Получить по заслугам (Serves You Right)

— <Налево будет небольшой зимний сад>, — почтительно говорит Каз на своем ужасном равкианском, когда они спускаются на первый этаж. — <А направо — комната отдыха. Пресса и карточные игры.> — В зимнем саду красиво? В доме Ван Эков есть зимний сад. В последний раз, когда Инеж была у них в гостях, мать Уайлена рисовала пятнистые орхидеи. — <Там есть цветы.> — Тебя устроит, если я просто буду рассматривать цветы или читать газету? — Возможно. — Я не знаю, куда деть руки. Ей снова хочется притвориться, что она на канате. — Не беспокойтесь об этом. И перестань со мной разговаривать на керчийском. — <Ладно>, — она поворачивает налево. У Призрака руки всегда наготове, чтобы карабкаться или мягко приземлиться. Или выхватить ножи. Но эта женщина вела бы себя иначе. Что обычно делает с руками Нина? Размахивает ими? Инеж пытается двигать руками в такт ходьбе. Наверное, это выглядит непривычно. И странно. Люди смотрят на нее: отрывают взгляды от своих дел и оглядываются через плечо, когда проходят мимо. Против воли руки Инеж сжимаются на бархате юбки. Она заставляет себя выпустить ткань. Ей стоит лучше контролировать свое тело. В зимнем саду становится чуть легче: здесь есть и другие объекты для внимания, не только она. Это очень маленькая теплица — намного меньше, чем у Уайлена, но постоять на солнце все равно приятно. Каз, который всю дорогу тенью следовал всего в нескольких шагах позади нее, теперь отступает и становится у двери. Она закрывает глаза и вдыхает аромат цветов, хотя сейчас и не сезон. Но на мгновение можно притвориться, что она здесь одна и никто ее не видит. Она медленно ходит кругами по маленькой стеклянной комнате и думает о том, как же скучно быть любовницей. Вот, серьезно, что не так с ее руками? Они бездействуют! Они должны постоянно работать: на канате, на корабле, с ножами. Каз заставлял ее практиковаться в борьбе или вскрытии замков. Даже в Зверинце Танте Хелен заставляла убираться или шить. «Представь, что ты в отпуске, — говорит она себе. — Просто ты не можешь выбирать, куда идти и как одеваться». Это не очень помогает. Но цветы здесь красивые. Когда она уже понюхала каждый из них, осмотрела каждое миниатюрное деревце, привезенное из заграницы, и даже прочитала две тихие молитвы: одну за себя и одну за королеву Зою, приходится с неохотой признать, что больше здесь делать нечего. Подходя к двери, она встречается глазами с Казом и ожидает, что он кивнет и даст ей понять, что этого было достаточно и на нее уже насмотрелись, но он качает головой. — Сколько? — бормочет она. — Он вернется через три часа. Но ты должна будешь подняться наверх раньше. Конечно. Ведь женщина, которой притворяется Инеж, должна уже ждать на месте. Быть всегда под рукой. Инеж направляется в комнату отдыха так медленно, как только может. Каз идет вслед за ней. Звук новой неправильно подобранной трости более глухой, чем ритмичное постукивание, к которому она привыкла, и это раздражает, как постоянно повторяющаяся фальшивая нота. А взгляды, скользящие по ней, кажутся холодным ветром или дождем, капающим за воротник. Когда они входят в комнату отдыха, Каз приближается на шаг и тихо говорит: — Они играют в пятикарточный точ. Тебе даже стараться не придется. Ты можешь их всех обчистить. Вот это была бы сцена! Да, Инеж бы могла. Обитый зеленым войлоком карточный стол с подвесной лампой из зеленого стекла окружен глубокими кожаными креслами, расставленными парами и по три. Две женщины и трое мужчин играют в карты. Она могла бы присоединиться к игре, использовать несколько простых трюков, которым ее научил Каз, и обобрать их до нитки. И это будет хорошая сцена, после которого можно будет и уйти. После такого ее точно запомнят. Может быть, эта женщина, которой она притворяется, так бы и поступила со своим маленьким кусочком свободы. Но она, Инеж Гафа, внезапно не хочет использовать навыки, которым ее обучил Каз Бреккер, и делать то, что говорит Каз Бреккер. В кожаных креслах сидят двое мужчин, курят юрду с мятой и осматривают ее. На подлокотниках у них стаканы с виски, и Инеж уже знает, что собирается сделать. — <Принеси мне что-нибудь выпить>, — говорит она, не глядя на Каза. И не ждет, возразит ли он. Она выбирает кресло возле стены и садится. Инеж знает, как обращаться с публикой. Ее нужно удивлять. Нужно показать ей свои самые неожиданные таланты. Инеж — акробатка, моряк и убийца. Любое из этого может их удивить. Но Инеж еще и лучший паук, которого когда-либо видела Бочка, и не последнее место среди ее талантов занимает способность сидеть и смотреть. Если они хотят смотреть, как она смотрит на них — вперед. В гляделки она играет лучше кого-либо. Она наблюдает за играющими в карты: за тем, как тщательно они прячут или не прячут руки, как ведут себя их лица и ноги, когда они делают ставки. За тем, как они восклицают, когда выигрывают или проигрывают. За тем, как одна из женщин гладит рукав сидящего рядом мужчины, а вторая явно пришла сюда в одиночестве. Она наблюдает за мужчинами с виски и сигаретами. Это офицеры в оливковых мундирах с золотыми нашивками на воротниках. И Инеж инстинктивно, по привычке и прошлому опыту, относится к ним с недоверием. Это офицеры Первой Армии. Так ее учили. Но, наблюдая за ними, она замечает, что это просто молодые люди, красивые и веселые. И то, как они смотрят на нее, уж точно нельзя назвать враждебным. Пока она наблюдает за ними, за тем, как они поправляют мундиры, за беспокойным скрещиванием и распрямлением их ног, один из них тушит сигарету и встает, чтобы подойти к ней. Второй похлопывает товарища по плечу. Он кланяется ей, щелкая каблуками ботинок, как раз в тот момент, когда слышится быстрое постукивание трости Каза. — <Сударыня, — говорит он. — <Разрешите представиться?> — <Конечно>, — говорит Инеж с легкой улыбкой из-за чуть заметной нервозности в его тоне. Каз становится рядом, но она его игнорирует. Он говорил не быть с ним вежливой, верно? — <Майор Антон Данов к вашим услугам>, — говорит молодой человек, еще раз поклонившись. — <Могу я присесть?> — он указывает на соседнее кресло, и она кивает. — <Ваш напиток>, мевроутье, — говорит Каз где-то сбоку, и она берет у него стакан, не оборачиваясь. В нем вода. Она поворачивается. В керчийском есть только одно слово означающие «ты» и «вы». Деловые партнеры, родители, работодатели, должники — все равны. Но в равкианском все иначе. «Вай» для вежливых оборотов и «тай» для грубых. Осторожно и обдуманно Инеж выбирает второе — «тай». — <Ты думал>, — медленно говорит Инеж, глядя на него из своего кресла, — <что я имела в виду воду, когда просила принести выпить?> — <Да,> мевроутье. — <Ну, ты ошибался. Возвращайся на кухню и принеси мне шампанского.> На мгновение Каз застывает на месте. Затем он отвешивает очень глубокий поклон. — <Да,> мевроутье. Его тон спокоен, но в глазах плещется гнев. Она знала, что он хороший актер, но сейчас это настолько искусная игра, что даже Нина позавидовала бы. Инеж почти хочется как-то тихо извиниться, убедиться, что в действительности она его не задела за живое. Но ведь он сам сказал ей так сделать. Она поворачивается к майору, гадая, не отпугнет ли его то, как она обращается со своим слугой. Наоборот, он кажется даже более непринужденным и устраивается в кресле рядом. — <Сударыня хочет шампанского?> — <Я подумала, что неплохо бы немного выпить>, — отвечает Инеж, стараясь, чтобы это не звучало нерешительно. На самом деле она никогда не пила шампанского. Ее мать всегда говорила, что алкоголь только для помолвок, свадеб и праздника Санкты Елены. В Кеттердаме Инеж пила редко, потому что выпивка могла бы запросто загнать ее еще глубже в долги. На своем корабле она капитан и отвечает за всех на борту, там тоже, как правило, не до того. Но она не избегает алкоголя намеренно и знает, как он на нее влияет. И хочет, чтобы это произошло сейчас. — <Отличный повод>, — соглашается майор Данов. — <В отказе от условностей есть свое очарование. Не будет ли дерзостью узнать ваше имя, сударыня> ? Инеж колеблется. Каз ничего не говорил по поводу имени. То, которое он подал при регистрации в отеле, всего лишь фьерданское слово для обозначения сулийцев. И даже если он и придумал ей новое имя, чем меньше лжи на ее совести, тем лучше. — <Меня зовут Инеж.> Равка кишит сулийками по имени Инеж. Раскрыв свое имя, она ничего ему не дает. Почти ничего. И это для Санкты Зои. — <Это большая честь для меня>, — говорит Данов и кланяется так почтительно, как только может сделать это сидя. У него аккуратно подстриженная светлая борода и волосы песочного цвета, которые немного вьются, несмотря на строгую военную стрижку. — <Я видел, как вы наблюдали за игрой. Вам нравятся карты?> — <Я предпочитаю не играть в азартные игры>, — осторожно говорит Инеж. Она не Нина и не может беззаботно говорить то, что от нее должны услышать. Если есть возможность, она предпочтет правду. — <Очень благоразумно с вашей стороны. Я и сам их не очень люблю, по правде говоря. Риск, разумеется, будоражит кровь, но от некоторых острых ощущений лучше держаться подальше, не так ли? Пытаясь отыграться, можно потерять еще больше. Лично я предпочитаю безопасность>. Инеж думает о Джеспере. — <Согласна.> — <Пожалуйста, не грустите. Смотрите, вот и ваше шампанское.> Она не собиралась выглядеть грустной. Она надеется, что Джеспер в полном порядке и счастлив, и меньше играет в азартные игры. Ведь теперь он живет с Уайланом и практикуется в использовании своих способностей. Она тянется за бокалом и бутылкой в руке Каза, но майор Данов опережает ее. — <Я возьму это, приятель>, — говорит он четко и громко. — <Принеси-ка мой стакан с виски.> — <Я работаю на нее>, — мрачно говорит Каз. — <Не на вас.> — <Просто пойди и принеси, почему нет?>, — говорит Инеж. — <Нет никакой причины быть таким сварливым.> Это странно, вот так иметь возможность просто сказать Казу, чтобы он перестал быть таким высокомерным и упрямым ублюдком. Майор подает ей бокал и откупоривает бутылку. — <Скажите, когда остановиться>, — говорит он и наливает ей полный бокал. Каз возвращается со стаканом виски почти мгновенно. Его лицо остается неподвижным. — <Спасибо>, — вежливо благодарит майор Данов. Каз делает что-то отдаленно напоминающее поклон. Через мгновение он, кажется, понимает, что не может просто так стоять у них над душой, и неловко отступает к двери. — <А он прыткий малый, верно? Даже несмотря на трость. Это вы его наняли?> Инеж улыбается пузырькам шампанского, изо всех сил стараясь не фыркнуть. — <Нет.> Майор отпивает виски и облизывает губы. — <Лично я бы не стал нанимать вам в слуги мужчину моложе семидесяти, неважно калека он или нет.> — <Невежливо с вашей стороны так его называть>. В Кеттердаме ей никогда бы не пришло в голову такое сказать. Там всем было плевать на вежливость. А любой, кто бы назвал Каза Бреккера калекой, был глуп или безрассуден настолько, что полезнее было сохранить слова для молитвы о его душе, чем тратить их на наставления. — <Вы правы в этом>, — легко соглашается Данов. — <Но остальное остается в силе.> Инеж обдумывает его точку зрения. Во всяком случае, делает вид. После большого глотка шампанского она намеренно поворачивается, чтобы осмотреть Каза с ног до головы. «Посмотрим, как тебе это понравится, — думает она. — Когда тебя осматривают и оценивают.» — <Он молодой и сильный>, — небрежно говорит она, зная, что Каз слышит их разговор. — <И красивый, если ничего не иметь против шрамов.> — <Как военный, я очень надеюсь, что дамы не слишком возражают против шрамов.> — <И все же>, — безжалостно продолжает Инеж, глядя на лицо Каза, — <он никогда не распустит руки. И пальцем меня не тронет,> — Она снова поворачивается к майору. — <Керчиец, знаете ли. Их волнуют только деньги.> Ее сердце быстро бьется. Она смотрит на майора Данова, но перед глазами все еще лицо Каза, его напряженно сжатая челюсть. — <Да, у них репутация довольно… меркантильных людей.> — <Они этим гордятся. Тем, что превращают людей в товары, выставленные в витрине. Своим хладнокровием.> — <Ох>, — говорит майор. — <А вам хочется чуть больше… человеческого тепла. Это естественно.> Инеж ничего не говорит. Она помнит голую руку Каза в своей. Его дыхание на своей коже. Достаточно теплое. — <Вы курите>? — <Нет>, — говорит она, стряхивая наваждение. Данов предлагает сигарету из золотого портсигара, на котором выбиты его инициалы. — <Нет, спасибо. Но не отказывайте себе в удовольствии.> — <Премного благодарен >, — он тушит пальцами спичку. — <Сулийцы много курят?> — <Не особенно.> Ей хочется повернуться и посмотреть на Каза. Это желание как зуд. Он сказал ей быть с ним жестокой. Она делает все возможное. — <По религиозным мотивам?> Она собирается сказать, что юрда слишком дорогая. Но вместо этого говорит: — <Отец рассказывал мне, что старейшины раскуривали полынь из кальяна на собраниях кланов. Это обострило их видения.> — <Сулийцы очень почитают старших, не так ли?>, — говорит Данов. — <Полагаются на их выбор в делах и в браке. Прекрасное чувство долга. Я отношусь к этому с большим уважением.> «Конечно, относишься, — думает Инеж, — но если бы тебе поступил приказ зачистить лагерь, ты бы ни секунды не колебался, верно?» Но она ничего не говорит, только улыбается. А внутри сворачивается узел. Но шампанское помогает, и она делает большой глоток. Понятно, почему оно так нравится Нине. Инеж делает еще глоток и позволяет себе немного опуститься на кресле. Корсет поддерживает ее, как рука вокруг ее талии. — <Еще?> — спрашивает майор и снова наполняет ее бокал. Она благодарит его кивком. Это совсем не тоже самое, что просто для снятия боли или успокоения нервов давиться рюмкой низкопробного виски, которое Казу удалось выкрасть из партии конкурента. На вкус оно как золото. Каким было бы на вкус золото, если бы мир имел больше смысла. Она представляет, как Каз сидит хмурясь над счетом в бутылках шампанского, и смеется про себя. — <Что смешного?> — улыбаясь, спрашивает Данов. — <О, я просто представила... представила мир, где шампанское было бы валютой>, — говорит Инеж, прикрывая рот рукой. Он тоже смеется. — <Тогда банкиры были бы намного более приятными ребятами, не так ли? Знаете, у вас, правда, очаровательный смех.> Инеж краснеет. — <Спасибо.> — <Правда, вы вообще кажетесь очень милой и искренней девушкой, Инеж. Жаль, что тот, кто подарил вам это прекрасное платье, не подарил к нему драгоценностей.> — <Ох…> — Инеж подносит руку к лицу, вспоминая о золотой цепочке и булавке, похожей на маленькую розу. — <Нет, нет. У меня есть драгоценности. Я просто не думала, что должна… Я не захотела их надевать.> — <Они не в вашем вкусе, да? Как жаль. Могу ли я…> — Мевроутье, — Каз стоит около ее локтя. — <Не хотите ли отобедать?> — <Отличная идея!> — майор вскакивает на ноги и предлагает ей свою изысканную руку. — <Я могу проводить вас в ресторан отеля.> — <Вы можете поесть отдельно. В вашем номере,> — говорит Каз. И, возможно, гнев в его глазах настоящий. Может быть, это вообще никогда не было притворством. Инеж игнорирует руку Данова. — <А что, если я захочу остаться здесь?> — с вызовом спрашивает она у Каза. — <Что, если я просто хочу остаться здесь и выпить еще шампанского?> — <Тоже очаровательный план>, — улыбается майор. — <Пойдемте наверх>, — говорит Каз. Его тон не терпит возражений. Но разве это не Инеж должна здесь отдавать приказы? Разве он не просил ее быть капризной и жестокой на глазах у других людей? Она вскакивает на ноги плавным и быстрым прыжком, заставляющим Данова отступить назад от удивления, и показывает Казу зубы. — <Это моя прихоть. Разве ты не должен мне потакать?> — она выплевывает в него «тай», как плевали в нее равкианские фермеры, когда она играла со своими кузенами на их полях. — Не когда ты хочешь напиться и опозориться, — холодно говорит он по-керчийски. Она дает ему пощечину. Ей все равно, что он Грязные Руки, жестокий убийца и самый опасный человек в Кеттердаме. Ей все равно, что именно он спас ее от Танте Хелен и Яна Ван Эка, или что она не спала ночи напролет, думая о его губах на своей шее. Ему еще повезло, что она бьет открытой ладонью, а не сжатым кулаком. Он смотрит на нее сверху вниз. Его глаза широко распахнуты. — Да что ты знаешь о позоре? — жестко спрашивает она. Он заставил ее сделать это. Все это. Сказал ей это сделать и заставил ее это чувствовать. — Кеваль бешарм сул патжив итани джор се волата хай, — добавляет она с горечью. Он не сможет ее понять. Никто здесь не сможет: ни он, ни майор, ни кто-либо в этом экстравагантном, нелепом отеле. И она снова бьет его, на этот раз тыльной стороной ладони. Он резко вдыхает и опускает глаза. — <Мне жаль,> мевроутье. Она поднимает свои мягкие яркие юбки и проносится мимо него. И слышит, как он идет следом. Хочется захлопнуть дверь номера перед его носом, забежать в спальню и запереться. Но вместо этого она поворачивается к нему лицом, когда он входит в гостиную. Его глаза все еще опущены. — Ты сказал, что меня должны заметить, — яростно говорит она, желая унять дрожь. — Ты сказал мне капризничать и жестоко с тобой обращаться. Ты хотел, чтобы я устроила сцену, и я это сделала. — Но не так, — говорит он. Голос у него неровный, а в глазах что-то неуловимое и смущенное. — Ты сошла с ума? Нам повезет, если сегодня вечером он не постучится в дверь. О чем ты думала? Сказала ему свое настоящее имя. Позволила ему себя напоить. Назвала меня <тай>. — Ты сказал мне быть с тобой жестокой! — повторяет она. — Ты никогда не говорил, каким именем мне представляться. И ты сказал не быть с тобой вежливой! — Да! Приказывай, игнорируй, дай пощечину! Но почему ты подразумеваешь… Он обрывается. — Что подразумеваю? — требует она. Он снимает с вешалки свое пальто и почти неловко достает книгу в коричневой бумаге, которую читал в дороге. — Смотри, — говорит он, яростно ища страницу. — Смотри, до этого места она называет его на «вай». Смотри, где это меняется! Что ты подразумеваешь, Инеж? Я должен быть твоим слугой, а не твоим… Уши и все его разъяренное лицо побагровели. Она читает то, что он ей показывает. И тоже немного краснеет. Глаза скользят по равкианским словам, обозначающим нежность, истому, губы и грудь. Но что за?.. Она берет книгу и открывает на названии. «Принцесса и варвар». Она смеется так сильно, что вынуждена осесть на кушетку. «Принцесса и варвар»! Ублюдок из Бочки пополняет свой словарный запас идиомами из любовного романа. — Что? — требует он. — В чем дело? — Это оскорбление, — отвечает ему Инеж, когда, наконец, снова может говорить. — Я имею в виду, да, и… и любовники тоже так говорят, — ее снова прорывает на смех. — Но не на публике. На публике это оскорбительно. Это так, как если бы ты разговаривал со своей собакой. Равкианцы так ко мне обращались, когда встречали на улице перед представлением. Ты сам сказал мне быть грубой с тобой, Каз! Она снова сгибается пополам от смеха. Каз молча стоит и смотрит на свои туфли. Его лицо напряжено. — Он пытался переманить тебя от Фасфэйдера. — Он просто флиртовал. Джеспер постоянно так делает. — Джеспер не предлагает тебе драгоценности. — Даже если и так, ты же думал, что я предлагаю тебе… Разве это его бы не отпугнуло? — Я думал, ты пытаешься… Я не знаю, о чем я думал. Для профессионального лжеца это было совсем неубедительно. — Каз. Что ты подумал? — Я подумал, ты намекаешь, что… получила меня и… и посчитала, что я… слишком холоден. Не такой, как тебе бы хотелось, — почти незаметно он встряхивает головой и продолжает гораздо быстрее, не обращая внимания на то, что Инеж стоит приоткрыв рот от удивления. — Все это дело строится вокруг сплетен, Инеж. И это должны быть правильные сплетни: о Фасфэйдере и о том, сколько он тратит на тебя денег, а не обо мне или об этом Зеленом Мундире. Я подумал, тебе не нравится мой план. Я думал, ты… саботируешь его. — Думал, я намеренно хочу его испортить? Но зачем мне это? — Потому что ты злилась на меня. За то, что впутал тебя в это. Да, она злится. Она очень зла на него. Но ей никогда не приходило в голову срывать его планы. — Но это ведь для королевы Зои. — Конечно, — румянец на его щеках тускнеет, а ошеломленное, сконфуженное выражение в глазах растворяется под слоями холода. — Конечно. Я спущусь вниз и поищу Фасфэйдера. — Хочешь, чтобы я?.. — Инеж показывает пальцами паука. — Нет. Не будь дурой. Ты действительно пьяна, Инеж. И он закрывает за собой дверь. Она могла бы поспорить, но вместо этого просто ложится на кушетку и начинает читать «Принцессу и варвара». Она хихикает над словами, которые Каз подчеркнул, чтобы посмотреть в словаре. «Точеный», «сочный», «томительно», «пассия», «приголубить»… Она снова разражается смехом, и ей приходится уткнуться лицом в шелковую подушку на кушетке. Она очень мягкая, и Инеж трется губами о волокна шелка. *** Когда она просыпается, за окном темно, а верхней одежды Каза нет на вешалке. Нет ничего странного, что профессиональный вор может прийти и уйти из комнаты, не разбудив ее, особенно учитывая мягкость здешних ковров. Но, нужно признать, это ее все же беспокоит. Она чувствует, что потеряла свое главное преимущество. Ей не должно быть жаль, что она больше не вписывается в его криминальный мир. Но ей жаль. Она подходит к окну и смотрит на Ос Альту. Лампы в номере тусклые, а заснеженные крыши блестят в лунном свете. Она бывала в этом городе раньше, в турне со своей семьей. Она пытается сориентироваться и найти квартал, где стоял их лагерь. Но это слишком далеко отсюда и в городе слишком много высоких зданий. Она рассеянно проводит рукой по мягкому ворсу бархатного платья, но находит лишь бусины вместо ножей. Ее пальцы скользят по линии, обхватывающей грудь, и спускаются в подмышку. На мгновение она задается вопросом, не похож ли рисунок на крылья ворона, обвивающие ее тело. Но, она смотрит зеркальце, и нет, это всего лишь абстрактный рисунок, скорее всего, предназначенный для того, чтобы визуально увеличить грудь. Она помнит, как часто Хелен оценивала ее тело. Однажды Инеж не выдержала и спросила: «они же не вырастут за одну ночь, сколько можно на них смотреть»? Конечно, она за это поплатилась. Потому что, смысл осмотров был, конечно, не в этом. Это делалось, чтобы унизить. Ты стоишь голая и подчиняешься чьей-то воле. И ни твое время, ни твое тело тебе не принадлежат. Инеж осматривает комнату и находит золотую дупатту, которую Каз аккуратно сложил рядом с другими шелковыми одеждами. Она натягивает ее на голову и оборачивает вокруг себя. Прозрачная, конечно, но это неважно. В ней она чувствует себя намного спокойнее. Она пьет воду из-под крана в ванной и чувствует себя еще лучше. Быстро молится за свою семью, чтобы они благополучно расположились лагерем на ночь и ни в чем не нуждались. К тому времени, когда возвращается Каз, она чувствует себя почти как обычно. И даже блестящий бархат, который струится вокруг кушетки, на которой она сидит, уже не так смущает. — Поскольку ты уже сказала ему, что тебя зовут Инеж, мы не можем это переиграть, — говорит Каз, ставя перед ней накрытый поднос и графин. Он достает из кармана спички и наклоняется, чтобы разжечь огонь в камине. — Но твоя фамилия Абатни. По крайней мере, так ты всем представляешься. Думаю, мне удалось убедить камердинера Данова, что ты рассматриваешь его предложение только как запасной вариант. И ради любви к своим драгоценным святым, пей воду! Последнее, что мне нужно, это твое похмелье. — Я уже выпила воды, — отвечает она. — Какое предложение? — Он показал тебе золотой портсигар и высказал сожаление, что твой любовник не подарил тебе драгоценности, которые бы тебе понравились. Как думаешь, какое предложение? — Но я… Это не так… — она плотнее закутывается в шаль. — Я не думала, что это так работает. — Я знаю, — просто говорит он. Спустя мгновение он достает из кармана кусок воска. — В ящике Фасфэйдера была такая печать? Она берет воск и рассматривает. — Нет. Волк был больше, с текстурой на шее. И у него не было этих загогулин вокруг. — Черт! — он наливает воды из графина и подталкивает к ней стакан. – Хотя, неважно. Разберемся с этим завтра утром, когда он уедет. Ешь ужин. Обед ты проспала. Инеж снимает крышку с подноса. Баранья отбивная покоится рядом с ломтиками жаренного лука, баклажанов и помидоров. На тарелке поменьше вереница крошечных пирожных в форме ракушек. А третья, самая маленькая, наполнена чем-то черным и слизким. — Это… икра? Он пожимает плечами. — Я же говорил: я должен придумывать капризы, если только ты не захочешь поделиться настоящими. Кухня будет работать еще час. Инеж поддевает немного икры пальцем. — Соленая, — говорит она, морщась. — Говорят, ее нужно распробовать. — Я бы лучше съела булочек, которые были вчера. Каз начинает вставать. — Не будь смешным. Не беспокой поваров. Между нами говоря, если мы еще не убедили весь отель, что я избалованный ребенок, то ночной заказ булочек тут не поможет. Ты поел? Хочешь икры? Где ты взял эту печать? — Фасфэйдер носит перстень с печаткой. Я сделал быстрый оттиск. Если кто-то заметил, как это произошло, то решил бы, что я передал ему письмо от тебя, — он рассматривает воск. — И все же, если это личная печать, она все равно может быть полезна. Сделаю несколько заготовок из этого оттиска. — Ты поел? — снова спрашивает она, разрезая баранью отбивную. Она голодна, но далеко не так сильно, как прошлой ночью. — Я поел. — Возьми икры. Ты любишь икру? Он не отвечает, просто разжигает камин. — А что насчет десерта? Здесь восемь пирожных. — Что ты мне сказала? По сулийски? Он не смотрит на нее. Только на пламя. Инеж выпивает немного воды. Ее гнев утих после сна и молитвы, и благодаря шали от Санкты Зои, которая обернута вокруг плеч. Но глубоко внутри он все еще жалит ее — Я сказала... я сказала, что человек без стыда, громче всех кричит о чести. Это пословица. Это значит… — Думаю, я могу догадаться, что это значит, — говорит он и через мгновение добавляет. — Я не припомню, что бы раньше меня обвиняли в лицемерии. — А ты раньше был в нем виновен? — Хочется верить, что нет, — он хмурится глядя на огонь, тщательно перемешивает угли. — В следующий раз бей сильнее. Даже следа не осталось. — Мне считать это извинением? Он встает и идет в спальню. Она слышит, как он открывает чемодан. Затем он возвращается с другим шариком воска и маленьким ковшиком. — Я уже извинился. — Ты извинился? Или слуга Инеж Абатни? Он кладет воск в ковшик. — Ты меня ударила? — спрашивает он, поднося ее к огню. — Или Инеж Абатни? Обе. Или только она, потому что Инеж Абатни не существует. Она понимает, о чем он. Инеж ест молча. Баранина нежная, а лук и баклажаны сладкие. Корсет заставляет ее сидеть ровно. До это она не осознавала, что привыкла склоняться над едой, как голодное животное. Возможно, еще один подарок на память о Кеттердаме. Хотя в Клепке всегда была еда. Не всегда хороша, но Каз следил за тем, чтобы они никогда не голодали. — Сулийцы и правда позволяют родителям указывать, с кем заключать брак? — спрашивает Каз, прерывая ее мысли. Он наблюдает, как тает воск, иногда встряхивая ковшик, чтобы прогревалось равномерно. Это черный воск, гораздо темнее желтоватого шарика, который он использовал, чтобы снять оттиск с кольца Фасфэйдера, и в холодном виде он будет намного тверже. Каким он и должен быть, что бы можно было запечатать письмо сургучом. — Что? — Данов. Он сказал, что вы подчиняетесь старшим. В браке. — Да, в каком-то смысле, — говорит она неуверенно. — Это как? — Ну, если ты не влюбляешься, но хочешь завести семью, можешь попросить родителей подыскать тебе кого-то. А если влюбляешься, то вы все еще в каком-то роде… Я имею ввиду... Смотри, предположим, что ты влюбляешься в парня. И вы решаете пожениться. Тогда он приводит своих родителей познакомиться с твоими. И приносит в качестве подарка вино, чай и золотую монету. Ваши семьи разговаривают, а потом они уходят. Если он понравился твоим родителям, и они думают, что у него хорошая семья и что ты будешь с ним счастлива, тогда твоя семья идет в гости к нему. И вы приносите назад чай и монету, а вино оставляете себе. Если им нравится парень, но не нравится его семья, если им кажется, что они будут смотреть на дочь свысока или будут жестоки, тогда вы возвращаете вино и чай, а монету оставляете себе. Это значит, что они согласны на брак, но только в том случае, если мальчик перейдет жить к твоей семье, а не наоборот. Каз хмурится в огонь. — Потому что все должны ладить. Караваны не очень большие, — объясняет Инеж. — А если после встречи с ним и его семьей твои родители не верят, что брак вообще будет удачным, или за тебя попросят приданого больше, чем твоя семья может заплатить, тогда вы вернете вино и монету. Впрочем, это случается нечасто. — Выходит, сироты, не могут жениться? Это кажется несправедливым. — Сначала честь, теперь справедливость? Каз, ты нездоров? — Возможно, — он снимает ковшик с огня и осторожно пробует край расплавленного черного воска тыльной стороной оттиска. Затем быстро и аккуратно прижимает лицевую, оставляя на черном воске оттиск оттиска печати Фасфэйдера, на этот раз выпуклый. — К утру должна застыть. Инеж уже съела мясо и овощи и, проигнорировав икру, большую часть крошечных пирожных в форме ракушек. Они действительно вкусные — хрустящие по краям и мягкие в середине, маслянистые, как вафли, сладкие и с богатым привкусом ванили. Она съела больше, чем следовало. — Ты должен попробовать одно, — говорит она, протягивая тарелку с последними тремя. Он не обращает на нее внимания, и тогда она спускается и становится на колени рядом с ним. — Вот, — говорит она и берет в руку одну ракушку. Он не двигается. Инеж внимательно следит, чтобы пальцы были хорошо видны, сгруппированы на одном краю ракушки. Она подносит ее к его губам. — Давай, — говорит она. — Попробуй! Огонь окрашивает воротник и рукава его белой рубашки в оранжево-золотой, под стать ее бархатному платью и шали, которая стекает с волос и рук. Его темные глаза сосредоточены на Инеж. Очень медленно он открывает рот и позволяет положить пирожное себе на язык. Его челюсти медленно пережевывают. На мгновение его глаза закрываются, ресницы удлиняются тенью от света камина. Красивый, если ничего не иметь против шрамов. Ничего не говоря, она предлагает еще одно. Он берет и это. Она старается держать пальцы как можно дальше, но Каз, кажется, даже не замечает риска прикосновения. Когда она тянется к тарелке за последней ракушкой, он ее опережает. Теперь он протягивает пирожное ей. Она не может оторвать взгляда от Каза. Медленно наклоняется вперед и берет пирожное зубами. — Я не хладнокровный, Инеж, — говорит он, теперь его глаза прикованы к ее губам. Он наблюдает, как она ест. — У меня ощущение, что я все время горю. Сердце у нее переворачивается от смущения, от желания, от жалости к боли в его глазах, неважно, что часть ее он заслужил. Она хочет прикоснуться к нему. Она хочет, чтобы он потянулся к ней. Он встает и забирает с собой тарелку. — Отнесу это на кухню. Скажу им, что мевроутье передумала насчёт икры. Я скоро вернусь, чтобы помочь тебе раздеться.