И в отражениях не лучшие миры

      — Ну и что это?       Вид у главы Цзян был кислым. В отличии от Вэй Усяня, который самозабвенно проспал полночи, Цзян Ваньинь и глаз не сомкнул, пока уставший организм не свалил его сам. Глядя на синяки под глазами шиди, Вэй Ин ни мгновения в этом не сомневался. Стало быть, отдохнуть хоть сколько-нибудь глава Цзян не успел. Однако же, увиденное в сознании Цзинь Лина не давало Вэй Усяню покоя. Самое главное — сроки были не ясны, но раз тульпа так отчаянно пыталась забрать контроль над физической оболочкой, значит была полностью готова спрятать ее куда подальше, чтобы никто не нашел, и не привел случайно ее носителя в сознание. Значит, знала, что самостоятельно Цзинь Лин уже не выберется.       — Это то, что называется «зубами дикой кошки», — самоуверенно проговорил Вэй Ин, когда лиловый цветок на его ладони опутала тьма, упаковывая его в своеобразную коробочку.       — От создателя «Тигриной печати…» — буркнул Цзян Ваньинь. — Катись к гуям из моего дома со своими кошками. Еще одного Безночного города мне только тут не доставало.       То, насколько спокойно и даже в какой-то степени равнодушно говорил глава Цзян, наглядно демонстрировало, что бояться, волноваться и орать он уже попросту устал. Возможно, его все-таки беспокоили приступы Вэй Ина, и он опасался спровоцировать новый. Многие заклинатели были уверены, что Вэй Усянь погиб исключительно из-за своего безумия, и если бы оно не случилось в тот переломный момент, никакая армия заклинателей бы его не одолела. Отчасти, они наверное даже были правы: победить у Вэй Ина могло и не выйти, но вот сбежать, если бы он захотел, наверняка бы получилось. Насколько понимал Вэй Усянь сейчас, шиди придерживался того же мнения, и не трудно было догадаться, что несмотря на все заявления о том, что Цзян Ваньинь прямо-таки жаждет убить своего шисюна собственными руками, в тот момент, к смерти Вэй Усяня он был решительно не готов. В противном случае, Чэньцин никогда не осталась бы целой, а некоторые труды Старейшины Илина никогда не оказались бы в библиотеке ордена. Значит, о чем-то таком глава Цзян все-таки думал, о чем-то таком сожалел, что до конца стереть следы Вэй Ина из своей жизни нужным не посчитал.       Впрочем, подобные рассуждения были слишком позитивными, и могло статься, что Цзян Ваньинь просто скопил у себя трофеи, подобно тем, что хранит у себя старик Лань. Или же, отговариваясь подобно Цзинь Гуаншаню, «спрятал» опасные знания, чтобы никто не сумел использовать их в своих корыстных целях. В сущности, на истинные намерения шиди Вэй Усяню было наплевать, но вот его тон, призванный то ли сохранить спокойствие и не спровоцировать новый приступ, то ли потому что реагировать иначе сил не было, Вэй Ина беспокоил. Получается, несмотря на то, что в целом глава Цзян допускает, что Старейшина Илина мог бы сойти с ума снова и устроить Армагеддон прямо в центре Пристани Лотоса, его все еще не гонят взашей. Получается, что несмотря на то, что по мнению Цзян Ваньиня в руках Вэй Ина сейчас какой-то мощный темный артефакт, а в воздухе разве что не рябит иньская ци, тот говорит с ним спокойно, и предлагает «катиться к гуям» исключительно в добросердечной манере. Вэй Ин со всем вниманием всмотрелся в лицо человека напротив:       — Ты здоров? — Цзян Ваньинь плюхнулся на циновку, на которой сидел до появления Вэй Усяня, но ничего не ответил. Но криво усмехнулся, облокачиваясь спиной на тумбу. Взгляд его был чуть расфокусированным, как будто он только что залпом выпил кувшин вина: еще далек от настоящего опьянения, но уже порядком не трезв. Однако же, в комнате не пахло алкоголем, и пустых кувшинов видно не было. В груди засвербело беспокойство, и Вэй Ин присел напротив. — Глава Цзян? Ты что-то выпил?       Вместо ответа Цзян Чэн потянулся к «коробочке» на ладони шисюна и без каких любо опасений ткнул пальцем в сгусток темной ци. Скривился, то ли от омерзения, то ли от разочарования, и глубоко вздохнул, убирая руку. Затем перевел чуть расфокусированный взгляд на Вэй Усяня:       — Лекарь настаивает, чтобы я пил лекарство от гнева. Говорит, хоть пути самосовершенствования ордена Цзян не присуще искажение ци, излишняя нервозность и сильная тревога способны расшатать каналы и повредить ядро. А у меня и так не родное. Не могу же я и второе раздолбать по дурости? Приходится пить лекарство.       — Да, — с нервным смешком произнес Вэй Ин, пересаживаясь ближе и опираясь спиной на ту же тумбу. — Было бы расточительно.       — Это из-за моих слов? — внезапно серьезно спросил Цзян Чэн, и уставился на Вэй Усяня со всем сосредоточением во взгляде, на которое был способен в тот момент. Но уловив непонимание на лице шисюна, переспросил. — Твой приступ. Из-за меня?       — Нет, — Вэй Ин мотнул головой. — Не обращай внимания, ты не прич… — он не успел договорить, как Цзян Ваньинь не присущим его состоянию резким движением ткнул его в болевую точку на ключице. Вэй Усянь стиснул зубы и зашипел, застигнутый врасплох, а глава Цзян фыркнул, словно обиделся:       — Врешь, так хоть ври правдоподобно! Сдалось мне твое снисхождение… — и отвернулся, складывая руки на груди, словно ребенок. Вэй Ина это, по большей части, посмешило.       — Ах так? Да, конечно ты виноват! Ты и Цзинь Лин! Сначала он напугал меня до седых волос своими глюками, я отдышаться не успел, как ты начал на меня орать! И за что? Конечно, ни один нормальный человек не падает без чувств просто так. Все ты, глава Цзян, довел меня до приступа! А теперь еще и бьешь! Без суда и следствия, куда это годно?! — Вэй Ин изрядно драматизировал, надеясь вызвать у Цзян Ваньиня хотя бы смешок, но услышал то, чего услышать никогда в жизни не ожидал:       — Знаю, что из-за меня. Я спровоцировал. Ты не можешь отличить воспоминания от реальности, я правильно понял? Грань настолько тонка, что ты теряешь действительность, так? — Цзян Чэн закрыл лицо руками, и подтянув колени к груди, сгорбился, словно пытаясь спрятать в них голову. — Сейчас приступ, а до того? На темный путь ты встал из-за меня. И из ордена ушел. И обещания свои нарушил — все из-за меня. Все случилось только потому, что я позволил этому случиться. Отказался от тебя, бросил. Так почему… Почему ты молчал? Молчал тогда, молчишь сейчас, ни слова мне не сказал, словно бы все в порядке. Я же был тем, кто первый… Кто все это начал. Так почему ты так добр со мной? Ты что, гуев Будда все прощать?!       Вэй Ин так и замер на полувдохе. Нет, уж кем-кем, а Буддой он не был точно. Комментарий о трех тысячах погибших на Луанцзане так и остался висеть в воздухе, не озвученным. И все же… Стало быть, Цзян Чэн думал об этом не первый день. К такому мозг Вэй Усяня попросту был не готов. Он настолько привык быть в глазах шиди высшим злом, последним отступником, какого только можно представить, что никогда не то, что не рассчитывал услышать нечто подобного, он не рассчитывал даже когда-то поговорить о прошлом не на повышенных тонах. И все-таки, видеть шиди в таком состоянии было неприятно и неправильно. Вэй Ин закусил губу: было бы намного проще, если бы они оба никогда не знали тайн, которые так тщательно друг от друга скрывали. Если бы Цзян Чэн не знал про ядро, таковых мыслей у него, вероятно, не появилось бы вовсе. И сейчас, Вэй Усяню не пришлось бы говорить то, что причинит ему еще больше боли. Но в таких ситуациях, иных методов, кроме как «клин клином», он не знал.       — Боюсь, ты переоцениваешь свои возможности, глава Цзян, — с грустной улыбкой проговорил Вэй Усянь, откидывая голову на тумбу. — Каждый свой выбор я делал сам. Я не виню тебя не потому, что прикидываюсь Буддой. Я не виню тебя потому, что в той жизни, как бы не сложились обстоятельства, ты вряд ли бы смог меня остановить. Допускаю, что произошедшее могло бы случиться позже. Но многих событий тех дней избежать бы не удалось.       — Хочешь сказать, что мое присутствие было бы бесполезно?       — Я сказал не это.       В комнате повисла тишина. Вэй Ин боялся представить, о чем таком думал Цзян Ваньинь. Да… Возможно, кое-что бы действительно изменилось. Возможно, в той жизни, ему бы хотелось достучаться до Цзян Чэна, открыть глаза шиди на происходящее, на людей, которых надо спасти, на злодеев, которых надо остановить, на друзей, которые ждут… Когда-то, ему отчаянно хотелось, чтобы брат увидел мир его глазами: тысячи возможностей, сотни вариантов, не обязательно следовать этим глупым правилам, написанным седыми стариками много сотен лет назад. Не обязательно ждать одобрения на совете кланов, не обязательно иметь со всеми добросердечные отношения. Что действительно важно — так это чистая совесть. Быть честным перед собой, а не делать вид перед кем-то, но… Небеса, как же они оба были юны и незрелы в тот момент. Вэй Усяню, никогда не несущему ответственности за наследие предков, не понять было стремлений своего брата, не понять, как сердце его болело за историю семьи, за деяния отца, за Юньмэн не как дом, а как единственное, что связывало Цзян Чэна с его предками, и насколько он боялся все это потерять. Цзян Ваньиню же никогда не оценить гений своего шисюна, что готов был покуситься на порядок жизни и смерти в своих изысканиях. Никогда не понять, отчего он был готов отказаться от всего в угоду других, не понять, почему такое важное значение Вэй Ин уделял благодарности и справедливости… Они всегда были такими разными, и в характере, и в стремлениях. Но были дороги друг другу, как братья, делили и горе, и радости. А потом… Случилось то, что случилось.       — Жизнь непредсказуема. Смерть, как оказалось, тоже, — тихо начал Вэй Ин, поняв, что больше не выдержит ни мгновения тишины. — Прошлого не изменить. Ты правильно сказал: в ноги никто не падает, мертвые не оживают. Все, что у нас есть — шанс жить дальше. Без сожалений, насколько это вообще возможно.       — И ты справляешься?       «Конечно нет».       — Если отпущу призраков прошлого, прекратятся приступы. Если отпущу, перестану быть заложником собственных предрассудков. И отпустив, возненавижу себя еще больше, — Вэй Ин запустил руку во взлохмаченные волосы, и краем глаза заметил, как Цзян Чэн наконец поднял на него взгляд.       Ему, наверное, не стоило всего этого говорить. По крайней мере, не шиди. Лань Чжань обычно говорил об этом. Он во что бы то ни стало стремился избавить супруга от мучавших его видений, и Вэй Ин безусловно понимал его стремление. Должно быть, он и сам делал бы тоже самое, поменяйся они местами. Но глубоко внутри себя Вэй Усянь прекрасно знал: он не отпустит. Он просто не сможет сам себя простить за содеянное, за то, что навсегда изменило его мир и мир близких для него людей. Он слишком ненавидел себя за произошедшее, слишком корил за излишнее упрямство, самонадеянность и неумение вовремя остановиться. Он каждый раз повторял себе: «Сделанного не воротишь», и каждый раз, проваливаясь в очередную иллюзию, молился всем богам, чтобы она оказалась явью.       — Я был слишком слеп, чтобы вовремя прийти на помощь. Прости.       Вэй Ину хотелось провалиться на месте. Он не должен был этого слышать. Цзян Чэн никогда не должен был этого говорить. Что за лекарство давал ему лекарь, Вэй Усянь не знал, но придушил бы этого лекаря собственными руками. Когда действие его сойдет на нет, глава Цзян наверное и вовсе с ним говорить перестанет. У Цзян Чэна всегда были сложности с тем, чтобы говорить о своих чувствах откровенно, и с годами они никуда не делись, только закостенели еще больше. Говорить о тех событиях в таком ключе… Было невыносимо для них обоих.       Вэй Ин было набрал в рот воздуха, чтобы повторить: он ни в чем главу Цзян не винит и просить прощения тот не должен ни за что, и даже если бы Цзян Ваньинь был самым глазастым заклинателем на свете, вряд ли бы сумел переубедить Вэй Усяня совершать все те поступки, которые он совершил. Вряд ли бы в той ситуации Вэй Усянь внял его доводам. Но Цзян Чэн прервал его раньше:       — Молчи. Ничего не говори. Сам все знаю.       Снова повисла болезненная тишина. В груди было тесно и тоскливо, и даже сидеть рядом после всего сказанного было ужасно некомфортно. Срочно требовалось перевести тему, разрядить обстановку, но в голове предательски было пусто, и даже глядя на постель Цзин Лина, Вэй Усянь не посмел открыть рта. Тащить Цзян Ваньиня в сознание А-Лина сейчас было нельзя, нужно хотя бы дождаться, когда его немного отпустит, потому как каким бы искусным заклинателем он не был, в теперешнем состоянии он не боец. А тульпа так или иначе будет сопротивляться. И если она выберет целью Цзян Чэна, он должен будет суметь от нее защититься.       — Тебе бы поспать до утра, — само собой вырвалось у Вэй Усяня. — Что за лекарство дает твой лекарь?       — Что-то вроде успокоительного отвара. Не знаю, не спрашивал. Говорит, он укрепляет сердце, — Цзян Чэн вздохнул и совсем не этично вытянул ноги. — И меридианы.       Вэй Ин усмехнулся:       — Глава Цзян пьет укрепляющий сердце отвар. Уже чувствуешь себя стариком? Как там, по ту сторону дряхлости?       — А сам-то…       — А мне двадцать семь! — с пакостной улыбкой чуть ли не пропел Вэй Усянь.       — Ах, ну да. Прогулки по Диюю отбирают годы, и как я сразу не сообразил, — саркастично ответил Цзян Чэн, но повернулся с такой же гадостной ухмылкой. — Как там, в Диюе? Темно?       — Прохладно, — не менее саркастически выдал Вэй Усянь, и понял, что перегнул, когда ухмылка с лица Цзян Чэна медленно пропала.       — Ты действительно помнишь, что было по ту сторону…        — Нет. Нет, конечно не помню, — вскидывая ладони, примирительно сказал Вэй Усянь. — Я почти ничего не помню, между Безночным городом и деревней Мо. Очень вскользь. Наверное, если задаться целью и медитировать до посинения, что-то можно выкопать. Но желания у меня… Никакого. Да и сил… А прибегать к темным техникам, чтобы лезть в закоулки собственной души… Ну как-то неправильно что-ли.       — Вэй Усянь нашел что-то неправильное в темной технике, посмотрите на него… — со смешком вкинул Цзян Чэн и тут же продолжил, не давая вставить шисюну слова. — А к А-Лину в голову лезть с какой-то темной дрянью вознамерился! Что за клыки… Или зубы? Да, что за «Кошачьи зубы»?       — «Зубы дикой кошки»! — с деланым недовольством поправил Вэй Ин, вновь достав темную «коробочку», и демонстративно положил ее Цзян Чэну на ладонь. — Это заклинание, способное спрятать артефакт, не пропуская ни единой частицы ци. А при желании, позволяет вытащить духовные частицы из материального предмета, не растеряв их структурность и целостность. Само по себе заклинание нейтрально, можно использовать и светлую, и темную энергию. Но мне с темной привычней. Смотри, там лиловый цветок из Ланьлина, а А-Лин даже не шелохнулся. Для тульпы ци, заключенная в амулете сейчас, не видна, и она на нее не реагирует.       — И ты хочешь протащить цветок в сознание?       — Ну не сам цветок, энергию в том виде, в котором она есть. И распаковать ее уже там.       — И на что ты рассчитываешь?       — На гнев любящей матери. Дун Ли сказал, что украшение принадлежало шицзе. Учитывая, что кроме этого факта в лиловом цветке нет ничего особенного, подозреваю, что шицзе, желая позаботиться о своем слуге, заключила туда, в том числе, и часть своей ци. И сейчас частичка души матери Цзин Лина крайне возмущена тем, что творит с ее сыном самозванка. Таким образом, у нас есть возможность не самим вырывать Цзин Лина из цепких лап иллюзий, а предоставить ему возможность встретиться со своей родной матушкой, пусть лишь с ее крохотной частичкой, но все-таки — родной, а не иллюзорной.       — Твоя теория объясняет, почему из всех светлых артефактов А-Лин реагирует только на этот цветок, — кивнул Цзян Ваньинь, еще раз осматривая «коробочку» на своей ладони. — Но что, если частица слишком мала и слаба? Что, если выпустив энергию внутри сознания, мы просто развеем ее?       — Иллюзорный мир, с помощью чего или кого создан бы не был, живет по своим правилам. Но ты прав. Для этого мы нужны там вдвоем, чтобы в случае чего, помочь шицзе достучаться до Цзинь Лина, защитить, пока тульпа — как пить дать, — будет стараться уничтожить эти крохи энергии. Однако… Сложности там будут две. Во-первых, создательница мира — сама тульпа, и она же им управляет. Она будет искажать пространство, создавать препятствия, сопротивляться и прятать Цзин Лина, как самое главное сокровище. Единственное, что ее ограничивает — познания Цзин Лина. Она сможет использовать только то, что знает или умеет он, так, как представляет он. Понимаешь? — Цзян Чэн кивнул. — А второе, уничтожить тульпу внутри ее носителя может только он сам. Уничтожить ее мы с тобой не сможем. Пока шицзе расшатывает уверенность А-Лина в правильности того мира, нам с тобой придется ее вытащить.       — Но она не материальное создание. Более того, зависима от ци носителя, — Цзян Чэн нахмурился, а Вэй Ин прикусил губу. Самым скользким моментом в намеченном плане был именно этот шаг. — Ее нельзя будет просто упаковать в «кошачьи зубы» и вынести в материальный мир.       — Именно так. Цзян Чэн, на этапе «выноса» тульпу придется пересадить в сознание другого носителя.