Получить по заслугам (Serves You Right)

В окно им не выйти. Не средь бела дня, не в этой одежде. И крыша может оказаться слишком крутой, чтобы Каз вскарабкался на нее без шипов. Они не могут выйти за дверь - фьерданцы уже там. Слышен звук отмычки в замке. Каз уже бежит из спальни. Тихо и быстро он выплевывает отмычки в ладонь, а Инеж следует за ним. Замок на входной двери щелкает с зловещим удовлетворением. Каз открывает дверь в комнату прислуги и подбородком зовет Инеж войти. Она не понимает, как это им поможет. Скорее еще больше заманит в ловушку. Но у нее нет идеи получше, если не считать всего двух ножей, которые она смогла спрятать под это платье. Инеж бросается внутрь, и Каз проскальзывает за ней, бесшумно закрывая за собой дверь и опускаясь на колени у замка. Теперь Инеж понимает, почему он выбрал эту комнату — она запирается снаружи. Если фьерданцы осматривали номера в отеле, то знают: в этой комнате можно кого-то запереть, но никто не сможет запереться сам. За исключением Каза, разумеется. — Шпильку, — бормочет он. Инеж протягивает ему одну, и Каз использует ее, чтобы выкрутить винты из дверной ручки. Он ловит механизм до того, как тот выпадет, втыкает его на место с помощью штифта, используя маленький красный камень в качестве якоря, и приступает к вскрытию замка. Он как раз берет последнюю отмычку, когда входная дверь распахивается. Судя по голосам, их трое. Инеж не сомневается, что вдвоем они справятся. Да она и сама может разобраться со всеми тремя. Но куда предпочтительнее, заманить их в ловушку расставленную Казом. Подорвать авторитет и посеять среди них недоверие и раздор. Пусть лучше сделают мир чуточку безопаснее, чем испачкают своей кровью ковер. Каз молча возвращает ручку на место и закручивает винты, аккуратно прижимая пальцами их головки. Даже если их незваные гости и не знакомы с номерами, все, что они увидят, это односторонний замок. Гости тихо переговариваются по-фьердански. Каз сгорбившись стоит у двери. Его лицо осунувшееся и напряженное, пока он слушает. «Мой фьерданский вполне сносный», — так он сказал. Если они решат взломать и эту дверь, времени на то, что бы усмирить юбку и достать ножи у Инеж не будет. Она задирает дамаст, когда Каз внезапно разворачивается и яростно жестикулирует, чтобы она отошла от двери. Инеж отступает, все еще продолжая выкапывать Санкту Марию и Санкту Анастасию из-под черной ткани. Каз тоже немного подается назад, но всего на полшага. И тогда Инеж слышит это. С другой стороны двери раздается внезапное поскуливание, которое точно не может принадлежать человеку. Фьерданцы пришли с волком. У Инеж волосы встают дыбом. Она слышала рассказы Нины о том, как фьерданцы используют волков для выслеживания и боев. Что если волк их учует? Ножи длинные, а Инеж быстрая. Она сможет убить волка? Наверное, сможет. Но Каз стоит между ней и дверью. У него нет трости, его настоящей трости, а не этой деревяшки, которая ничем не лучше палки. Это тоже самое, что быть безоружным. Пространство между стеной и кроватью слишком узкое, чтобы просто обойти Каза, поэтому осторожно и бесшумно Инеж ступает на маленькую кровать. Но он выбрасывает руку в сторону, не позволяя ей пройти вперед. «В чем дело?» — спрашивает она знаками, которые они выработали еще во времена совместных ограблений. «Собака», — показывает он в ответ, и Инеж с трудом сдерживается, что бы не закатить глаза. А то она не заметила! Она кладет палец на его трость, потом на свой нож, и теперь уже Каз выглядит раздраженным. Он жестом указывает за спину. Инеж, пользуясь тем, что все еще стоит на кровати, наклоняется ближе к нему и шепчет едва слышно: — Ты не сможешь биться с помощью этого. Так же тихо, но с большей резкостью, он шепчет в ответ: — Если тебя не учуют, нам не придется с ними биться. — Думаешь, он еще сможет что-то учуять, кроме запаха ароматического масла, которое ты на меня вылил? Она видит, как напрягаются мышцы его челюсти. Его взгляд по-прежнему прикован к двери. — Пахнет иначе. Когда оно на твоей коже, — его губы почти не шевелятся. — Волк может почувствовать разницу. Он жестом показывает, чтобы она снова отступила назад, и Инеж подчиняется. «Волк. И ты, видимо, тоже», — думает она, отходя в дальний угол. Из-за страха перед фьерданцами и волком у нее против воли возникают вспышки воспоминаний о том, что она видела в этой комнате: о его лице в юбке бархатного платья. Если фьерданцы ворвутся, решает Инеж, она просто собьет Каза с ног и перешагнет через него. «Surønarjente», — слышит она, разговор фьерданцев. «Сулийка». Это единственное слово, которое она может выхватить из всего их разговора. Ну, еще «Бергстром». Значит, они достаточно хорошо знают Фасфэйдера, чтобы называть по имени. Она слышит, как они разгребают пепел, и как двое уходят в спальню. Она хлопает Каза по локтю и, стараясь не покраснеть, указывает на отверстие для звонка, через которое она подглядывала за ним. Если он подставит ей руку… Но Каз качает головой и, вместо этого, прижимает ухо к стене. Всего полчаса назад Инеж была рада позволить Уайлену защитить ее от взглядов в опере. Но она ненавидит, когда Каз вот так держит ее позади. Все, что она может видеть, это его напряженные плечи. И если они ворвутся, если у них есть оружие... — Kerchmann, — говорит один из фьерданцев, скорее всего, имея в виду Каза. Отвращение в его голосе настолько явное, что Инеж хочется хорошенько приложить его о стену. Она тоже прикладывает ухо к стене и слышит, как щелкает замок чемодана, как сопит волк, как они ворошат ее постель. — Kerchmann slikket hen, sansynlig. Degenerer. — Для Инеж это тарабарщина, кроме слова, означающего Каза. — Han er bare hens ødelagte leketøy. Skitne degenerer. Слышатся шаги по кафелю в ванной и цоканье когтей. Вот где запах будет сильнее всего. И если от нее действительно пахнет иначе, и волк сможет заметить… Инеж смотрит на Каза. Его плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Она прижимается спиной к стене. Когти покидают ванную. Мужчины тихо переговариваются между собой. Она не знает, о чем они говорят и что делает волк. Каз замер, как каменное изваяние. В гостиной слышится треск ломающейся восковой печати, и человек, который, должно быть, сломал ее, зовет двух других. — Her, se, — говорит он. И по его тону и по тому, насколько это близко к керчийскому, Инеж догадывается, что он говорит «сюда, посмотрите». Письма, написанные Казом. Те, что он запечатывал личной печатью Фасфэйдера, когда она вошла в комнату утром. Письма для нее. Для женщины, которой она притворялась. Мысли так и роятся в голове. А фьерданцы молчат. Каз написал их на фьерданском? Он сказал, что знает его вполне сносно. Но вряд ли он долго его изучал, и в Кеттердаме не так много фьерданцев, с которыми он мог бы практиковаться. И одно дело знать язык, а другое — знать его достаточно хорошо, чтобы выдать себя за конкретного человека. Эти люди знают Фасфэйдера, знают достаточно хорошо, чтобы называть его по имени. А если они не поверят? Что в этих письмах? Один из мужчин в гостиной пытается что-то сказать, но второй его обрывает. Голоса напряжены. Что, если они догадаются, что пытается сделать Каз, и предупредят Фасфэйдера. Отговорят его от приема, на котором Уайлен собирается бросить ему вызов? Что, если он просто сразу направится убивать королеву? И что, если ее с Казом поймают сейчас?.. Дверь номера открывается. Три пары ног ступают на более тонкий ковер холла. Дверь закрывается, прерывая сопение волка. Они ушли. Плечи Каза расслабляются как порвавшаяся струна. Инеж не сводит с него глаз. — Они купились, — шепчет он. — Я думаю, они купились на это. Нервы Инеж уже на пределе. Адреналин делает ее еще быстрее, чем обычно. Когда Каз тянется к замку, она прыгает на кровать, а потом приземляется между ним и дверью. Ее длинные ножи все еще в руках. — Каз, — ровно говорит она. — Почему ты согласился на эту работу? Он бросает на нее раздраженный взгляд. — А почему я вообще берусь за какую-либо работу, Инеж? — Нет. Ты сказал, двадцать миллионов влачек. Ты сказал, что это будет по шестнадцать тысяч крюге каждому. — Я же говорил тебе, при хорошем курсе выйдет двадцать одна тысяча… — Влачки вырастут? Или крюге упадут, когда Уайлена Ван Эка прелюдно выгонят из Равки, и фьерданцы решат, что он под колпаком у равкианцев? Каз не отвечает. — Ты бы никогда не взял работу за такие деньги, если только ты бы не был в полном отчаянии. И я не думаю, что ты в отчаянии, правда, Каз? Думаю, в Кеттердаме у тебя все хорошо, раз деньги и время можно тратить на земенских портних и ароматические масла. — Ну, значит, я делаю это ради Короны, — огрызается он, но она слышит надлом в его голосе. Она делает шаг вперед, а он отступает на шаг. Инеж знает, что он близок к тому, что бы сдаться. — Скажи мне, Каз, почему ты взялся за это? — еще шаг вперед, и еще шаг назад. — Скажи мне, почему ты притворился, что для этой работы тебе нужна я? Это был просто предлог, чтобы разодеть меня как куклу? — еще один шаг, но Казу уже некуда отступать, с белым как смерть лицом он загнан в угол. — Ты сделал это только для того, чтобы притвориться, что я тебе принадлежу? Тогда он делает тоже, что и любое загнанное в угол животное. Он атакует. Его рука нависает над ее головой, а трость ударяет в стену. Его настоящая трость, с тяжелой серебряной головой ворона, пробила бы штукатурку. Но эта простая деревяшка. Она резко бьет и отскакивает. Каз позволяет отдаче отбросить его руку назад к лицу, чтобы приглушить странный звук, который он издает. Он все еще прикрывает лицо, тяжело дыша. — Ты никому не принадлежишь, — говорит он в рукав. — Ты можешь идти, куда хочешь. Делай что хочешь. Но я… — Его рука опускается, голова прислоняется к стене, а лицо выражает презрение и ярость. — Я… Они нашли мой рычаг, Инеж. Вот почему я взялся за эту работу. Потому что все, что им нужно сделать, это прийти ко мне и сказать: «Как печально будет, если что-то случится с ее кораблем…», «Как жаль, если ее найдет подводный корабль…», «Как грустно, если равкианский флот сочтет ее угрозой…». Все, что им нужно сделать, это заставить меня бояться за тебя, и я, блядь, полностью у них в руках. Как гребаная марионетка! Как игрушка! Каждый раз! Двадцать миллионов влачек? Я могу заработать столько за два дня, не покидая Кеттердама. Даже из-за стола не вставая. Но достаточно просто прийти и начать угрожать тебе. И я сделаю все, что они захотят. И пойду туда, куда мне скажут. Потому что они нашли мой гребанный рычаг. Она смотрит на него пораженная. — Мне угрожали? Кто? Что ты имеешь в виду, говоря «каждый раз»? Тот прибор, для обнаружения подводных кораблей. Он послал его почти без записки, просто небрежно нацарапал купеческие сплетни о торговце оружием. «Как жаль, если ее найдет подводный корабль…» Но кто? «Как грустно, если равкианский флот сочтет ее угрозой…» Нет. Она отказывается верить… — Королева? — шепчет Инеж. — Королева сказала, что ты должен это сделать, иначе флот будет охотиться за моим кораблем? — Твоя святая никогда бы не стала разговаривать с таким грязным вором, как я. Инеж тяжело опускается на кровать. Она знает, как ловко Каз умеет уходить от ответов. Она смотрит прямо перед собой. — Она сказала, что… что она поддерживает то, что я делаю. Что Корона со мной. Каз неловко, опираясь на трость, опускается на колени в узком пространстве между кроватью и стеной. Эта комната ужасна. Просто бесчеловечна. — Наверняка, Корона тебя поддерживает. Ни одна страна не хочет, чтобы ее рабочую силу похищали для бесплатной работы в других странах. Но и королева тоже им нужна живой. — Мы ее спасли? Фьерданцы ведь купились? — Да. Я думаю, купились. Но если все же нет… Если что-то пойдет не так… — Инеж чувствует натяжение ткани и опускает взгляд. Лицо Каза сосредоточено, а голос настойчив. Но его рука запуталась в ее юбке, сжимая черный дамаст. — Инеж, если что-то пойдет не так, или если они попытаются… Если они снова будут тебе угрожать... Я могу тебя вывезти. Мы можем: Джеспер, Уайлен и я. Мы отвезем тебя назад в Кеттердам. У меня есть план. — План, — теперь все детали встают на место. Приоткрывается еще один слой. — Так вот почему здесь Джеспер, не так ли? Вовсе не ради Уайлена, а для этого, другого плана. И когда… Когда я сказала, что могу просто вылезти из ложи и пройти через заднюю дверь театра, ты сказал, что на этот счет тоже есть план. И ты имел в виду… — Мы можем уйти прямо сейчас, — говорит он, — не дожидаясь, чем все закончится. В чемодане есть наличные, — он запинается и, кажется, только сейчас понимает, что держит ее юбку. Он разжимает руку, как будто это контрабанда, с которой его поймали. — Тебе не обязательно со мной работать или… или оставаться со мной. Ничего такого. Но пока ты в Кеттердаме, я могу тебя защитить. Инеж смотрит на его мрачное, острое лицо, на эти горящие планами глаза. Он сделал все это, чтобы обезопасить ее. Ей приходится сложить руки на коленях, чтобы противостоять желанию погладить его по волосам. — Ты мне не доверяешь? — мягко спрашивает она. — Ты не доверяешь моей команде? Мы уходили от керчейского флота. Сможем уйти и от равкианского. — Я никому не могу доверять, если дело касается жизни и смерти, — говорит он, и его лицо замирает на последнем слове. Он опирается на деревянную трость и встает. — Надеюсь, фьерданцы не удрали со всем, что было в чемодане. Они могли прикарманить все кридды. — Я не уйду, — говорит Инеж. — Пока мы не узнаем, что королева в безопасности. И я вернусь на свой корабль. Не в Кеттердам. Каз останавливается, его рот сжимается в тонкую мрачную линию. — Инеж. — Ты же знаешь, что не можешь заставить меня пойти с тобой. — Это не ради меня. Мне все равно, даже если ты никогда не захочешь меня видеть… — В самом деле? Он перешагивает через ее ноги и склоняется к двери, отвинчивая ручку. — Мы и так не видимся, так что же это изменит? За исключением того, что я буду знать, что ты в безопасности. — Никто не может быть в безопасности. Его пальцы скользят по винтам. Он выпрямляется и поворачивается, глядя на нее сверху вниз. — Звучит так, словно это мои слова. Все еще думаешь, что за некоторыми людьми присматривают святые? Или то, что Санкта Зоя использует твою жизнь как инструмент, изменило твое мнение? — Все мы инструменты в руках Святых, — Инеж видит, как его челюсти сжимаются. — Это слишком, — выдавливает он. — Слишком даже для тебя. Ну, конечно. Инеж плавно поднимается на ноги, а Каз не отрывает от нее взгляда. — Почему ты мне просто не рассказал? — он отворачивается, опять уделяя все внимание винтам. Его локоть касается юбки. — Если бы ты сказал: «Инеж, равкианцы сказали, что пошлют свой флот за «Призраком», если мы не поможем им спасти жизнь королевы Зои», ты думаешь, я бы не пришла? — Он все еще возится с винтами. — Почему ты мне не сказал? Каз хлопает ладонью по дверной доске. — Потому что я не хотел… — Не хотел заботиться обо мне? Не хотел, чтобы для тебя было важно, выживу я или умру? Это то, чего она всегда боялась в самые темные моменты. Что вспышки нежности, которые он иногда проявляет, на самом деле чужды его природе. Что эта часть его души, с которой он постоянно борется. И что когда-нибудь он сможет изгнать ее полностью и действительно станет бессердечным существом, которым всегда казался. — Не хотел, чтобы ты видела меня таким! — его голос звучит так громко, что Инеж на мгновение опасается, что фьерданцы услышат и прибегут обратно. — Каким? Он не отвечает, продолжая держать руку на замке и опустив голову. Словно, таким образом он сможет ее обмануть, заставив думать, что он занят вскрытием. — Почему ты не хочешь, чтобы я видела? «Разве было бы так плохо, если бы я знала, что у тебя есть сердце? — думает она. — Если бы ты словами сказал то, что я увидела на твоем лице в зеркале в опере?» — Потому что, — его голос просто слабый, резкий скрип в горле, — я не смог бы вынести твоей чертовой жалости. — Почему, ты думаешь, я бы стала тебя жалеть? — Потому что, ты хороший человек. Ты хорошая, добрая, и это то, что ты делаешь. Тебе жаль всех слабых людей, которых ломают люди вроде меня. — Ты думаешь, что забота обо мне делает тебя слабым? Он выпрямляется. — А разве это не так? — спрашивает он с вызовом. — С тех пор, как мы прибыли в эту дурацкую страну, я только и делал, что снова и снова доказывал тебе, насколько я слаб. Инеж видит бледную красную отметину на его щеке. Его взгляд: злой, беспомощный и голодный. Они в этой комнате для прислуги, где она подсматривала за ним, и он знал, что она смотрит, и не останавливался. Он сказал, что не хочет ее жалости. Она наклоняет голову. — То, что я увидела здесь, — говорит она медленно и неторопливо, — было признаком слабости? — Очевидно, — выплевывает он. — Не часть твоей схемы? Не чем-то, что ты планировал еще в Кеттердаме? — Я… вплел это в план по факту. Она делает молчаливые, медленные полшага к нему. Складки ее черных юбок волнами обвивают его колени. — И о чем ты думал в этот момент? Его глаза мрачны. Он отворачивает голову в сторону. — Ничего такого, о чем тебе следует знать. Сейчас? Он заботится о ее чувствах сейчас? Он заставил Инеж разыгрывать ее худший позор в течение нескольких дней, и она это сделала. А теперь он щадит ее тонкую чувствительность? Она огрызается: — Что заставляет тебя думать, что я хочу твоей жалости больше, чем ты моей? Расскажи мне, о чем ты думал. — Он ничего не говорит, и в ее голосе появляется нотка насмешки. — Дело было в том платье? Или ты бы предпочел остаться наедине с моей нижней юбкой? Его лицо снова становится жестким. — Нет. — Скажи мне! Он по-прежнему не смотрит на нее. — В какой из разов? — Что ты имеешь в виду? Из его горла доносится какой-то звук, вероятно, смешок. Она видит, как краснеет его шея над туго натянутым воротничком рубашки. — Ты издавала все те звуки для меня и думала, что я не повторю? Теперь приходит ее время краснеть. В тот момент, было приятно заставить его слушать. Получить власть над ним. Хочется верить, что вся эта слабость Каза только у него в голове, а она вовсе не была жестокой и жадной до власти. Но Инеж знала, что он услышит и ей этого хотелось. — Фьерданский волк обнюхивал простыни, — говоря это, Каз внимательно за ней наблюдает. И проницательность его глаз заставляет Инеж вспомнить мысль из прошлой ночи: Каз играет в свои игры, играет с ней. — Они говорили об этом. Те разговоры, которые она не могла понять. Что именно они сказали? К горлу подкатывает тошнота от мысли о том, что огромное животное тыкалось мордой в ее белье, а его хозяева с отвращением это комментировали. Но прежде чем Каз успевает воспользоваться ее смущением, Инеж усилием воли сохраняет лицо и возвращает ему взгляд. — В первый раз. О чем таком ты думал, что по-твоему слишком деликатно для моих ушей? Ты думал о том, как трахаешь меня? Она говорит это прямо и грубо. Манера, которую она переняла у него. Каз пытается скрыть, что вздрагивает, но Инеж слишком хорошо его знает, чтобы пропустить это. — Да, — говорит он, пытаясь прикрыться насмешкой, собственной холодностью. — Да, я думал об этом. — Расскажи. Его губы кривятся. — Думаешь, сможешь меня заставить? Инеж знает, что делает Каз, чтобы заставлять людей говорить. И все настолько шито белыми нитками, что она не может удержаться, чтобы не сказать это вслух. Дело не только в том, что он не хочет ее жалости. — Ты хочешь, чтобы я причинила тебе боль. Он делает быстрый, судорожный вдох, но ничего не говорит. Инеж замахивается и замирает с поднятой рукой. Каз закрывает глаза, а потом опускается перед ней на колени и жадно цепляется руками за юбку. — Да, — шипит он. Его голос полубезумный, бешеный, яростный. — Да, я хочу этого. Я хочу, чтобы мой нежный, милосердный маленький Призрак причинил мне боль. Сделай это, Инеж! Ударь меня. Сделай мне больно. Покажи мне, что я не единственный с жестокостью в сердце. Инеж дает ему пощечину. Резкий, обжигающий удар по щеке. — Расскажи мне, о чем ты думал. Оба раза. Каз открывает рот, но не говорит. Она не хочет его бить. Или хочет? — Это твоя вина, — выдыхает она, — если в моем сердце есть жестокость. Ты ее там посеял. Каз улыбается. Он делает это так редко. — Ты дал мне ножи. Ты научил меня причинять людям боль. — Она снова дает ему пощечину, слабую, девчачью. Ее голос ломается. — Ты спас меня. Скажи мне, о чем ты думал! Я хочу знать. Он смотрит на нее снизу вверх, проводит руками в черных перчатках по черному дамасту и облизывает губы. — Я думал... Я думал о том, как раздеваю тебя. С самого начала, с самой первой пуговицы. — Инеж резко вдыхает. — Но я не остановился. И ты меня не остановила. Разрешила мне снять каждый стежок. Просто смотрела на меня в зеркало. И ждала. И позволила мне прикоснуться к тебе. Сначала в перчатках. А потом — без. Он запинается. — Я этого хотела, — шепчет Инеж. — Я хотела, чтобы ты прикоснулся ко мне. Каз стонет и прячет лицо в ее юбке. — Я думал о том, как прикасаюсь к тебе. Как целую тебя. Как трахаю. Обо всем. Просто образы. А потом я понял, что ты смотришь на меня. — Он снова поднимает на нее взгляд, и Инеж понимает то, что чувствовала с тех пор, как он впервые взглянул на нее: полное внимание Каза Бреккера интимнее, чем прикосновение рта любого другого мужчины. По ее телу пробегает дрожь. — И ты продолжала смотреть. Тогда я подумал: ей это нравится, ей нравится смотреть, как я унижаюсь. Может быть, она никогда не будет с безнравственным гадье, но ей это нравится. Нравится знать, какой я отвратительный. Инеж дышит тяжело. «Нет, — хочется ей сказать. — Нет. Я хотела знать, чего хочешь ты. Я хотела тебя. И хотела, чтобы ты тоже хотел меня в ответ». Он видит, как ее взгляд скользит по нему, по его рукам, которые все еще сжимают ее юбки. Он снимает перчатки и протягивает ей. Инеж берет их и прижимает к щеке. И Каз выдыхает так, будто его ударили в живот. Он снова хватается за дамаст, и его голые пальцы прослеживают узор. Черные атласные нити на черной ткани сплетаются в причудливые узоры под его пальцами. Прикосновение кожи перчаток к ее лицу такое мягкое. — Во второй раз, — говорит Каз хриплым голосом, — я не хотел этого делать. Но я не смог сдержаться. И я думал о тебе в моем кабинете в Клепке. Ты сидела на моем столе в бархатном платье, полностью расстегнутом и наполовину упавшем с плеч. И ты спросила меня, хорошо ли я себя вел, а я ответил, что да. И тогда ты ударила меня и назвала лжецом. Ты сказала, что если бы я был хорошим, то позволила бы мне засунуть голову тебе между ног. Но раз я не был хорошим, а ты все равно хочешь получить удовольствие, тебе придется использовать для этого мою трость вместо меня. А я должен буду подержать ее для тебя. И я был так зол... — Он снова смотрит на нее, его зубы оскалены, но глаза умоляющие. — Я был так зол. Я хотел… Но ты поставила свою маленькую ножку мне на лицо и оттолкнула меня. А потом снова ударила и заставила держать трость. Инеж! Черт возьми, Инеж! Просто ударь меня снова. Пожалуйста. Он поворачивает к ней лицо, и Инеж делает, как он просит: бьет его по лицу его же перчаткой изо всей силы. Каз стонет и смотрит на нее с отвисшей челюстью и пьяными, горящими глазами. — Ты так хорошо выглядишь, — говорит он, и голос его звучит таким довольным. Таким самодовольный. — И так хорошо пахнешь. Я знал, что тебе подойдет этот запах. У них у всех такие причудливые земенские имена. Этот называется «Divai». Это означает «вино». «Ликер». — Он вдыхает, запрокидывая голову еще дальше. — «Алкоголь». — Что ты имел ввиду «подержать трость для меня»? — требует Инеж. Он поднимает деревянную трость, засовывает ее подмышку, цепляя рукоять за плечо, и трость вытягивается перед ним. Медленно, он запускает руки в юбки и тянет вниз. Масса дамаста и атласа сбивается в кучу. Инеж опускается все ниже и ниже, пока не чувствует сквозь мягкую ткань твердую линию трости. Каз чуть сдвигается, чтобы приспособиться к ней. Она почти у него на коленях, но трость удерживает ее прямо над ним. Каз крепче скручивает в руке ткань юбки и тянет совсем чуть-чуть вверх-вниз. Ровно настолько, чтобы намекнуть ей на движение. — Ох! — ее голос тонкий и испуганный, даже для ее собственных ушей. — Ох. — Инеж, — говорит он неуверенно. Его челюсть сжата, на лбу бисеринки пота. — Я хочу… Я не могу прикоснуться к тебе. Но я хочу заставить тебя… Как думали фьерданцы. Они думали, что ты использовала меня, чтобы получить удовольствие. Он снова чуть тянет ее, заставляет раскачиваться и тереться о твердость трости под всей этой мягкой тканью. — Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. — Я не могу, — шепчет он. Его голос заглушает стыд. — Даже не попробуешь? — умоляет она, и Каз смотрит на нее так, словно наполовину ослеп, и тяжело сглатывает. — Сделай мне больно, — говорит он. — Дорогая, милая Инеж. Мевроутье. Сделай мне больно, и я попытаюсь. Инеж видит в его глазах, как сильно он этого хочет. Она отводит руку и снова дает ему пощечину перчаткой прямо по его умному рту. Его пальцы тянутся к ней, но колеблются. — Я собираюсь дернуть тебя за волосы, — говорит она, и Каз задыхается и вздрагивает. Инеж погружает пальцы в его волосы и оттягивает голову назад, обнажая беззащитное горло. Склоняется над ним. Его тело выгибается, напряженно и отчаянно. Трость содрогается в такт его телу. Инеж покачивает бедрами. А потом его руки оказываются на ее теле. Он шумно и болезненно выдыхает, когда его руки смыкаются вокруг ее талии. Длинные пальцы скользят по ней, пробегаясь по костяшкам лифа и жесткой черной ткани. Он гладит ее грудь через платье, сначала с благоговением, а затем с отчаянием. Цепочки с ее плеч соскальзывают, обвивая руки. Они теплые от ее разгоряченного тела. Инеж чувствует, как его пальцы неуверенно задерживаются на маленьких красных камнях на краю корсажа. Она накручивает его волосы на пальцы и тянет сильнее. Это похоже на разряд. На ведро холодной воды, вылитое на спящего. Но при этом это приятно. Инеж стонет и наклоняется вперед. Ее локти упираются ему в плечи. Она пытается продолжать тянуть, поддерживать необходимый ему уровень боли. Она пытается запомнить чувство его голых рук на своих обнаженных плечах, его большого пальца ласкающего ее ключицу. Он неразборчиво вздыхает и шепчет ее имя. Кожа его рук мягкая, но хватка такая сильная. Он чувствует ритм, в котором она раскачивается, и подстраивает под него все ее тело. Ее волосы выскальзывают из шпилек, и он одним пальцем откидывает их ей за спину. Когда он целует ее шею в то же место, что и в прошлый раз, она не может сдержать стон, и чувствует, как его тело напрягается еще сильнее. Ей отчаянно хочется, чтобы между ног была его настоящая трость: черная с серебром. Та, что практически является продолжением его тела. Но Каз не позволяет ей надолго задержаться на этой мысли. Он держит ее так крепко, что почти причиняет боль, и раскачается вместе с ней. — Мое имя, — хрипло произносит он, и его резкий голос звучит совсем по-другому, когда его горячее дыхание касается ее кожи. — Ты должна произнести мое имя, когда кончишь. Ждать уже недолго. Ее белье мокрое и скользкое. Она хнычет и сильнее сжимает руки в его мягких темных волосах. — Ты должна, — рычит он ей в ухо, заставляя ее раскачиваться еще сильнее. — Черт! Ох. Инеж! Сделай это. И она делает, как он просит. На его коленях, прижатая к трости, в его сильных руках. — Каз, — выдыхает она, извиваясь в его объятиях, и ее голова откидывается назад. И всего на мгновение, пока она все еще дрожит, он поднимается, крепко прижимает ее к себе и прижимается ртом к ее губам. И она чувствует судорожный рывок его тела прижатого к ней. Затем его руки скользят от ее спины к талии, к юбке, и он падает назад, отпуская ее, но все еще цепляясь за платье. Инеж ложится рядом на спину, и он немного ослабляет хватку, со вздохом позволяя ткани течь сквозь пальцы. Они оба лежат какое-то время в тесной комнатке, не соприкасаясь кожей, но все еще переплетенные телами. Она слышит его дыхание длинное, медленное, глубокое. Спустя какое-то время он говорит: — Я не планировал это делать. Инеж опускает голову на пол, не совсем понимая, что он имеет в виду, но не готовая спрашивать. — Я действительно собирался отнести его в прачечную. — Но ты передумал. — Оно было теплым. Я чувствовал это даже через перчатки. Я касался его руками в Кеттердаме, но оно не было теплым. И я взял его в свою комнату, чтобы дотронуться до него без перчаток. И потом… Он не заканчивает предложение. Инеж снова думает о том, что видела. У нее много вопросов, но она говорит только: — Ты потратил много времени на эти платья. — Достаточно. Она чувствует легчайшее движение юбки на своих ногах, пока он играет с тканью. — Джеспер говорил, что было еще золотое платье. — Да, — говорит он. — Шелковое. Мокрый шелк темно-золотистого цвета с льдисто-голубыми ленточками. V-образный вырез, полурукава. Фьерданские цвета. Слишком очевидно. Не вписывалось ни в одну историю. Глупо с моей стороны. Тон его голоса ее успокаивает. Это тот самый тон, который он использует, когда побеждает: более открытый, расслабленный. Он действительно верит, что его план сработал. Что королева в безопасности, а Фасфэйдер растоптан. «Погибель найдет любого, кто противостоит святым», — думает Инеж. — «Ох, Каз, мы все инструменты в их руках. И ты самый острый из всех». — Но Джеспер сказал, что ты бы прелестно в нем смотрелась. Не сомневаюсь. Не хуже, чем в оранжевом или в этом. — Джеспер сказал, ты хотел, чтобы шпинели выглядели как брызги крови. — Они должны знать, кто ты есть, даже если бы это только отложилось в глубине их сознания. Она не должна так расцветать от темной гордости в его голосе. Не должна испытывать теплого удовольствия от того, чтобы прослыть убийцей, тенью, отмеченной кровью. Но именно это она и делает. Ох, она совсем пропала. Но она знает это уже очень давно. Может быть, поэтому она, наконец, спрашивает: — Если я причиню тебе больше боли, ты прикоснешься ко мне больше? Ты смог бы... лизнуть меня? Он ведь говорил, что хочет, разве нет? «Если бы я был хорошим, то позволила бы мне засунуть голову тебе между ног». Его дыхание ускоряется, но Инеж не знает, желание это или волнение. — Ты смог бы трахнуть меня? — Я не знаю. Да. Я не знаю. Я не знаю, — его голос напряжен, и Инеж жалеет, что прогнала его более раскованную и открытую версию. Но она и раньше слышала эту жесткость в его голосе. — Не знаю, зачем тебе это. Я не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе, если ты думаешь, что от этого бывает кровь. А сама Инеж понимает? Разве она хоть когда-нибудь поминала такого рода желания? — Тебе нравится, когда я причиняю тебе боль, — напоминает она. Он замолкает на мгновение. — Это как… это как колокол в моей голове. Когда ты даешь мне пощечину, когда ты делаешь мне больно, все становится на свои места и он заглушается. Он все еще громкий, но становится чуть тише. Я не знаю, как это объяснить. — Его голос низкий. Дамаст шуршит под его пальцам. — И это ты, и я не чувствую… я чувствую, что я не одинок. Лежать вот так: в узком пространстве между кроватью и стеной в крошечной комнате, не очень удобно. Но это кажется правильным. Есть люди, которые в первый раз целуются и доставляют друг другу удовольствие в удобных кроватях, в уютных беседках, в затененных камином углах. Но они не такие. — Но я не думаю, что с тобой все также, — говорит Каз. — Я не думаю, что это то, чего хочешь ты, не так ли? Как-то раз Нина сказала: «Это не должно быть больно, милая». И Инеж не очень-то ей поверила. Но потом она добавила: «...или иногда может быть и больно, но не так, как когда тебя ранят. Больно, но все равно приятно». И в это Инеж уже было проще поверить. Она садится и смотрит на Каза, пока он все еще на полу. Ее юбка лежит на нем, а его темные, пожирающие глаза смотрят на нее снизу вверх. — Я не знаю почему, — просто говорит она. — Я не могу объяснить. Я просто хочу. Я просто смотрю на тебя и чувствую это в своем теле. В своем сердце. В своей крови. Я хочу тебя. Он ничего не говорит. Просто смотрит на нее. Его внимание ощущается, как ласка. Его взгляд долгий и медленный, сокровенный и жадный. Она возвращает ему свой взгляд: тихий, понимающий и такой же жаждущий. — Дай мне руку, — говорит он. Она протягивает руку, и он очень осторожно берет ее в свою. — Я знаю, Инеж. Я знаю, что ты имеешь в виду. И потом он отпускает ее. *** Назад они выбираются совсем по-другому. С наступлением ночи в карете едут к полю, где их ждет летающий корабль. Почти все время они молчат. Но один раз Каз спрашивает: — Ты уверена? — Да. Она действительно уверена. Там, в море, ее оберегают святые. Она это чувствует. Она не будет прятаться в Кеттердаме, какие бы земные силы ни восстали против нее. Каз даже не кивает. Но когда подъезжает карета с лавровым венком Ван Эка и из нее вываливаются смеющиеся и полные задора Джеспер и Уайлен, Инеж не упускает ни приподнятой брови Джеспера, ни ответного покачивания головы Каза, ни чуть сжатых губ, с которыми Джеспер ответил на рукопожатие. Уайлен целует ее в обе щеки и снова обнимает за талию, и Инеж опять также легко расслабляется в его дружеском тепле. Но так сложно не оглядываться на Каза, хотя она знает, что его лицо будет неподвижным, как камень. — Вот это был прием, — говорит Уайлен, его щеки пылают. — Все были в ужасе! Дуэли запрещены, я не знаю, десять лет? — Восемь, — отзывается Каз. — Но вы не представляете, сколько народу по ним скучает! Генерал Поланский дал мне уйму советов на это счет, прежде чем явилась королевская гвардия. Я почти жалею, что так и не попал на дуэль. — Не правда! — смеется Джеспер. — Ладно, — соглашается Уайлен. Его улыбка сладка и ослепительна. — Я не жалею. — А королева? — с тревогой спрашивает Инеж. — Санкта Зоя? — Была цела, невредима и как всегда не в духе, когда мы видели ее в последний раз, — говорит Джеспер. — А Фасфэйдера увела гвардия, как и Уайлена. Инеж закрывает глаза и благодарит святых, которые присматривают за ними с неба. А открыв их, поворачивается к Казу. — Спасибо. Ты это сделал. Ты спас ее. Он так много сделал для нее за эти годы, но, кажется, до сих пор не знает как себя вести, когда она благодарит. Он делает полуоборот, указывая на ожидающий их корабль, и поднимает чемодан. Инеж больше не обременяет его своей благодарностью. Высокий меховой воротник пальто согревает ей шею, пока они вчетвером идут по взлетному полю. Джеспер и Уайлен, кажется, не заметили, что ее юбки помяты, а на Казе не тот костюм, что был опере. Уже в воздухе все мужчины чинно отворачиваются, пока она расстегивает черный панцирь с золотыми цепями и сверкающими камнями и стягивает широкую черную юбку. Инеж достает свою старую одежду из-под подкладки чемодана и осторожно пристегивает на место каждый нож. — Оставишь платья себе? — спрашивает Джеспер, когда она присоединяется к ним. — Я бы оставил. Удивишь свою команду однажды за обедом. Инеж смеется. — Меня сдует за борт. Такая юбка сама по себе как парус. — Ну, это тоже хорошее решение. А то не хотелось бы лишать Каза первых вещей из его весенней коллекции. Ты собираешься выкупить модный дом Ван Ваарда или откроешь свой собственный? В любом случае, я жду, что газеты о моде станут необычайно захватывающим чтением. — Каз не выглядит особо довольным. Но Джеспер продолжает: — О, да ладно! Это единственный раз, когда я вижу тебя без твоей костедробильной трости, и ты думаешь, что я дам тебе спуск? Каменное выражение лица Каза не меняется. Он резко поворачивает набалдашник деревянной трости и тянет его вверх. В тусклом свете воздушного корабля всего на мгновение вспыхивает острие стали, прежде чем Каз прячет его назад и проворачивает в исходное положение. — Ой! — восклицает Уайлен, выглядя восхищенным, а Джеспер с полминуты смотрит с открытым ртом, прежде чем разразиться смехом. Инеж тоже смотрит пораженно. Значит, у двери между ней и фьерданским волком он стоял не просто с палкой. Каз молчит, пока Джеспер пытается выклянчить у Уайлена поцелуй, а Инеж выуживает подробности о королеве из их сумбурного, восторженного рассказа о приеме. Единственный раз, когда Каз заговаривает, это при описании того, как Фасфэйдера уводят. — Экипаж, приехавший за ним. Знак волка был золотым? Или белым? Уайлен хмурится, но Джеспер отвечает: — Белый. Кажется из слоновой кости. — Хорошо, — говорит Каз. — Отважные агенты Эттерренинга сказали, что подождут своего коллегу. Рад знать, что они сдержали слово. Уайлен, уже начавший подходить к пилотам корабля и огромной приборной доске, останавливается. — Ты их подслушал? Каз только кивает. — И ты уверен, что они поверили во все это? Печать, послание, любовные письма и все такое? Каз снова кивает. — Я не знала, что ты так хорошо владеешь фьерданским, — говорит Инеж, — чтобы выдавать себя за одного из них. Когда Каз позволил им войти в гостиную, писем уже не было. Вероятно, их забрали как доказательство вины Фасфэйдера. — Я и не владею. Я написал их на равкианском. Фасфэйдер солдат, но не грамотей. Равкианский у него как у школьника. Тот же уровень, что и у меня. С тех пор, как в прошлом году кто-то очень снисходительно прислал мне равкианский букварь в посылке с фьерданским почтовым штемпелем. Инеж представляет как Каз, чей зазубренный керчейский почерк она узнала бы где угодно, сидит за своим столом и тщательно выводит карандашом изгибы равкианских букв. Она старается не улыбнуться. Потом она думает о том, как он, писал письма. И образ его сидящего в одиночестве у камина в гостиной с пером, в мятой одежде, засученными рукавами и растрепанными волосами, пока она спит в соседней комнате, вызывает совсем другое чувство. Она задумывается, что же в этих письмах сделало фьерданцев такими каменно-молчаливыми, пока они их читали. Но их забрали, так что она никогда не узнает, что же в них было. Хочется незаметно подкрасться к Казу и спросить об этом. Но Джеспер театрально жалуется, что спустя столько лет узнал, что его возлюбленный женат, а Уайлен жестами требует его заткнуться и пытается заставить второго пилота сказать все, что тот знает о механизмах корабля. Так что Инеж просто смотрит на Каза и строит догадки. Каз тоже смотрит на нее. Предполагается, что воздушный корабль спустит только Инеж в Ос Керво, а потом отправится в Кеттердам. Но после того, как Уайлен обнимает ее на прощание, а Джеспер целует в обе щеки, Каз спускается вместе с ней. — У меня есть дела, — все, что он говорит Джесперу и Уайлену, а они только улыбаются в ответ. — Провожу тебя до корабля, если не возражаешь. Инеж качает головой. Уже очень поздно и на улицах города темно, но он-то знает, что ей нечего бояться. Они идут самым прямым путем к докам, но она чувствует, как они стараются держаться в тени. Это просто привычка. Просто они такие. Спустя некоторое время Каз опускает руку в карман и что-то достает. — Возможно, тебе не нужны платья, но я подумал, что это тебе может понравиться. Это золотая цепочка с булавкой для носа в форме розы. Она блестит в его черной протянутой к ней руке. — Я не могу ее надеть… — Ты все еще можешь. Знаю, ты не хотела, чтобы это сделал я. Но ты можешь проколоть нос, если захочешь. Разве нет? Может, она и могла бы. Могла бы встретиться с родителями, когда их маршрут будет проходить недалеко от берега, и попросить маму. Она представляет, как золотая цепочка касается ее щеки в такт ходьбе. Это заманчивое предложение, и Каз это видит. — Я могу выслать тебе тот шелковый костюм, зеленый с золотым. И вуаль. Если хочешь. — Да, хочу. И когда она это наденет? Никогда. Такая одежда не годятся для драк или плавания на корабле, или спора из-за солонины в доках. Но она хочет ей владеть. — Их действительно послала Санкта Зоя? — Санкта Зоя, — говорит он с самой язвительной иронией, на какую только способен, — действительно их послала. — Я понял, что поступил глупо с золотым платьем, а времени, чтобы заказать новое, не было. Я отправил письмо с просьбой найти замену. И она прислала. Не знаю, занималась ли она этим вообще. Может, просто кому-то приказала. Инеж улыбается. — Как приказала тебе, защитить ее и предотвратить войну с Фьердой? Его челюсть сжата. — Да. Вроде того. Инеж протягивает руку и позволяет ему опустить в нее золотую цепочку. Спустя еще несколько шагов он говорит: — Ты все еще можешь… Еще не поздно вернуться в Кеттердам. — Я вернусь туда на своих условиях. — Я же говорил, тебе не придется работать на меня или со мной. Можем даже не видиться, если не захочешь. — Но ты будешь присматривать за мной? — Ты собираешься ответить, что святые присматривают за тобой в море. Но мои методы немного более прямолинейны и заслуживают значительно больше доверия. Они подходят к пристани. Инеж слышит шелест волн о дерево. Она вглядывается и видит мачту «Призрака» именно там, где она его и оставила, и ее сердце замирает. — Значит, ты навестишь родителей? — спрашивает Каз. — Вы часто видитесь? — Иногда. У ее родителей своя жизнь, и ей больше нет в ней места, какую бы одежду она не носила. Но они ее семья. Она не может без них. — Если бы я… Я знаю, что не особенно нравлюсь твоим родителям, Инеж. — Я бы так не сказала, — возражает она. — Они просто… не знают, как к тебе относиться, вот и все. Но они очень благодарны за то, что ты выкупил мой контракт. — Но они хотят знать, почему я заставил тебя работать на себя, — возражает он, — вместо того, чтобы просто помочь сбежать? Инеж знает, что он не мог понять слов разговора, который шел шепотом и на сулийском. Но, по-видимому, суть была достаточно ясна. — Я объяснила. Они не думали, что ты такой плохой. Он ничего не говорит, но Инеж знает, что он, должно быть, видел их лица, слышал испуганный голос ее матери: «У него игорный дом? Он заставил тебя… раздавать карты? Для игроков, в игорном притоне?», голос ее отца, тяжелый, но утешающий: «Есть вещи и похуже, которые она могла бы делать», и ее собственное неловкое молчание. «Я не раздавала карты, мама». Оба смотрят на нее. «Но он забрал меня из худшего. Намного худшего. Он спас меня. Я… До того, как он выкупил мой контракт, я…» Они, конечно, поняли. Это было очевидно. Самый худший кошмар. Родители плакали и снова обнимали ее, заставляя переживать стыд, боль и счастье. А Каз стоял и смотрел. Не такой уж и плохой. Не самое худшее, что случилось с ней в Кеттердаме. — Ты не не нравишься им. Он нарушил по крайней мере два сулийских табу во время разговора с ними, потому что Инеж не пришло в голову его предупредить. Но в любом случае они не ожидали, что он будет знать их обычаи. И он был по-своему уважителен. Они это видели. Он нашел способ послать за ними, а, значит, знал, насколько важны для нее родители. Они это оценили. И они были очень впечетлены «Призраком» и тем, что он подарил ей корабль для охоты на работорговцев. Хотя и явно подозревали, что у него были скрытые мотивы. — Разве я не безнравственный гадье? — Не для меня. А значит и не для них. — Они бы вернули мне вино и монету, — сухо говорит Каз. Инеж останавливается, уставившись на него. Он не перестает идти. — Хотя ты же говорила, сначала девушка должна согласиться. Так что до этого и не дошло бы. Инеж могла бы догнать его, но она предпочитает оставаться на месте, и через мгновение он тоже останавливается. Между ними десять, может двенадцать шагов. Скоро рассвет, но небо только-только начинает сереть, и в доках еще очень мало рабочих. — Сначала им нужно бы было об этом поговорить, — говорит Инеж, а затем поправляется: — Нам сначала нужно бы было об этом поговорить. — Я не знаю, как об этом говорят, — Каз смотрит на землю. Его голос такой тихий, что Инеж едва слышит его из-за шума моря. — Единственным нарушением в брачном контракте моих родителей была смерть. Он так говорил иногда по ночам, когда бывал особенно пьян. Он говорил это снова и снова. Что он простил бы ей что угодно. Кроме смерти. Что она и сделала. Инеж так мало знает о нем. И кто бы мог представить Каза Бреккера, монстра, правящего Бочкой, сиротой? Но это то, что он есть. Инеж делает несколько шагов к нему. — Ты когда-нибудь кого-нибудь за что-нибудь прощал, Каз? Он искоса смотрит , как она сокращает расстояние между ними. — Я обычно сам полагаюсь на прощение других. Возможно, я похож на мать. — Его голос становится жестче: — И я не прощу тебя, Инеж. Если ты умрешь. — Думаешь, я прощу тебя? — Инеж возмущена. — Если тебя застрелят во время очередной работы, или тебя зарежут Портовые Лезвия, или повесит стража? Он снова начинает идти. — Я не умру. И я смогу защитить тебя в Кеттердаме. — Можешь попробовать, — говорит Инеж. Их ноги стучат по дереву причала. Она видит дежурного на палубе «Призрака», но не узнает, кто это. — Но никто никогда не находится в безопасности. — Если бы ты была ближе... Этому спору нет конца и края. Ни один из них не может выиграть, но и не собирается уступать. Инеж на мгновение задается вопросом, не женаты ли они уже? — Я бы чувствовал себя лучше, если бы ты была рядом, — кисло заканчивает Каз. Это почти что «мне нравится, когда ты рядом». Очень близко к тому. — Мы поговорим об этом, — решительно отвечает Инеж. Она имеет ввиду не только свой приезд в Кеттердам, и он это знает. — Ты должен научиться разговаривать об этом. Ты умный, ты сможешь. Может быть, ты напишешь мне письмо? На равкианском, если так будет проще. — Те письма, которые они видели, не были настоящими, Инеж. Они не сказали ничего, что я действительно имел в виду. Я просто использовал слова из книги. — Доброе утро, капитан Гафа и мистер Бреккер! — раздается голос. Голос ей знаком: керчийский с говором, как у торговца. Но Инеж не узнает человека, который обращается к ним, спрыгивая с палубы «Призрака». Он рыжеволос, с острым лицом и широкой улыбкой, машет им рукой, пока они приближаются. — Рад знать, что ваша миссия увенчалась успехом. Надеюсь, вы не беспокоились о своем корабле, капитан? Уверяю вас, я позаботился о вашей крошке, пока вас не было. — Штурмхонд, — жестко констатирует Каз. — Штурмхонд! — восклицает Инеж. Вот откуда она его знает — с аукциона Кювея. — Ты оставил Штурмхонда присматривать за моим кораблем? — спрашивает она у Каза. Каз ничего не отвечает. А капер улыбается. — Говорят, вы хорошо поработали, мистер Бреккер. Я восхищен. Видимо, он занимает высокий пост в равкианской разведке, раз услышал новости с той же скоростью, что они прибыли сюда на воздушном корабле. — Как вам ваша новая трость? — Она неправильной длины, — ледяным тоном говорит Каз. — И какого хрена я буду делать с гребаным мечом? Думаешь, я умею фехтовать? Я убийца, а не мушкетер. — Мои извинения, мистер Бреккер. Я могу ее забрать… — Нет, — отчеканивает Каз. — Я ее оставлю. Штурмхонд пожимает плечами. — Как пожелаете. Я очень горд этим механизмом. Каз по-прежнему напряжен. — Помни об обещании, — говорит он. — Я не имею дел с теми, кто не может заплатить. — Ваша оплата будет ждать вас в Кеттердаме. Доля капитана Гафы уже на борту. Что касается остальной части моего обещания — я поклялся своей королевой и своей страной. — Какое обещание? — спрашивает Инеж у Каза. «Твоя святая никогда бы не стала разговаривать с таким грязным вором, как я», - сказал Каз. А значит, он имел дело с посредником. Штурмхонд тоже переводит взгляд на Каза. — Думаю, что мой компаньон бы предпочел, чтобы условия нашего соглашения оставались конфиденциальными. — Я бы предпочел, — выплевывает Каз, — не быть твоим компаньоном. Улыбка Штурмхонда гаснет, но он не собирается уступать Казу ни на дюйм. Его голос стальной: — Вы сделали это ради своей девушки, мистер Бреккер. А я сделал то, что сделал, ради своей. Еще одна часть головоломки встает на место в голове Инеж. Его девушка. Этот голос! Штурмхонд кланяется: — А теперь, если вы меня извините… Он выглядит весьма удивленным, когда выпрямляется и обнаруживает Санкту Алину у своего горла. — Я должна испытывать больше уважение к человеку, которого любит святая, — говорит Инеж. — А вы должны знать, что если бы сообщили мне о необходимости этой миссии, я бы пошла за вами в ту же минуту. Но, полагаю, вы решили действовать иначе. Но если вы когда-нибудь снова будете использовать меня или мою команду для угроз Казу Бреккеру, это закончится для вас печально. Глаза принца-консорта сужаются, но затем его губы расплываются в улыбке. — Понял, капитан Гафа. А Каз похож на человека, который увидел чудо. *** Когда капер, муж королевы Зои, уходит, Каз снова спрашивает: — Ты не вернешься в Кеттердам? — Напиши мне письмо. То, в котором ты действительно расскажешь, что имеешь в виду. Тогда посмотрим. — Если бы в тех письмах было то, что я имел в виду, я бы не позволил фьерданцам их прочитать. — А то, которое ты бросил в огонь? То, от которого нашли только пепел? Каз не отвечает. — Напиши еще раз, Каз. — Она ступает на трап. «Призрак» ждет ее. — Напиши и пришли мне. Скажи мне, чего ты хочешь. И я скажу тебе, кого взять с собой, если ты решишь навестить моих родителей. — Она оглядывается на него. Она опять уходит, а он ее отпускает. — И помни: если ты умрешь, я тебя не прощу. Так что береги себя. Для меня. Он кланяется ей с пирса: — <Ваш покорный слуга навечно>, мевроутье.