Получить по заслугам (Serves You Right)

Дверь за ним закрывается, и она остается одна на мягком ковре перед камином. Наверное, стоит просто лечь и заснуть прямо здесь и вообще не думать ни о чем, особенно о Казе и о том, что он говорил, и о том, что он собирается ее раздеть, когда вернется. Она встает, идет в темную спальню, а потом возвращается обратно. Садится на кушетку, подбирает книгу и начинает читать. А потом осознает, что именно читает, и с раздражением захлопывает. Опять идет в спальню, садится на кровать и наблюдает за снегом, падающим за окном. «Я не хладнокровный». Она подходит к чемодану, но, разумеется, Каз его запер, как и положено осторожному преступнику. Что еще он собирается оттуда извлечь, прежде чем ей удастся пустить правильные слухи? Наверно, ей стоит больше стараться. Вести себя так, как хочет Каз. Быть более требовательной. Но что ей требовать? Цветы в ванне, большая мягкая кровать, вафли, шампанское, пирожные — все это прекрасные маленькие радости. Она получает от них удовольствие, но это не ее заветные желания. Она садится на кровать лицом к трюмо и медленно стягивает дупатту с плеч. Бахрома мягко скользит по пальцам. Разве она требовала от этого мира что-то, кроме свободы и капли достоинства? А эта женщина, которой она должна быть?.. Каз возвращается. Она слышит скрип двери и скрежет лопатки для угля, прежде чем он появляется в спальне, чтобы разжечь камин. Она наблюдает за угольками, пока Каз растапливает. «У меня ощущение, что я все время горю». Он проходит мимо нее в ванную. Инеж слышит, как начинает течь вода. У нее возникает желание, подойти к двери и посмотреть, действительно ли он рвет цветы. Но она остается на месте, глядя в огонь. Вода все еще течет, он выходит и становится на колени возле чемодана. Открывает его и что-то перебирает. —Завтрашнее платье тебе не особо понравится. Желудок Инеж сжимается. — Наверно, я должна сказать спасибо за предупреждение. Каз не отвечает. Он выуживает из чемодана что-то белое и блестящее перед тем, как снова его запереть, и возвращается в ванную. Инеж смотрит в зеркало, а затем отводит взгляд, пытаясь не представлять платье, которое по мнению Каза ей не понравится. Пытаясь не представлять безвкусный искусственный шелк и нарисованные рысьи пятна. Вода перестает течь. — Вода слишком горячая. Тебе лучше немного подождать. Он кладет на покрывало рядом с Инеж белую вещь. Она чуть соскальзывает с покрывала, и отблески огня играют на атласе. «Еще одна ночная рубашка», — отмечает Инеж. — Сегодня ты должен спать здесь, — говорит она и удивляется своему голосу. — Я… я посплю в комнате для прислуги. — Не говори глупостей. — Почему это глупость? Каз пожимает плечами. — Почему я должен спать здесь, а ты там? — Это было бы честно. Ты тоже должен хоть одну ночь провести в хорошей кровати. — Я негодяй, — его голос легкий, но он не улыбается. — Дай мне что-то приятное, а я все равно превращу это в порок. Повернись, я расстегну платье. Ее сердцебиение ускоряется. Она подходит к трюмо и наклоняется как утром, когда он зашнуровывал корсет. В зеркале она видит, что он колеблется, но прежде, чем она успевает выпрямиться, подходит и становится позади. Расстегивается первая пуговица. Затем вторая. Его глаза сосредоточены на работе. Каждая расстегнутая пуговица заставляет платье чуть опуститься, оранжевый бархат медленно соскальзывает с нее. В комнате так тихо, что она слышит его дыхание: долгие, медленные вдохи. — Что меня ждет завтра? — спрашивает Инеж тихо. — Опера. Утреннее представление. Место в ложе. Можешь сесть в задней части, если хочешь. Тогда другие зрители тебя не увидят. Главное, что бы все заметили, как ты поднимаешься. И как выходишь в антракте. Каждую пуговицу и петельку нужно сначала сжать вместе, прежде чем они разойдутся. Мгновение, когда ткань натягивается, прежде чем ослабнуть. Инеж не хочет думать о завтрашнем дне, о том, как на нее будут смотреть. Она просто кивает. Он уже на половине, когда снова говорит. Инеж видит в зеркале его глаза, сосредоточенные на движениях пальцев. — Я не знал, что ты так сильно это ненавидишь. Она закрывает глаза. — Как ты мог? Как ты мог не знать? Следующая пуговица медленно расстегивается. — Это не… не тоже самое, на мой взгляд. С закрытыми глазами ей легче. — Почему? Потому что эта женщина стоит дороже, чем я? Потому что она более квалифицированна? Он глубоко вдыхает, и она слышит скрип его перчаток. Его кулаки сжимаются. — Инеж, если из всех людей ты не… — он медленно выдыхает, и следующая пуговица расстегивается. — Потому что я вижу вещи с точки зрения рычагов. Власти. Есть немного людей, у кого еще меньше власти, чем у девушек из Зверинца. Инеж снова открывает глаза. Она чувствует, что пуговицы все еще расстегиваются, но его глаза не отрываются от ее лица, ее отражения в зеркале. — А думаешь, у этой женщины есть власть? Почему? Потому что она сама получает деньги? Он снова опускает взгляд на свои руки. — Знаешь, почему тот Зеленый Мундир предложил тебе драгоценности, а не деньги? Инеж пытается припомнить причины, по которым Каз вложил часть денег в драгоценности. — Драгоценности… более стабильны, чем валюта? Уголок его рта дергается. — Все же ты кое-чему научилась в Кеттердаме. Но нет. Это потому что… — последняя пуговица расстегивается. Его руки поднимаются и на мгновение зависают, прежде чем он касается бантика, который завязал на корсете. Он тянет его плавно, медленно. — Деньги — это оплата. А драгоценности — это подарок, — он подцепляет пальцами шнуровку и ослабляет, двигаясь от середины спины к плечам. — Получив оплату, ты ее пересчитываешь. Но получив подарок, ты можешь улыбнуться. Вот чего хотят мужчины, когда заводят любовницу, — шнурки шуршат о его перчатки, — Иллюзии, что в их силах сделать тебя счастливой. Снаружи ветер заметает снег, бесшумно сгребая его в углы окна. В комнате ровно и мягко потрескивает камин. Каз продолжает: — Художник, создающий иллюзию, всегда имеет власть над филей, который ее покупает. Инеж старается, что бы ее голос звучал ровно: — Тебе не кажется, что если мужчина платит за ее еду и кров и в любой момент может перестать платить, если она перестанет ему нравиться, то у него больше власти над ней, чем у нее над ним? Верх корсета теперь свободен, и его давление на грудь ослабло. Каз возвращается к середине и начинает спускаться вниз. — Я этого не говорил. Я не говорю, что они равны. Я только хочу сказать, что у нее есть власть, — он уже может перестать расшнуровывать. Она без проблем может закончить сама. Но он не останавливается, и она не останавливает его, — Мужчины в этом отеле готовы сделать ужасные вещи, только бы добиться твоего внимания. Или даже что-то хорошее, просто чтобы увидеть, как ты улыбаешься. Он отходит от нее и переводит взгляд на дверь. Она остается одна перед зеркалом и придерживает расстегнутую одежду. — Мне нужно забрать твою одежду в прачечную. Я могу выйти, если хочешь. — Нет, — отвечает она, дрожа. — Нет, все в порядке. Одну секунду. Она стягивает с плеч платье и снимает нижнюю юбку, позволяя им свалиться в мягкую кучу. Сорочка едва прикрывает ее, когда она тянется к ночной рубашке. Но Каз повернут спиной. Ночная рубашка оказывается атласным халатом с длинными рукавами и высоким воротником, с широким поясом и двумя пуговицами на воротнике и груди, чтобы не распахиваться. Инеж проскальзывает в него и чувствует себя укрытой, в безопасности и прохладе. Она кладет корсет и сорочку поверх остального и протягивает ему. — Вот. Он берет у нее одежду. Странно видеть ее белье (пусть даже на самом деле оно и не ее) в его руках. — Я отнесу это вниз, — говорит Каз. — Ванна уже должна была достаточно остыть. — Спокойной ночи. Он кланяется и закрывает за собой дверь спальни. На этот раз в ванне нет цветов, и Инеж старается не слишком разочаровывыться. Зато в воздухе висит сладкий густой запах. Она опускает в воду пальцы. Все еще горячо, но терпимо. Инеж замечает слабый блеск. Каз добавил в ванну масла. Это теплый, гипнотический запах: сандаловое дерево, цветок апельсина, темная ваниль. Когда Инеж опускается внутрь, аромат окружает ее, как облако. Она быстро моется, чувствуя смутное беспокойство, и решает не мыть волосы. Утром ей нужно влезть в окно Фасфэйдера за печатью, и она не хочет застудить голову. Она уже вытирается, когда понимает, что именно ее беспокоит. Каз сказал, что отнесет одежду вниз, и она машинально прислушивалась к звуку двери. Но дверь не открывали. Она могла не услышать из-за звуков воды. Он мог уйти очень тихо, медленно повернув задвижку, чтобы не издать ни звука. Но покалывание в затылке говорит об обратном. Самое логичное, это просто выйти в гостиную. Может быть Каз там. А если он в этой узкой комнате без окон, которая по сути скорее чулан, чем спальня, Инеж может просто постучать к нему. Это очевидные вещи, с которых стоит начать. Между этой комнатой и комнатой для прислуги есть общая стена. И комнаты соединены звонком. Это несложное устройство: просто проволока, придерживаемая крючками и протянутая через дыру в стене. Дыра находится очень высоко, выше любого человеческого глаза, почти под самым потолком. На углу. И она плохо заделана. Не слишком задумываясь, что она делает и зачем, Инеж идет в угол, упирается руками и ногами в стены и карабкается. Ее пальцы все еще мокрые после ванны и немного прилипают к обоям. Проволока немного загораживает обзор, но не сильно. Осторожно, чтобы не позвонить в колокольчик, Инеж немного отводит ее в сторону, что бы лучше видеть. Он не отнес одежду вниз. В углу комнаты что-то похожее на маленькую корзину для белья, но бархатное платье аккуратно разложено на узкой кровати. А рядом с ним на покрывале валяются пиджак, жилет, галстук и перчатки. Каз не на кровати. По крайней мере, не совсем. Он стоит на коленях у изножья, уткнувшись лицом в задранный подол платья и нижнюю юбку. Его голая левая рука сжимает бархатный лиф, а правая… Инеж ее толком не видит, но знает, что он делает. Догадывается по движению. Ее глаза выхватывают детали почти наугад. Скошенный угол его накрахмаленного воротничка. Мятая линия рубашки там, где она задралась. Напряжение в плечах и его обнаженный, беззащитный затылок. Яростная хватка его длинных бледных пальцев на гагатовых бусинах, такая сильная, что они, должно быть, впиваются в кожу. Она видит, как его большой палец не останавливаясь трется о бархат платья. Она слышит грубые, сдавленные звуки, которые он издает в задранные юбки. И ей интересно, открыт ли у него рот? Открыты ли глаза? И если они закрыты, то что он представляет? Она представляет то, что мог бы представить он, и ей становится жарко и влажно. Во рту пересыхает, и она чувствует собственный пульс, частый и громкий. Движения его тела меняются, переходя с руки на бедра. Он больше не дергает рукой, а толкает в кулак, и от отчаянной, неистовой грубости у нее перехватывает дыхание. Инеж смотрит, как он кончает, как сгибаются мышцы на его шее, как линия его спины сжимается в судороге. Он тяжело дышит, лицо все еще прижато к бархату платья. — Инеж, — тихо говорит он своим хриплым голосом. — Инеж, я знаю, что ты смотришь. Она позволяет себе бесшумно приземлиться на ковер. Сердце бешено колотится, голова идет кругом. Она ему поверила? Возможно, это просто удачная догадка. Нет, он знает. Каким-то образом, он всегда знает. Когда она подходит к его двери, Каз вытирает руки о нижнюю юбку. — Фасфэйдер вернулся в отель в три часа, — хладнокровно говорит он. — Примерно через двадцать минут после того, как ты поднялась наверх. Естественно предположить, что он провел день с тобой. И прачки обратят внимание на это. Он отворачивается, поправляет одежду и тянется к галстуку, когда она наконец обретает контроль над голосом. — Разве там не должно быть крови? Если это для прачек, чтобы они подумали… Разве там не должно быть крови? Каз не поворачивается и не перестает одеваться, но его голос жесткий: — Нет. Нет, Инеж. Там не должно быть никакой гребанной крови. — Кто из нас был шлюхой, Каз? Кто, по-твоему, знает лучше? — Ты не знаешь, — свирепо говорит он. — И ты знаешь, что не знаешь. И я не знаю, почему ты притворяешься, что это не так. Ты никогда не была шлюхой, Инеж. Разве не поэтому ты все время на своем корабле? Потому что ты знаешь, кем была. И это точно была не шлюха. В груди Инеж поднимается тяжелое, удушающее чувство. Она не может ни слышать, ни думать о том, что он говорит. И что бы перебить мысли она спрашивает: — Если ты знал, что я смотрю, почему не остановился? Он кидает одежду в корзину для белья и берет трость. — Возможно, остановиться было бы проявлением хороших манер, — говорит он и проходит мимо нее к двери номера. — Даже совести. Но я, как мы уже выяснили, бесстыдный и безнравственный гадье. Он закрывает дверь, и она слышит уверенное постукивание трости по коридору. Инеж возвращается в спальню и прислоняется к двери, борясь с давлением в груди. Атласная ночная рубашка липнет к влажной коже, и аромат масел окутывает ее. Делать нечего, кроме как отправляться спать, верно? Кровать такая же теплая и мягкая, как и прошлой ночью, но Инеж не сможет сейчас заснуть. Как-то раз ночью в Клёпке, задолго до Ледового двора, Нина выпила лишнего и была очень откровенной и очень любопытной. Инеж тоже дала слабину и позволила Нине купить себе два напитка. А Джеспер, ответив на слишком много вопросов о своей предыдущей ночи с каким-то студентом, сбежал от них, сыграть с Большим Боллигером в утес-на-двоих. Так что Инеж осталась единственной жертвой Нины. Инеж это не особенно напрягало. Мимолетных отношений она не заводила, так что тут Нину ждало бы разочарование. И, как бы сильно ее подруга не напивалась, она никогда не спрашивала о времени, проведенном у Танте Хелен. И тем не менее Нина подошла близко-близко, положила свою теплую руку на руку Инеж и спросила: «Скажи честно, Инеж, как часто ты себя касаешься?». При виде замешательства Инеж, Нина изобразила рукой как минимум три разъясняющих жеста, прежде чем перейти к словам: «Между ногами, милая». Инеж отвернулась и Нина чуть отодвинулась, достаточно, чтобы разорвать контракт, но не настолько, чтобы Инеж не заметила ее сияющую теплоту, ее мягкость. «Милая», — нежно сказала она, — «не позволяй им отнять у тебя тело. Забери его назад. Оно только твое». А потом она откинула свои блестящие волосы и улыбнулась: «И это отличное развлечение. Я каждую ночь этим занимаюсь». И Инеж попробовала. Потому что ее тело принадлежит ей, в конце концов. По ее команде оно карабкается, бежит, падает… и кончает. Так что дело не в том, что она не знает, почему сейчас колени сжимаются вместе, а пальцы подрагивают. Но ее возмущает то, как сильно она хочет это сделать. «Это все из-за запаха», — настаивает она про себя. — «Это все из-за мягкой постели и шампанского, и любовного романа…» Но она слышит, как хлопает дверь, когда Каз возвращается, и мрачный внутренний голос поправляет ее: «Это из-за рук Каза, которые раздевали тебя. Из-за его пальцев, запутавшихся в бархате. Из-за движений его бедер и звуков, которые он издавал». Инеж переворачивается на живот и прячет голову под подушку. Если он это делал, всего через комнату от тебя, почему бы не поступить так же у него за стенкой? Он не может вскарабкаться, как ты. И ты будешь еще тише, чем он. Она подкладывает руку под живот, к вьющимся волосам. Гладит себя, как кошку, и спускается ниже. Она не хочет думать о Казе. Это должно остаться только между Инеж и ее телом, между ней и атласом, который скользит вокруг ног, и окутавшим ее ароматом. Каза Бреккера никто не звал. Она пытается представить кого-то получше. Как-то раз в Кеттердаме ей встретился мальчишка-сулиец, скрипач, игравший на углу. Может быть, он был путешественником, а может, работником по контракту, который халтурил перед вечерней сменой. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами поверх струн, едва не пропустив ноту. Она тогда совсем недавно покинула Зверинец и поспешила пройти мимо. Но позже она нашла предлог, чтобы снова пройти мимо того же угла. От музыканта не осталось и следа, но она запомнила серьезное, открытое восхищение на его лице и низкую плачущую ноту, которую издала его скрипка, когда Инеж повернулась к нему спиной. Инеж представляет себе теплую ночь, другую жизнь у костра, повозки по кругу. И представляет… Глаза скрипача манящие ее в темный угол, подальше от остального лагеря. Его пальцы на подбородке, и его рот. А затем руку Каза на своей талии, утаскивающую из этого теплого и туманного сна. И голос Каза прямо у своего уха, горячий, как раскаленный уголь. «Скажи мне, чего ты хочешь, Инеж». Она почти стонет в простыню. Его никто не звал, но он все равно вламывается. Она его точно не приглашала, но она хочет, чтобы он был рядом. Хочется, чтобы он снова раздел ее, но на этот раз по-другому. Так, словно он хочет увидеть то, что под одеждой. Инеж представляет, как шнуровка ослабевает под его руками, представляет, как он спешно снимает перчатки и его руки жадно скользят по плечам и под корсет. И, когда его пальцы касаются груди, он наклоняется, чтобы вдохнуть запах ее волос. Ее мокрые пальцы двигаются уверенно. Она вдыхает. Цветок апельсина и сандаловое дерево. Такой же уютный аромат, как посиделки у огня. Она представляет, как кормит Каза пирожными, но вместо того, чтобы убрать пальцы, она кладет их ему в рот и позволяет посасывать, чувствует ночную шероховатость его лица под своей ладонью. Она вспоминает свой сон, шоколад на его губах и представляет текстуру его волос на своей груди, на животе, на нежной коже бедра. Она трется сильнее и тяжело дышит в подушку. Ей хочется захныкать. Может быть, она не будет тише, чем он. И, может быть, он это заслужил. Она снова думает о том, что он мог представлять. Воображение рисует его стоящим на коленях у ее ног, пока она сидит в кожаном кресле в комнате отдыха. Его голова под её юбкой, она пьет шампанское и ждет, заставит ли он ее вздрогнуть и пролить. «Просто сделай это, просто сделай это, — мысленно приказывает она. — Не играй в свои игры. Просто положи руки туда, куда я хочу. Опусти рот туда, куда я хочу». Но он всегда будет играть с ней, и самое ужасное — ей этого тоже хочется. Она представляет его насмешливый взгляд, его жестокие пальцы застывшие в миллиметре от того, что бы коснуться ее. «Ты уверена, Инеж? Уверена, что не хочешь, чтобы на моем месте был кто-то другой? Или все же только я?» «Только ты. Ты, ублюдок» «А если я дам тебе то, что ты хочешь, что я получу взамен?» Она трётся о пальцы, выжимая каждую каплю удовольствия, которую только может предложить её тело, и стонет в простыни. Она знает, что он ее слышит. «Что я получу взамен, Инеж?» «Все, что захочешь. Всё, что захочешь, лишь бы это была я». Она кончает, думая о его большом пальце на бархате платья, и после этого, по милости святых, наконец, засыпает. *** Утром она просыпается от хлопка двери в спальню. На столике стоит поднос с чаем с вареньем и маслом и опять вафля, накрытая, чтобы сохранить тепло. Одежда Призрака сложена на столе. Инеж пьет чай, ест вафлю, одевается. И задается вопросом: не приснился ли ей вчерашний вечер? Весь вчерашний день? Вообще вся эта работа? Но ее все еще преследует аромат из ванной. Когда она входит в гостиную, Каз сидит у камина и деловито запечатывает кипу писем двойником украденной печати. Он бесстрастно поднимает на нее взгляд, а затем снова опускает голову, ругаясь, когда фальшивая печать ломается под его рукой. — Знал, что не продержится слишком долго, — говорит он. — Это уже третья. Пожалуй, хватит. Он бросает письмо со сломанной печатью в огонь, а удачные собирает в кипу. — Хочешь, что бы я подкинула их в его коробочку? — Нет. Мы не можем рисковать и подбрасывать что-то, пока не узнаем, что агенты уже готовятся к обыску. Если он проверит тайник и найдет их раньше — игра проиграна. Кажется, у него темные круги под глазами. Но нельзя сказать, что для него это что-то необычное. — Как мы узнаем, что они готовятся? — Нам следует быть начеку. Вот, — он протягивает шарик более мягкого воска. — Сними оттиск печати из коробки. Инеж выходит через окно. Снег уже прекратился. На улице внизу люди пробираются сквозь слякоть. Она должна быть осторожной: в дневном свете она черная фигура на белом фоне. Большинство людей внизу не смотрят вверх, их внимание занято тем, чтобы не испортить обувь. Но в соседних зданиях тоже есть люди, и в любой момент они могут выглянуть в окно. Именно их внимания она и старается избегать, наблюдая за светом и крадясь низко и медленно. Окно доставляет не больше хлопот, чем прежде, и хороший оттиск получается с первой попытки. Инеж уже собирается выскользнуть обратно, когда кое-что замечает — карты на стенах изменились. На них появился еще один путь, очерченный синим карандашом и с временными метками в каждой точке. Инеж смотрит внимательнее, изучая пересечения с этим новым путем. Их нет, за исключением самого конца синего маршрута. Там, в маленьком дворике, синяя линия отмечена «10:30». А на другом конце дворика маленький красный крестик тоже отмечен «10:30». Может Инеж и не великий стратег, но и не полная дура. Она снова осматривает комнату. Почти все осталось на своих местах с момента ее прошлого визита. Но чемодан передвинут. Он будет собирать вещи. Ее сердце уходит в пятки, и она через крышу возвращается назад. — Каз, — говорит она, едва закрыв окно, — он попытается убить ее сегодня вечером. Он только кивает. — Каков наш план? – допытывается она. — Мы уже его исполняем, — говорит он. — Получила печать? — Да, — она протягивает слепок воска, — но… Он вырывает его из рук и отворачивается. — Одежда на кровати. Справишься без меня. Мне нужно отлить это дважды. Не уверен, что хватит времени, что бы успело затвердеть, но один экземпляр — это очень рискованно, если он расколется у меня в руках. Шпильки на туалетном столике, если нужно. Он уходит в гостиную и закрывает за собой дверь. Инеж осматривает кровать. Так много черного, что на мгновение ей кажется, что Каз наряжает ее женой богатого керчийца. Когда она поднимает часть, оказывается, что это даже не платье. Хотя будет им казаться, когда она это наденет. Массивная юбка из нескольких слоев черного дамаста с таким же черным похожим на тень узором. Корсета и сорочки нет, только отдельный лиф из той же ткани, с косточками и подкладкой, застегивающийся сбоку на крошечные крючки. Он похож на сложенные вместе лепестки цветка. И V-образный вырез глубок до неприличия. Рукавов тоже нет. Удерживают все это пучки золотых цепочек, перекинутые через каждое плечо. В оцепенении она снимает с себя ножи и одежду. «В самом деле, Каз? — думает она, пока натягивает юбку и лиф. — Любовница, разодетая в золотые цепи?» Крошечные красные кристаллы шпинели сверкают как зерна граната на швах лифа, где две его части пересекаются между грудями. На шпильках такие же темно-красные камни. Их острые края впиваются в пальцы, пока Инеж собирает волосы в спираль. Инеж рассматривает себя в зеркале. Она выглядит полуголой. Она выглядит, словно поднимается из омута тьмы. Она проводит пальцами по объемной, жесткой дамастовой юбке. Каз стучит в дверь. — Ты готова? Экипаж уже ждет. — Ты был прав. Оно мне не нравится. — У меня тут твои туфли и перчатки. — На мне нет чулок, — Инеж осматривает все вокруг. — Я не знаю, где мои чулки. К нему же прилагались чулки, правда? — Они были под платьем. На кровати ничего нет, и Инеж торопливо перебирает пышную юбку, пока не подцепляет пальцами два лоскута черной паутины. Она садится на край кровати, чтобы натянуть их. Черные атласные подвязки она завязывает выше колен, чуть ниже ножен для Санкты Марии и Санкты Анастасии. И опускает юбку. — Можешь войти. Каз нетерпеливо проталкивается внутрь и подходит к окну, ставя кастрюлю с воском в снег. — Вот, — он бросает ей пару черных замшевых перчаток. Они смехотворно длинные. — Это шутка? — неуверенно спрашивает Инеж. — Нет. Вытяни ноги. Я надену туфли. — Я умею завязывать шнурки, Каз. — Я же сказал, — говорит он раздраженно. — Экипаж уже ждет. Она послушно вытягивает ногу, и он наклоняется, чтобы надеть туфлю. Она жесткая, с высоким подъемом. Каз крепко завязывает шнурки на лодыжке, а Инеж тем временем натягивает перчатки. Они скрывают руки намного выше локтя, но от этого ее плечи кажутся еще более голыми. — Вторую ногу, — говорит Каз, и Инеж смотрит, как он наклоняется к ее ногам, осторожно надевает черную атласную туфлю и деловито завязывает шнурки. Он не смотрит на нее, проделывая все это, не смотрит и вставая на ноги. — Все. Давай возьмем твое пальто. Она и забыла о пальто и теперь очень благодарна за то, что оно прикрыло ее, пока они с Казом спешат на улицу. Мех такой мягкий, и так странно ощущать его голой кожей спины. Инеж кутается и прижимается к нему плотнее. Он идет впереди, и Инеж смотрит на его затылок. И образ Каза, склонившегося над бархатным платьем, пронзает ее, как нож. Она не смотрит на Каза, когда он усаживает ее в экипаж. Черная юбка из дамаста настолько велика, что ей приходится прижать ее коленями, чтобы дать ему место, залезть за ней. Они отправляются, то разгоняясь, то притормаживая на улицах города. Инеж чувствует, как текут минуты, ускользая и приближая Фасфэйдера к единственной живой Святой, которую она когда-либо встречала. — Разве мы не можем предупредить королеву? — спрашивает она. Каз не смотрит на нее, его взгляд устремлен в пол. — В планах было указано 10:30. Если она сможет просто изменить свой распорядок или взять охрану… Каз, пожалуйста! Ты знаешь, я бы доверила тебе свою жизнь, но разве мы не можем ее предупредить? И тогда он поднимает взгляд на нее. — Да, — говорит он. — Да, можем. Я передам ей сообщение в течении часа, если хочешь. — Спасибо, — облегченно выдыхает Инеж. Он снова отводит взгляд в сторону. — Но знаешь, скорее всего, они его убьют. — Тогда пусть убьют! — почти кричит Инеж. Но потом в ней просыпается совесть. — Нет. Нет, на самом деле, я этого не хочу. Каз ничего не говорит. — Каз, ты разработал план, всю эту работу для своей же выгоды, что бы избавиться от него, не убивая. — Его убийство станет международным скандалом. — Я знаю, что ты можешь подстроить это как несчастный случай, — возражает она. — Но вместо этого ты решил поступить по-другому. У тебя есть совесть, — Он открывает рот, но она перебивает его. — Может быть, совсем немного. И я знаю, что ты этим не гордишься, хотя должен бы. Но она у тебя есть. Он сидит очень тихо. Экипаж с грохотом катится по улицам. Наконец он говорит: — Мы входим внутрь. Я беру твое пальто. Ты поднимаешься в ложу. Это на бельэтаже, первая справа. Я передаю сообщение агенту и встречаюсь с тобой перед самым началом. — Так быстро? — удивляется Инеж. — Я скажу кучеру. А он передаст тому, кто доставит во дворец. Инеж не знает, почему удивляется тому, что их кучер работает на корону или что за ними пристально следят. Конечно, за ними будут следить, и, конечно, у них должны быть каналы связи. Откуда-то же Каз получает информацию. — Если ты их предупредишь, — с надеждой спрашивает Инеж, — значит нам не обязательно идти в оперу, правда? Разве так уж нужно, чтобы меня видели? Он почти улыбается, но кажется немного обиженным. — Инеж, дай моему плану шанс, ладно? — Хорошо, — говорит она. — Конечно, — потому что она ведь не хочет, чтобы Фасфэйдера убили, если этого можно избежать. Особенно если его смерть может привести к новой войне. И потому что Каз действительно хорош в своем деле. — Я тебе доверяю. Он прикрывает глаза и отворачивается. А через мгновение легкомысленно говорит: — Кто знает? Возможно, ты даже хорошо проведешь время. Говорят, это очень хорошая опера. Все в восторге от тенора.