же сверчки пели свою песню, а конвойные с мосинками наготове и с до ужаса растерянными лицами уводили Арсения Сергеевича куда-то в дальнюю часть зоны. — Пошли, — Матвиенко затушил сигарету, сжал руку Антона под локтём. — Что происходит? — еле проговаривал Антон, а Серый, стараясь не вызывать подозрений у отвлёкшихся зрелищем постовых, повёл его обратно в барак. — Серёг, что это?.. Чьи это машины? — мальчишка пытался поймать глаза Матвиенко и увидеть там ответы. — Я не знаю, — отвечал тот, всё ещё сжимая его руку. — Куда это его повели, Серёг?.. — тот промолчал, но Шастун сам же продолжил свою мысль: — Это он просто с ними куда-то идёт. По делу, да? — проговорил Антон, сев на свои нары. Глянул на задумчивого Серого, который сел напротив и начал потирать свою бороду. — Ну что за бред? — в голове теплилась надежда: они просто чего-то недопоняли.       Матвиенко помолчал, а потом тяжело вздохнул, ломая все надежды вдребезги: — Ты же знаешь, что это. Ни с чем вооружённое сопровождение не спутать, Шаст, — он поднял взгляд впалых измученных глаз.       Смиренное спокойствие Серёжи очень ярко контрастировало с немым страхом в глазах Антона. Они оба были в совершенной растерянности, полном неведении, и это пугало ещё больше. И если Матвиенко — лёгкие волны в море, то Шастун внутри — буря. Его пробирала неясная дрожь, и унять её не хватало сил. Бессилие поджидало и снаружи. Там — ни голоса, ни прав. — Может, случилось что… Обойдётся… Всё решат, — вставлял бессвязные фразы Шастун, а Серёжа снова задумался, глядя на тумбу, будто размышлял о чём-то. Что было в его голове в тот момент — неизвестно. — Ошибка какая-то, наверное…       Он знал, что ошибок тут не допускают.       Часы шли, а Антон суетился. То лежал, то садился, то подходил к окну, пытаясь выглядеть что-то, но снова ложился и нервно царапал уголок покрывала. Зэки вокруг дрыхли, храпя в унисон, иногда сбиваясь и создавая какофонию из хриплых звуков. Серёжа дважды рявкнул, что нужно спать, потому что бесился из-за Антона, и в итоге сам провалился в сон, беспокойно и тяжело дыша, а Шастун всё про Арсения думал. Его сознание иногда уносилось в небытие, отвлечённое вереницей мыслей, но снова возвращалось к началу, понимая: ничего не изменилось. Усталость накатила с новой силой, и казалось, что это очередной конец, потому что ни счастья, ни даже просветов не было. Бесконечная тревога давно превратила нервы в спутанный комок раскаяния за самого себя.

***

— По правде сказать, Виталий Евгеньевич… — Даже слушать не хочу, — прервал Шеминова инспектор. — Вы же понимаете, что вас тоже ждёт допрос?       Мужчины сидели вдвоём, пока оперативники курили на крыльце, а Федотов пошёл уводить свою дочь в свободный дом. — Прекрасно понимаю, гражданин инспектор… Но дело вот в чём, — он наклонился к столу ближе, — думаю, я вам посодействовать могу с расследованием. — Да неужели? — инспектор откинулся на стуле. — Каким это образом? — Мне есть что рассказать, — глаза блеснули хитростью. — А ещё я знаю, кого стоит допросить.       Инспектор плавно менялся лицом. Смягчался, добрел. — Да что вы говорите?.. — Правду говорю, гражданин инспектор, — Шеминов постучал пальцами по столу, всё ещё чувствуя нервозное состояние. Он понимал: сейчас тот самый ответственный момент, который может всё изменить. — Даже архивы не понадобятся, уверяю вас.       Виталий Евгеньевич откинулся на спинку стула. Подумал немного, поморщился, причмокнул. Сложил руки на животе. — Чем же вам так, уважаемый Станислав Владимирович, Попов не угодил? — спросил он, прищурившись. — Ну что вы, я же за правое дело, о чём речь… — Ой, ну не кривите душой, прошу, — снова сморщился инспектор. — Думаете, я дурак совсем?       Шеминов замялся, но потом решил говорить как есть: — Ну, Виталий Евгеньевич… Меня не устраивает, как Арсений Сергеевич выполняет свои должностные обязанности. Этому месту нужна твёрдая рука и уверенный руководитель… Но никак не легкомысленный деревенский простак, да ещё и… — А вы считаете, что кто-то с этой должностью может справиться лучше? — прервал инспектор, не дав договорить. Намёк понят обоими. — Конечно, — уверенно ответил Стас. Понимал, что в такие моменты мяться ни в коем случае нельзя, — к тому же, — он чуть нагнулся, будто их кто-то мог услышать и продолжил тише: — то, что в бумаге написано… — он ткнул пальцем по одной из папок, где мог предположительно лежать его собственный донос, — это всё не слухи. Это правда, гражданин инспектор. Всё как на духу вам расскажу. Лично видел.       Инспектор поднял удивлённо брови. Взял с края стола лист бумаги, положил перед собой. У чернил методично открутил крышечку, мокнул в банку перо и снова глянул на Шеминова: — Ну-с, излагайте.

***

      В последний раз Антон был выдернут не собственным сознанием, а грохотом двери. За окном стояло раннее утро. Он вздрогнул, когда двое конвойных ворвались в барак, и привстал на локтях, ожидая очередного внезапного шмона или ещё чего похуже. Те подошли к Серёге. — Да какого хрена? — возмутился Матвиенко, когда его, ещё не опомнившегося ото сна, подняли с нар и за шкирку потащили на выход без объяснений.       Антон поднялся со своего места, сделал шаг вперёд, всё что-то тараторил и спрашивал, но его лишь толкнули в грудь обратно на свои нары и пригрозили винтовкой, чтоб тот сидел смирно и не рыпался. Серёга обернулся, глянув ему в глаза как будто напоследок. Подумал, что всё, песенка его спета и пришло время расстрела. Он даже толком испугаться не успел, когда понял, в каком направлении его тащили, всё ещё держа за плечо робы. — Матвиенко! — бодро воскликнул Шеминов, когда Серёжу затолкали внутрь дома Попова. Он стоял у окна, сложив руки на груди, и указал взглядом на табуретку. — Садись.       Голос начальника ВОХР, как знаменование чего-то недоброго, прозвучал в комнате. Серёжа всё ещё был сонный и негодующе озирался. Он недоверчиво глянул на Шеминова и устало, измученно помялся на месте. Почесал щёку, подумал, но потом всё-таки подошёл к столу и сел напротив. За столом Попова вальяжно раскинулся инспектор. Его Матвиенко хорошо запомнил: ещё с прошлого раза из-за комичной их с Шастуном разницы в росте. Мужчина и слова не сказал, будто просто наблюдал со стороны, не вмешиваясь, а перед ним на газете лежала полуобглоданная жареная курица, пара кусков хлеба и свежий огурец. Серёжа уже очень давно не видел овощей, поэтому взглядом зацепился именно за него. Память внезапно вернула в его молодость, в деревню, где мама к ужину зажаривала крупных цыплят, а в огороде всегда можно было нарвать свежих овощей и ягод. — Как здоровье, Матвиенко? — спросил Шеминов всё так же бодро, радостно, и Серёжа хорошо знал этот тон: не к добру. А сам сидел и поглядывал на стол, где своим видом соблазняла еда, пока инспектор ковырял в зубах спичкой. — Потихоньку, гражданин начальник, — кивнул Матвиенко, — не жалуюсь, — и так ясно, что здоровье ни к чёрту. — Это хорошо, очень хорошо… — Станислав Владимирович принялся мерить небольшую территорию у стола шагами. — Сколько тебе там осталось, Матвиенко? — Четыре года, гражданин начальник, — ответил заключённый.       Шеминов закивал. Спрятал руки в карманы и вдруг остановился прямо рядом с зэком, упёрся рукой в стол. — Матвиенко, — в очередной раз он повторил фамилию Серёжи, и тот даже скривился, насколько уничижительно она звучала из его рта, — ты вот знал, что сокрытие преступления карается точно так же, как и само преступление?       Серёжа замер, подняв голову и уставившись на начальника, но промолчал. Настороженно нахмурил брови, уже готовый ко всему. Понятие «преступления» у него в голове было достаточно размытым, а начальство и отдых в пять минут вместо работы на смене посчитает за преступление. — Знал, гражданин начальник… но мне скрывать нечего, — как он ни старался отвлечься, но обоняния его касался запах жареной курицы. Желудок предательски заурчал, уже позабывший, что такое вкусная домашняя еда. — Голодный, что ли? — спросил Шеминов. — Да ты угощайся, Матвиенко, не стесняйся!       Инспектор тут же сел на стуле нормально, подвинул газетку с обглоданными костями поближе к зэку и снова откинулся, будто только и ждал очереди своего участия в происходящем. Серёжа сглотнул, пытаясь соображать здраво, и теперь пялился на чуть подгорелую аппетитную корочку. — Сам же понимаешь, время сейчас тяжёлое… Да и статья у тебя… Ты же КРТДшник, так? — Так, — Серёжа кивнул, уже особо не слушая. Пытался не соблазняться, но, когда предлагают, можно ли отказаться, коли не дурак? Он чуть склонился, трясущейся рукой взял косточку, на которой осталось немного сочного мяса, поднёс ко рту. Снова сглотнул накопившуюся во рту слюну, почувствовав аромат, и, больше не в силах сопротивляться, как зверь, принялся соскабливать мясо зубами. Обсасывал кость и чувствовал неимоверный приток сил. Еле сдерживал себя, чтобы блаженно не застонать. — Тяжко, наверное. Цинга замучила, поди? — Замучила, начальник, — закивал Серёжа, чавкая. — Не то слово, как замучила, — сознание медленно туманилось, а Матвиенко, оставив прошлую кость, схватил следующую и ко всему прочему — сочный огурец. Несмотря на то, что он больно наминал дёсны, в которых зубов почти не осталось, Серёжа жадно грыз его оставшимися, и хруст звенел в ушах, заглушая речи Шеминова. Голос его теперь звучал как-то отдалённо и настораживал не так сильно. Это было похоже на собачий инстинкт: кто кормит, тот хороший человек, хотя Матвиенко догадывался, к чему всё может привести. — Тут видишь, какое дело… — начальник провёл рукой по затылку. — Мы тут подозреваем кое-кого… В преступлении против партии народа. Страшное преступление. И нам бы узнать, правда ли всё то, что мы слышали, или нет.       Матвиенко было всё равно на какого-то там заключённого, даже если Шеминов имел в виду Арсения Сергеевича. Он поглядывал на мужчину, стоящего над ним, а на него самого — инспектор. Начальники чего-то выжидали, а Серёжа был словно кролик подопытный, участвующий в эксперименте. — И мне от тебя нужна информация… Определённого содержания.       Матвиенко замер, резко перестав жевать. Ещё немного — и поперхнулся бы. Отложил кость, вытер жирные руки о штаны, чуть качнулся и забегал глазами. — Какая информация, гражданин начальник? — состроил он дурачка. — Слушай, я думаю, мы хорошо друг друга понимаем, а?       Серёжа закивал головой неуверенно, опустил взгляд в пол. Смирение опасно пошатнулось, а он почувствовал себя в западне. Однако мимолётную радость от недавней трапезы это почти не затмевало. Он был так сыт и так счастлив. — Сколько, говоришь, тебе осталось? — Станислав Владимирович задумчиво нахмурился. — Ну сколько ты протянешь? Год, два… И то не факт, — Шеминов встал, пошёл в другую сторону комнаты, вновь вышагивая сапогами по деревянному полу глухими ударами. — Ты посмотри на себя. Сам же всё прекрасно понимаешь.       Серёжа понимал уже очень давно. Каждый день где-то к концу рабочего дня, когда спина не разгибалась, ноги ныли и на них кровоточили пальцы, а рот покрывался язвами, он понимал, что тело его подводит. Любое бы подвело, но за три года он только второй раз чувствовал близость смерти. Она подкрадывалась медленно, отнимая силы, высасывая жизнь каплю за каплей, хоть и не обещала, что придёт. Казалось бы, условия не ухудшались, а значит, и ему самому хуже не должно стать, да только так это не работает.       Серёжа сидел и ждал приговора. Это было неминуемо, ведь отчасти он уже давно всё понял. — Мне нужна информация про Шастуна и Попова, — озвучил начальник. — И чем подробнее и красочнее ты нам всё расскажешь, тем лучше. Тебе, — он ухмыльнулся, — в первую очередь.       Это как удар по голове, и вслед за ним — вялое осознание.       Двадцатичетырёхлетний паренёк с испуганными глазами и дурной головой сидел и, скорее всего, переживал за всех вокруг там, в бараке. А Серёжа сидел здесь. Серёже предлагали променять две чужие жизни на его собственную. Внутри всё кричало: кто угодно, но только не он, только не Антон. Чья угодно жизнь взамен: любого пройдохи, калеки, любого самого несчастного старика или чужого ребёнка. Да пусть даже одного Попова сотню раз пришить… Серёже было на него плевать и на их с Антоном пидорские глупости тоже, а ненависть он примет легко и беззаботно. Он за свою жизнь сейчас готов был отдать что угодно даже ценой чьего-то счастья, да и жизни тоже, поэтому теперь жалел о том дне, когда спас Шастуна в первый раз. Лучше бы умирать оставил от лезвия теперь уже покойного Белого. — Сергей, послушай меня, — начальник говорил вкрадчиво, спокойно. Будто воспитатель, пытался вразумить его, открыть правоту здравого смысла. Матвиенко знал, что выбора у него нет. — Полгодика-то, поди, протянешь? А там посмотрим, что с тобой делать, — в словах Шеминова не было чести или обещания, только его личная выгода.       Серёжа прикрыл глаза.       Голова глупая уже давно всё решила: ещё в тот момент, когда ему предложили еды. Судьба жестоко посмеялась, и они с Шастуном стали друзьями, и отчего-то Матвиенко действительно каждый раз спасал его, вытаскивал из задницы, будто не забыл за годы, что такое дружба. Антон честно доверял, бил себя в грудь, что-то доказывал и обещал. А Серёжа ещё с первого дня, как мальчишка появился, знал, что он тут не выживет. Не для него это место.       На правом углу стола лежало закрытое дело № 50216, а под ним — ещё одно, но немного другого вида: будто бы старее. Номера и фамилии Матвиенко не видел.       Доверять нельзя. Ни за что и никогда, особенно в лагере. Сегодня обнадёжат, а завтра — предадут или расстреляют, но возможность урвать кусочек послаще, чем черствая корка хлеба, делает из людей лишь звероподобное тупое скопление инстинктов. Каждая живая душа перестаёт принадлежать Богу. Бог тут бессилен. Или же просто отвернулся, оставив невиновных наедине с жестоким миром, который он сам же создал. — Да ты кушай, чего ты? Кушай на здоровье, — послышалось лукавое из-за левого плеча.       Правду ведь говорили, что сначала на Колыме погибает разум, а уже потом — тело. Серёжа с трудом дожёвывал огурец, мусоля его во рту, и вдруг почувствовал, что тот стал чуть солёным. Внутри пустота и даже смирение, но самое страшное ждало впереди. Не Антона, нет. Его самого.       Инспектор сидел напротив, прикрыв рот рукой. Он улыбался сам себе. Он всё знал, он видел эти взгляды десятки раз и упивался чужими страданиями: голодом, усталостью, болезнью и абсолютным бессилием перед произволом советской власти. В этом смысле Попов был белой вороной. В его глазах хоть и горели свойственные злость, ярость и холодность, но он был сокрытым внутри собственной головы, словно внутри клетки, клубком эмоций. Он запер себя внутри себя и пытался найти отдохновение в жестокости. Арсений Сергеевич не наслаждался, он страдал. Он мучил других, но самого себя он мучил тоже.       Кто бы понимал, что всё это имеет значение, только когда человек сыт и здоров. Когда можно выйти за ворота и не получить пулю в затылок. Кто мог бы знать, насколько глупо страдать по собственной судьбе, сидя на командирском стуле и покуривая одну за одной папиросы, решая по настроению, кому жить, а кому умереть. Сломанная душа — ничто по сравнению с телом, и, наверное, именно оно приняло решение за Серёжу. Или ужасной силы усталость. Настолько ужасной, что ей хватило наглости переломить всё внутри. — Матвиенко, — прозвучала его фамилия теперь из уст инспектора, — ты жить хочешь? — это не было угрозой расправы или обещанием. Это был вопрос, ответ на который, впрочем, ни черта не решит.       И Серёжа решил, что выживет любой ценой.       Вместо жалкой дружбы, которая выглядела теперь лживо и неправильно, он решил перестать спасать Антона и выбрал себя. Была ли эта дружба вообще? Он не знал. Серёжа думал, что бы в таком случае выбрал Антон, и хотел верить, что он поступил бы точно так же.

***

      Матвиенко увели уже достаточно давно, и Антон из-за этого очень переживал. Ничего не сказали и не спросили — просто схватили за шкирку и вывели из барака, повели в административный дом. У кого ни спроси — все в неведении, но было ясно, что дело серьёзное и связано с Поповым. Шастун лежал на своих нарах, потому что никому не разрешали покидать барак, и столько счастья в этом маленьком выходном дне могло бы быть. Весь год судьба играла с ним в кости и до последнего дня не давала покоя. Оставаться живым было чудом, так, может, и в этот раз обойдётся?       Только чуда уже хотелось не для себя.       Шастун теребил в руках поизносившуюся бумажку с адресом, уповая на волю случая. Смотрел на неё и чувствовал маленькие проблески надежды. Он мечтал, фантазировал, что когда-нибудь всё это закончится, что через несколько лет они выйдут с Арсением за ворота и поедут на материк, домой. В Москву. Он был уверен, что сможет растопить вынужденно холодное сердце начальника и вылечить его душу, как и свою собственную. Арсений не верил в это, а Антон верил. В конце концов, это всё, что ему оставалось сейчас, и то немногое, что грело изнутри.       Снова ворвались двое. Подошли к нарам. — Поднимайся.       Дуло оказалось напротив лица, а ему самому и одуматься не дали, схватили за шкирку и подняли с места, толкнув к выходу.       «Наверное, допрос», — подумал Антон.       На выходе он почти лицом к лицу столкнулся с Матвиенко в сопровождении. Его с чуть не зелёным лицом и без всего, что могло бы сделать из него человека, вели обратно в барак. Грязного, облезлого, плешивого. С огромными красно-фиолетовыми синяками под воспалёнными глазами. Серёжа был всего в паре метров, и Антон ясно почувствовал, что что-то произошло. Что-то важное и судьбоносное. Не по лицу его понял, а внутренне, как лёгкое дуновение бриза, лениво принесшееся с Охотского моря. Они встретились взглядами, и, наверное, впервые Антон не увидел там живописного, уверенного спокойствия, которое всегда вытягивало их обоих. Он потонул будто.       А Серёжа смотрел на него, как на призрака. Он испугался самого Антона, который казался сейчас таким маленьким, несмотря на свой рост. — Серый, ты чего?.. — спросил Антон мимолётно, будто обращаясь не к нему, а в воздух, к происходящему, и собственный голос как во сне звучал.       Антон не понимал, что происходит, но понимал, что повели его не к администрации, а в дальнюю часть зоны.       Серёжа, кажется, не услышал его. Только заплакал, скривившись.       Дорога знакомая, и казалось, что его вели по ней последний раз совсем недавно. Плыли мимо знакомые низенькие постройки, а между лопаток Антон ощущал винтовку. Мыслей совсем не было, только путаница из всего, что он видел и испытал.       Обшарпанные сырые стены оказались до боли родными, но ещё роднее — поникшая сгорбившаяся фигура, сидящая на шконке. За спиной громко захлопнули железную дверь. Тишина давила на уши. Ещё немного — и барабанные перепонки лопнут от неё.       Антон даже слов не нашёл, а Арсений поднял на него глаза и долго молчал. Спустя минуту он только было открыл рот, и Антон по одному его выражению лица понял, что именно тот хотел сказать. — Не надо… Пожалуйста, — тихо попросил он. Арсений кивнул. Парень медленно подошёл и сел на другой край шконки. — Почему?.. — тут же спросил Шастун. Два плюс два сложить оказалось очень просто, но ответы ему были всё ещё нужны как воздух. — Это не твоя вина. Шеминов постарался, — Попов вдохнул, опустил голову и сжал с силой волосы. — Ублюдок… И тебя со мной потащил. — Что с нами будет?       Они сидели рядом, но не смотрели друг на друга и даже не касались. — Я не знаю, — Арсений снова сам в себе. Не во внешнее выпускал тоску, а пробовал её внутри.       Шастун не знал, что ещё спросить. Да и бессмысленно это было, наверное. — Я видел Серёжу там… — неопределённо проговорил Антон. Разбирал ситуацию по кусочкам, и осмысление стопорилось именно там, где начиналось их товарищество.       Арсений снова кивнул: — Этого стоило ожидать. — Что?..       Антон был глупый. Арсений чётко это осознавал. Глупость его заключалась не в силе разума, а в его наивности, нежелании принимать этот мир. Другие назвали бы это настырностью, но именно ребяческие вера и глупость привели его сюда, в это место, и почему-то Арсений чувствовал вину за это.       Антон не верил. До последнего не верил, отнекивался и кричал, потому что в его голове это не вставало в пазы, не укладывалось. Он махал головой, ходил по камере, упирался руками в стену и дышал с болезненными стонами. Спрашивал всё что-то, вредничал и убеждал, а Арсений не хотел смотреть ему в глаза, потому что уже знал, что увидит там.       Такая отчаянная преданность и неверие только сердцу больнее сделают. — Не надо его осуждать, Антон, — спокойно говорил Арсений, пока парень, держа трясущиеся руки между коленок, пытался унять ураган внутри, — скорее всего, ему дали выбор. И он его сделал. Право чести тут не работает. — Но как же… — Антон не осуждал. Ему просто было больно. — Ты бы поступил точно так же. — Я бы не смог. — В таком случае, — Арсений выдохнул, — между его и моей жизнью — чью бы ты выбрал?       И самое жестокое в этом вопросе было то, что он уже знал ответ.       Это могло бы стать последней для Антона каплей, но в тот момент железная дверь отворилась. В проёме встал Федотов. Он действительно сильно постарел за эти годы, хотя для старости какие-то пять лет — всего ничего.       Арсений поднялся, аккуратно сжал плечо Антона и подошёл ко входу, встал напротив.       Сердце ухало, гремело, как мотор, и это было новым для него. Будто что-то живое и такое настоящее, сумевшее вернуть его к себе самому.       Федотов долго молчал, глядя в глаза. Только шумно дышал носом, с силой выталкивая воздух. — Арсений, вас расстреляют на рассвете.       Это был ожидаемый исход. Всё к этому и шло.       Арсений, выдержав паузу, кивнул. Где-то за спиной послышался резкий звук удара обо что-то и жалкий скулёж. Это был Антон.       Попов не обернулся. Пытался всё уложить в собственной голове. — Арсений, — снова повторил Федотов, и губы у него затряслись, — я ничего не могу сделать, — от одного его вида у Попова сердце сжалось, потому что он действительно не мог. — Фёдор Матвеич… — голос у Арсения чуть просел. Он глубоко вдохнул и прокашлялся. — Спасибо Вам за всё, — благодарность его звучала искренне.       У Федотова по щекам потекли слёзы. — Сынок, я тебя всю жизнь помнить буду, слышишь? — хрипел он, и его голос дрожал. — И Машенька. Она любит тебя, знаешь? Мы тебя будем помнить, я клянусь, — громче, чем, казалось, он может, говорил Фёдор Матвеич.       Арсений снова кивнул. — Фёдор Матвеич, — слова давались с трудом, — можно последнюю просьбу? — Что угодно. — Пусть нас расстреляют вместе.