I. Меж небом и землей лишь я один достойный

      — Ну что, какие новости? — Ран расплылся в ленивой улыбке, открывая дверь перед приехавшей в гости сестрой.       — Заехала к Дракену с Эмой, — она скинула рюкзак на пол в коридоре и устало поплыла в гостиную. — Говорят, Майки за эти семь месяцев успел распустить «Тосву», пересраться со всеми и переехать в Канто, — она обошла диван и обняла Риндо со спины, потом перелезла через спинку дивана и легла головой ему на правое колено, пялясь в потолок.       — Не знал, что малыш Майки уже такой взрослый, чтобы ругаться, — ехидничает Ран, поправляя назад длинные волосы и грузно садясь на диван по левую сторону от Риндо.       — Коко сказал, что Майки сильно изменился, — достаточно серьезно произнес младший Хайтани, поправив очки и продолжив осторожно гладить сестру по голове.       Хайтани-старший заметно нахмурился, поглядывая на этот жест. Номинально он признал сестру, но зачерствевшее за столько лет и покрытое толстым бронированным скелетом сердце продолжало чему-то сопротивляться. То ли это непривычное ощущение новой ответственности за кого-то, кроме младшего брата, то ли чувство собственности и нежелание делить его с кем-то еще — потому что в силу почти равного возраста Риндо и Цубаки спелись о чем-то своем только им ведомом и постоянно созванивались, пока братья были в тюрьме, болтали и придумывали какие-то свои шутки, понятные только им.       — Тц, молодежь… — тихо прошипел старший брат, подкурил самокрутку и деловито закинул ноги на стол, показывая этим жестом, кто тут Глава Дома Хайтани.                                   

***

      Коконой притащил в гостиную небольшую коробку с книгами: «Я полгода разгребал хлам на чердаке и перелистывал каждую книгу. Вот эти показались мне самыми любопытными экземплярами», — он поочередно доставал из коробки книги и выкладывал их на стол перед трио Хайтани, как на выставке.       — Мы что тут, блять, открываем клуб библиотекарей? — шипит лохматый Ран.       — Своеобразная подборка… — Риндо заинтересованно рассматривает обложки книг, — «Заводной апельсин», «Цветы для Элджернона», «Казино», «Бильярд в половине десятого», «Кошмары аиста марабу», «Фауст»… Я даже читал парочку, — деловито поправил очки.       — «Я дязе цитял пярачку…» — передразнил Ран и кинул в голову брата маленькую подушку от дивана. — А ты где научился-то, блять? — ехидничает старший.       — С-сука-а… — Риндо медленно обернулся на брата с таким ледяным взглядом, что казалось, очки сейчас покроются инеем и треснут от напряжения.       — Да шучу я, че ты сразу, — Ран обнял младшего за шею, с силой прижал к груди, звонко чмокнул в макушку и взъерошил его светлые с голубыми прядями волосы. Риндо поморщился, но слегка улыбнулся.       — В каждой книге обведены слова «он» и «один»… — Коко задумчиво опустился на пол возле стола и сел в позе лотоса.       — Кому-то было очень одиноко? — лениво ухмыльнулся Ран.       — Тут много фраз выделено… — Риндо нахмурился, глядя на страницы «Заводного апельсина»:       »…грязь на штанине растет, растет, бллин, пухнет, вот уже весь мир, zaraza, заслонила, и тут ты готов уже идти прямо к богу в рай. А возвратишься оттуда раскисшим, хныкающим, morder перекошен — уу-ху-ху-хуууу. Нормально в общем-то, но трусовато как-то. Не для того мы на белый свет попали, чтобы общаться с богом. Такое может все силы из парня высосать, все до капли» — Риндо зачитал отрывок и уставился в ожидании комментариев на Коко и Цубаки, которые провели месяц за чтениями личных дневников Сата.       — Сат писал о том, что этот их Хиякки Яко появлялся на собраниях раз в год… — Коко задумчиво приложил руку к подбородку. — На одном из таких собраний он провозгласил себя местным божеством, мол никто не имеет права ему противиться. На этом же собрании он грохнул одного из членов банды за неподчинение… — Коко перевел взгляд на книгу. — Возможно дядя имел в виду что-то подобное или боялся его, но не мог сказать.       — Тут еще есть, — Риндо зачитал второй отрывок:       «Но я предупреждаю тебя, Алекс, малыш, как добрый друг тебя предупреждаю, как единственный в этом подлом и гнилом районе человек, который хочет спасти тебя от тебя самого», — Риндо снова поднял вопросительный взгляд, на что Коко только задумчиво повторил шепотом, глядя куда-то в пол, хмуря тонкие кошачьи брови: «Спасти тебя от тебя самого…»       — Так, понятно… А что скажете на это: «И я выдал ему вроде как низкий поклон, улыбаясь, как bezumni, но при этом лихорадочно соображая», тут рядом дата подписана еще, — Риндо тыкнул пальцем на заметку и протянул Цубаки книгу.       — 15 августа… День, когда Маамон впервые встретился с Хиякки, а потом попросил Сата не доверять отцу, — отчеканила девушка, но спустя секунд пять, пока брат продолжал листать книгу, ее зрачки резко сузились. — Он что-то увидел в ту ночь.       — «Не sdohnet, — сказал я, — Sdohnutt можно только один раз. А Тём sdoh еще до рождения», тут имя зачеркнуто, а внизу подписано «Химицу», — нахмурился Риндо, внимательно разглядывая буквы.       — Ой, ебал я ваши ребусы, — Ран взъерошил волосы и, рывком поднявшись с дивана, потопал на кухню.       — Химицу — это Хиякки, — Коко поднялся с пола и пересел на освободившееся место.       — »…никаким так называемым друзьям я уже не верил», и рядом та же самая дата, смотрите, — Риндо вытянул перед собой книгу, чтобы сидящие по бокам Цубаки и Коко тоже могли это разглядеть.       — «Каждый убивает то, что любит, как сказал один поэт, сидевший в тюрьме», и еще одна дата, — Риндо сначала нахмурился, разглядывая цифры, а потом остолбенел, когда понял, что они означали. Сорвавшись с дивана, он побежал на кухню к старшему брату и, видимо, показал ему дату, потому что после этого послышался крепкий удар кулака в дверцу шкафа: «ЕБАЛ Я ВАШИ РЕБУСЫ», — кипит Ран.       Братья вернулись в гостиную. Ран недовольно посмотрел на Коко и продавил сквозь зубы: «Встал — место проебал, я понял», громко поставил на стол чистую пепельницу и рухнул на пол: «В этот день застрелили нашу мать», — пробурчал Ран через бергамотовую самокрутку, пытаясь ее подкурить. В комнате повис дым и напряженное молчание. Через минуту Риндо продолжил зачитывать следующий отрывок:       «Должно быть, уже немного осталось. Уж теперь-то срок, наверное, совсем близок. Я уже настрадался так, что больше страдать просто не способен».       — Эм… Думаешь, он знал, что его убьют? — Коко немного наклонился, чтобы посмотреть на Цубаки через Риндо.       — Мне кажется, Господин Сат на это и намекал, — она пожала плечами.       — Так он тебе «Господи-ин», — ехидничает Ран, сбрасывая пепел.       — Отвали, — она подтолкнула брата ногой.       — Вот еще момент интересный, — продолжил Риндо, не обращая на них внимание: »…мне стало ясно: надо skorennko менять свое отношение к этой skotine», и рядом подписано «Роццу».       — Пф, я так о нем подумал, еще когда родился, — шипит Ран про отца.       — «Мне только бы стать вновь нормальным, здоровым, каким я был раньше, — чтобы в zhizni была радость, чтоб были настоящие друзья, а не такие, которые называют себя друзьями, а сами в душе предатели», окей, это можно не комментировать, — вскинул брови Риндо, перелистывая страницы.       — «Я понес свое наказание, — поморщился я. — Бог свидетель, я сполна за все расплатился. И не только за себя расплатился, но и за этих svolotshei, которые называли себя моими друзьями», рядом подписано «Роццу и Химицу», ниже подчеркнуты слова «он» и «один», а дальше еще отрывок: »…и все складывалось так, что никому на всем bollshom белом свете нельзя верить».       Цубаки резко распахнула сиреневые глаза и прошептала: «Кажется, что-то сходится…»       — Самая последняя фраза в книге жирно обведена в круг: «Но ты, о мой сочувственный читатель, вспоминай иногда коротышку Алекса, каким ты его запомнил. Аминь. И всякий прочий kal», имя зачеркнуто, и вместо «Алекса» ниже написано «Хона Докуша», — Риндо перевел взгляд на Коко.       — «Аминь. И всякий прочий кал», — Ран лениво пускает колечки из дыма. — Надо запомнить.       — Роццу и Химицу… он один… никому нельзя верить… — Цубаки напряженно бурчит себе в руку. — До вас еще не дошло?       Все вопросительно посмотрели на нее, ожидая ответа.       — Роццу и Химицу — он один — никому нельзя верить. Роццу и Химицу — это один человек, — она посмотрела стеклянными глазами на братьев, оцепеневших от озарения.       — Ты… хочешь сказать… что… — начал медленно цедить Ран.       — Что Хиякки Яко — это и есть наш отец, — она обрубила за брата фразу. — И Маамон об этом как-то узнал еще почти в начале основания «Золотой Кобры». Что-то произошло, из-за чего папаша и убил Маамона.