Одуванчик: твоя последняя песнь

Полусонный, полуубитый парень открывает глаза. Он не почувствовал ничего: ни испуга от перехода из «белой комнаты» в чёрную, домашнюю, ни ночную прохладу. Внутри зевала пустота. Потребовались минуты и кое-какие силы, чтобы без помощи света найти телефон и перебраться на кухню. Безопасней было в комнате, в кровати, продавленной тяжелыми плечами, однако парень упорно стремился прижаться к стенам, которые слышали всё, о чем шептались в буднее время отец и гость. Может, они поделятся с ним не только холодом, но и дополнительной информацией. Была и другая причина: Сяо знал, что в текущем состоянии шелест простыни под спиной, тихий-тихий скрип пружины и жесткость подушки будут раздражать и играть на нервах не хуже вчерашнего. Он думал: лучше переждать, пока сон вновь не одолеет его, а проглоченное в сухую лекарство не поможет склонить голову и пропасть в беззвучии заново. «Не ел. И не поесть — отца разбужу». То, чем мог утолить голод Сяо, был только стакан воды. Пусть глоток и освежал пересохшее горло, легче желудку не становилось. «Сколько я проспал? Не различишь». И даже просмотр времени через резкую боль в глазах не дал понять, в каком пространстве полусоня оказался. Он не помнил, когда вышел от друга, во сколько зашел домой и как ушел к себе. Словно один день в году был пропущен целиком; словно и волнение, и воспоминания об отце и Тарталье, и мечта о музыке Венти взялись из ниоткуда. С недоумением и чувством упущенного Сяо смотрит в окно, на пустую улицу. Тусклый фонарь освещает дорожку и склонившиеся ветки дерева, которые передают шепот ветра, неслышный из-за запертого окна. Казалось, нечто важное всё быстрее ускользает, пока парень впустую пялится на мир, пропадая снаружи измерения. Что принять за «важное» — непонятно. Но время, медленно идущее приглушенным тиканьем часов, было потрачено вовсе не зря: размышлениями парень пришел к выводу, что стоит написать другу: поболтать ни о чем или кое о ком. «Ответит? Так поздно, все нормальные люди уже спят». Сев на табурет и прижавшись хребтом к столу, уставший, но в то же время удовлетворившийся кое-каким сном за все изнурительные дни, он смотрит на аватарку в переписке. Только сейчас Сяо заметил, что их общение в Интернете было намного короче, чем с Ху Тао, особенно — с соигроком, которого видел исключительно в виртуальной жизни. Сяо слишком отдалился от них, пусть никогда не стремился открыться и держался дубовой доской. Но с Венти протекает все неожиданно иначе. И сейчас он выбирает для обсуждения юношу с ветреного района, а не девушку по соседству, знающую отца дольше. Совесть заскреблась, пробуждая стыд перед подругой и Бронзовым Воробьем. Да, стоит задуматься над этим. Но позже, не сейчас. Мысли были о многом, в частности об этом, но о Венти — самые громкие и настойчивые. Непонятно, отчего образ его длинных волос у щек так резко врезался в голову, начиная с предсонного бреда и заканчивая раздумьями во мраке. Отрицать приятное чувство от этого Сяо не решился: редко что-то хорошее, особенно сегодня. Долго думалось, что написать. Это могло быть: «Вымотался за сегодня. А ты как?». Могло и простое, с туманным намеком: «Не спится». На секунду пришло в голову написать про ночь, её прохладу и черноту, но Сяо, будучи не таким лириком, быстро передумал. В итоге сошлось на простом: «Спишь?». Это лучше, чем совершать попытку разговора с пустотой, потому что собеседник может попросту спать. «Если не ответит в течение десяти минут, удалю». И в одиноком томительном ожидании парень стал пожирать взглядом фото профиля. Простой желтый цветок. За все время владелец даже не пытался поменять одуванчик на что-то другое. Пока люди ставили как виртуальное отражение себя любимое хобби, приятного сердцу животного, героя из фильма или сериала, а может, чарующую картину, Венти же видел себя в этом маленьком одуванчике. Причем только в нем: больше никаких фотографий на аккаунте не было. «Просто. И немного странно». Конечно, можно это объяснить весьма удивительным стечением обстоятельств, а именно незаинтересованность Венти в социальных сетях до их знакомства и в целом его редкое пользование смартфоном. Также в цветке мог спокойно крыться тот же ответ, что из себя представляет личность или ее часть, и в то же время отражалось, насколько его обладатель пытается держать себя некоторой загадкой. Причины подобного неясны. Нельзя полностью судить о парне как о цветке: каждый год одуванчиков вырастает до образования полевого океана, а Венти — единственный навсегда. «И почему я вообще о таком думаю?» — вот-вот близилось сравнение себя с ним, однако Сяо вовремя заткнул расплывчатые мысли, потому что тут как тут выскочило уведомление подобно яркой рекламе. Венти писал: — На меня снизошло вдохновение, самое настоящее, неподдельное. Представляешь, Сяо! Вино — напиток, призывающий музу! Сяо подавил улыбку: даже кухонной темноты и далекого свечения луны, приглушенного фонарями, он стеснялся. «Раз что-то снизошло, то лучше не трогать его? — и былое желание провести с ним очередные минуты поубавилось. — Впервые что-то сочиняет. Значит, дело идет, останавливать его не стоит». И Сяо придержал ответ. Он подпер рукой голову, удрученно взглянул еще раз на фото профиля и тихо цокнул. Какой же глупый вид в данный момент на собственном лице, жаль зеркала нет. «Ненормальный человек. Я должен спать сейчас, как каждый здоровый. Но сижу и жую себя. Мог бы разговаривать с таким же «ненормальным», однако молчу, — парень качает головой. — Отец говорил, что переходный возраст к двадцати пройдет. Я быстро заискрился идеей аксессуаров, когда был в старших классах, но сейчас, глядя и на Венти, моя страсть к пирсингу и кольцам поутихла… Интересно, был ли у него такой период?.. И вроде я перестал, стал на шаг ближе к «белым воротничкам» и другим коллегам Чжун Ли, теперь не выделяюсь из уличной толпы, если не открывать тату, но внутри ничуть не повзрослел. Как оказалось, мало внешности, чтобы переходный возраст прошел… В такие ночи снова чувствую себя ребенком переулка Цветов». Немногословный снаружи, он все больше и больше рассуждал внутри. Так, что его голова потяжелела, рука крепче напряглась, а грудь задышала громче и взволнованнее. Кроме философских вопросов: «Что есть здоровая личность?», «В чем я не прав?», парень вспоминал и прошлое. Такое невозможно забыть, стереть, но можно заглушить и притемнить в красках, а то и вовсе оставить без «головы» — размыть детали. До сих пор ясны, как вчерашним днем, и образы «братьев» и «сестер», и день его ухода — скользкого прощания с оставленным чувством вины, — и ясность, к кому он раньше принадлежал. Не от кого предположительно родился, а конкретно чей вещью был. Парень вспоминал размытых гостей, почерневшую от зависти, тоски, голода и ежедневного стресса детскую душу и как она впервые посветлела, встретив юного, пока «зеленого» юриста. Всё как обычно: ночь — хранитель тайных дум о прошлом, несбывшихся грёзах и самых неприятных чувствах. А могла быть не только ночь, но и человек, ставший за короткое время близким. Опять же, удивительно. Какими мнимыми, но очень крепкими нитями связаны их пути? «Где моя смелость, с которой некогда держал пистолет, если дело касается простого общения?» Однако Венти среагировал куда быстрее и смелее, впрочем, как обычно: — А почему не спишь? Что-то случилось? Даже в беспокойных сообщениях ощущались мягкость и улыбка под стать ситуации. Сяо чувствовал нарастающее желание все-все пересказать — от прихода домой до сонной пропасти. Но другая часть, хмурая и темная, держала его за шею прямо и смирно, чтобы никакого лишнего движения не свершилось и всё устоявшееся не рухнуло. И шептала душевная мрачность: «Испортишь ему работу. Это твои проблемы». Но разве друзья о невзгодах замалчивают до гроба? Было бы нечестно по отношению к другим ни с того ни с сего относится с отчуждением к Венти. «Он ведь рассказал, что брат, самый первый дорогой человек, умер. И сказал, что убили… Странно сказал, даже растерялся. Может, поймет?» Тяжело и неуверенно вздохнув, Сяо пишет окаменевшими подушечками пальцев: — Что бы ты сделал, узнав, что кое-кто близкий — убийца поневоле? Скажем, из-за внешних обстоятельств. Собеседник молчит, телефон молчит. Голова все больше забивается вагонами тревог — об отце, мафии и том человеке. «Этот человек не заслуживал жизни. Если бы не гуманизм в нашем веке, его убийство было бы вне сомнений верным, — Сяо кусает нижнюю губу вместе с большим пальцем. — Даже без ненужной кровожадности и с тем же общественным человеколюбием помер бы от чужих рук. Не нужно было руки марать. Почему Чжун Ли решился на это и ни на что иное? Неужели не было законного метода? Как они столкнулись, что стало поводом, как выглядело убийство? А если бы не смог отвести подозрения? Это чудо, что его не засудили, а дело замяли. Или жизнь просто терпит до подходящего момента». Он вздрагивает и прикусывает палец только сильнее. Молниеносная мысль, что «подходящий момент» в пределах конца этого года, опрокинула кипятком: и испугала, и разозлила. «Как мог так глупо поступить отец ради меня…» Он вновь встал у окна, пытаясь успокоиться благодаря тихому пейзажу. И, убрав руки за спину, стал вспоминать прогулку у озера, у светящихся цветов, у теплых деревьев. Тогда парень в первый раз не мог понять и принять деятельность отца, потому провел время с кем-то почти таким же близким. История повторяется. Парень вспомнил и третью… нет, четвертую встречу, отсчитывая от того дня, когда его бренное тело отнесли до дома, не побоявшись. Раз за разом, когда он был устрашающим и вызывал дикие сомнения в его адекватности, Венти не пугался, не отстранялся, не сбегал. Но точно не был бы таким, если б узнал о прошлом. Как же тогда рассказать о жизни до Чжун Ли, когда нужно объяснить происхождение первого опекуна и, получается, детство? Проявится совершенно иная реакция, с которой Сяо не готов смириться. «Если бы Чжун Ли не трогал опекуна, убил бы все равно я. Я такой же, потому что есть, что защищать. Грозит опасность отцу — представляю, как выкалываю глаза того мафиозного гада. В опасности Венти — ринусь… И ведь не поймут, как я сейчас не могу отца… Мы — одно». Сяо ищет одобрения у холодного далекого спутника. Опять душа входит в состояние сомнений: вся убивающая ярость направлена на обидчиков близких людей, выдуманных и известных, но в том-то и дело, что убийство — грех, который в неопытные года он брал на себя ради не того человека. Какими бы благими помыслы не были, наказание должно преследоваться, и только что-то за рамками познания дало второй шанс на исправления, недостаточно отца. Но даже зная обо всех последствиях, о предположительных исходах старого образа жизни, о тяжести подобной удачи, одной на миллиард, юноша готов пережить ужас и деградацию личности ради тех, в ком не сомневается сердце, потому что он должен быть защитником. В том числе для Чжун Ли. Образ друга сменяет рыжеволосая бестия, держащая в вытянутой руке письмо. «На, глянь, как я хорош! Как люблю твоего папашу, умру за него, как и ты!» — кричит его тошнотворный вид, и Сяо не понимает, качая головой. Этот человек любит Чжун Ли не как отца, не как благодетеля, не как идола, а как партнера, спутника жизни; на что-то надеялся, хотел быть вместе и явно представлял с ним то же, что делают парочки в романтических фильмах. Это не столько порочно и наивно, сколько непривычно и чуждо. Хуже могло быть только то, что Сяо думал про чужие чувства чересчур серьезно и все еще хмурился на луну. Ревновал ли по-сыновски, что кто-то может любить отца яро и бесстыдно и быть готовым пожертвовать всем еще серьезнее? Нисколько. Беспокоился из-за влезшего в ход работы и течение жизни безумца? Безусловно. Любовь может погубить отца, даже если он не любит. «Он тоже готов на смерть или тюрьму, но потому что Чжун Ли, по стечению каких-то закадровых обстоятельств, — его любовь. Надеюсь, он не испытывает того же. Нет, нет, в его сердце место только одному — никогда не стоит сомневаться». Сяо невольно коснулся мысли, что отогнал совсем недавно и тщетно постарался забыть, как случайную неловкость. Но так же сбежал от нее, переключив внимание на телефон, на Венти — виновника всплывшего в голове волнения. — Ты кого-то убил? — спрашивал друг, пожалуй, самое очевидное, о чем подумал бы каждый. Если Сяо говорил в воображаемой ситуации про близкого человека, получается, Венти признал в нем такого. Еще больше распаляло сердце. — Нет. Не я убил. Я о другом. «Ха, вру… Врать подло, но делаю это. Двоякая ситуация». — Чжун Ли? Если бы он смог и избежал бы при этом судебного процесса уже как подсудимый, был бы самым сильным для меня. Впрочем, убийство даже для его фигуры перебор. И почему Венти стал увереннее предполагать господина-юриста, тоже было непонятно. Теперь Сяо был окружен не тенями преследующего прошлого и заковыристым образом, а неоправданной тревогой. В первые секунды эмоциональной волны перспектива вернуться в постель и вертеться под одеялом, пытаясь призвать сон, показалась лучшим исходом на ночь. Лишь бы клокот в груди не преследовал больную душу и разум, сходящих с ума от надуманного за сообщение бреда: «Как он догадался?», «Так очевидно?», «Откуда узнал?». — Я бы попытался понять, — добавился еще один тихий «пик», будто по немой просьбе переводя тему. — Если бы эта случайность защитила и сберегла кого-то другого, возможно, простил бы. Но это нужно думать, рассматривать варианты. «Глупый вопрос. Ничего не даст: Венти совсем как я. Тут и не нужно другое мнение. Зря отвлек». — Действительно, — отправляет ответ Сяо и качает головой в разочаровании от отсутствующего исхода. Затем тело замирает, грудь напитывается кухонным пряным воздухом, а глаза уже не щурятся в свет мобильного. Получается, и его прошлое может быть истолковано не через разрыв их особенной связи. Тот самый спасательный круг для их связи. «Ох, Венти, до чего ты удивительный… — парень успокоился, почувствовав надежду. — Но с этим стоит повременить, пока не будет ясен истинный конец». — Отец работает над делом мафии дальше. Сегодня я видел члена группировки у нас дома, — проскальзывает мысль, что их переписку рыжеволосый дьявол может вскрыть извне и прочесть, однако она незначительная по сравнению со всем предыдущим, — который, как говорила Ху Тао, уже заезжал раньше. Мне это не нравится. — Теперь и мне это не нравится, — через небольшую паузу отвечает Венти. — Тебе стоит быть осторожным. Мистер Чжун Ли, я знаю, тоже это понимает. Это не просто преступники: наркоторговцы, сутенеры, наемники, — а сильные темные политики, и от них ожидать можно все что угодно. Но разве Чжун Ли не должен быть закончить дело? — Дело закрыто, но появились какие-то сложности. Похоже, что-то вышло не так желанно, как хотелось группировке, несмотря на всевозможное влияние. «И появилась личность, угрожающая отцу, тем самым раздражая одного из мафиозника. Может, тоже член нелегальной семьи. Кого из них сильнее ненавидеть?» — Что же могло пойти не так, раз о мафии все знают, но никто их не может поймать? — с усмешкой задается вопросом собеседник. — Наконец-то закон и поставленные им люди закручивают гайки, иначе подсудимый не стал бы преступником. Ты же не удумал разобраться с папиным мафиози с помощью кулаков, как любишь? Умный Сяо, не бросайся опрометью в пламя… Запомню звучание. — Да, хотел бы кулаками. Так, что от него ног бы не осталось. Но я действительно не дурак, Венти, ты прав. Не переживай за меня. «Переживать стоит лишь за отца». Парень чувствует, как слабость сна одолевает крепкие плечи, и расстраивается. Прерывать так быстро и общение с близким другом, и поток раздумий было тяжело. — Его имя, или прозвище, Тарталья. Он говорит, что, любя Чжун Ли, готов ради него на все. И это заставляет волноваться еще больше, — продолжает печатать Сяо. — Даже без закона и превосходства сил я не смог бы одолеть его. Отца жалко: он знает об этом и относится потому мягче, чем должно быть. — Любовь — особенное чувство. Она один из ориентиров в жизни, заставляющий отдавать себя ради других. И удивительно все получается: кровавый бандит полюбил мужчину и жертвует собой ради него. Достигал же такое рабочее место не одним чихом, и ради одного человека терять все наработанное. Интересно, как именно любовь погубит. — Почему любовь должна убить? — искренне не понимает сонливый юноша, думая, в первую очередь, об отце. — В этом случае любит тот, кто лишал других жизни. Любое человеческое чувство возместит за убийство. Этот человек просто обезумеет. «Он вновь поэтично говорит. Видно, что думает о таком не впервой». Венти продолжает: — Я советую смотреть на все это со стороны, с безопасного расстояния. Знаю, ты волнуешься. Но я верю в силу Чжун Ли. Он справится без твоей помощи, которая вовсе не могла бы произойти. Не грубо звучит? — Ты полностью прав. «Я почти ничего не рассказал Венти о сегодняшнем. Но это к лучшему, как если бы пожертвовал памятью, чтобы он наоборот забыл что-то мрачное. Лучше не забивать ему голову, особенно когда все ужасно запутанно и когда пошел стих, должны же мы его докончить. Лучше ли мне тоже отстраниться от чужой работы и сосредоточиться на личном?» Отложив телефон, Сяо шепчет: — Я эгоист, если хочу сбежать к нему, перестать думать об отце и забыть о Тарталье? Чжун Ли вырастил меня достойным для жизни в обществе, а я готов обойтись с ним так же, как с Ху Тао и Воробьем… Обезумел. Как никогда, парень нуждался в свободе от бремени и тех приключений, что пережил и проживает с другими, но сам себя сдерживал и закапывал, не давая вдохнуть. Может, от музыки станет легче? Или все-таки стоит лечь спать?