Вдали от миров

Питер почти ничего не помнил о последующих днях. Когда он пытался вспомнить, у него получались лишь обрывки воспоминаний, похожие на туман: стерильный запах больницы, яркие люминесцентные лампы и тихий шепот персонала, собравшегося вокруг его кровати. Ему показалось, что он также вспомнил пряный запах: корицы и гвоздики. Тёмная фигура, сидящая в углу комнаты — тёмная, но не угрожающая. Как только он видел её, Питер снова закрывал глаза и погружался в глубокий сон.

***

Шипящие звуки жира для бекона разбудили Питера, его голова плавала, как будто он только что вынырнул на поверхность озера, чтобы вдохнуть кислород. Он услышал шипение кофеварки и чьё-то тихое гудение, доносившееся из кухни. Когда он открыл глаза, он смотрел на плакат «Империя наносит ответный удар», приклеенный к нижней части его кровати. Когда он посмотрел ниже, то заметил, что был завернут в свой старый плед, который, очевидно, Мэй связала для него, когда он был совсем маленьким. Что-то, что было утеряно из виду, что-то... Что-то... Питер спрыгнул с кровати, едва сумев не удариться головой. Он сделал один, два, три оборота, почти пируэт, посреди своей комнаты — своей старой комнаты. На полу валялось лего, его толстовка была наброшена на спинку стула, а учебники и комиксы заполонили все свободные поверхности — те, которые не были завалены разбросанной техникой. Его ноги заскользили по полу от того, как быстро он бросился в гостиную, прижался к старому рваному дивану и встал лицом к кухне. Мэй оглянулась на него, широко раскрыв глаза и убрав волосы в дикий пучок на голове. — Питер? — спросила она, и боже, если бы её голос не был самым удивительным звуком в мире. Питер просто уставился на неё, Мэй приподняла бровь. — Дорогой, ты в порядке? — Я, — мальчишка наконец-то смог заикнуться, — Что ты здесь делаешь? — Хм? — тётя подняла голову и посмотрела на плиту, а Питер подумал, что она собирается сказать что-то другое, что-то вроде «Что ты имеешь в виду? Я здесь живу», но вместо этого она мягко улыбнулась и склонила голову на одну сторону, — Ты сказал, что тебе нужно поговорить со мной. — О, — прошептал он, и Мэй вернулась к еде, готовящейся на плите. С некоторым колебанием Питер сел за барную стойку, наблюдая за спиной тёти, пока она работала. Именно тогда Питер почувствовал это: безошибочную лёгкость, которая приходит во сне. Цвета, казалось, расплывались по краю его зрения. Запах еды доносился в циклическом порядке, один за другим, и Мэй, казалось, что она светится, только слегка, в неземном свете. — Итак, — сказала Мэй, через несколько минут пододвигая Питеру тарелку с яичницей, беконом и тостами (единственное, что она умела прилично готовить), — О чём ты хотел со мной поговорить? — О, я не... Я не знаю, — Паркер почувствовал, как его желудок сжался, и он не был уверен, почему. — Это о мужчине, с которым ты встречаешься? — Мэй подняла бровь и сделала глоток кофе из побитой кружки. Питер чуть не выплюнул яйцо, которое он съел. — Что? Как ты?.. Тётя пожала плечами. — Это твой сон, милый, я здесь, чтобы помочь. — Это так странно... — пробормотал Питер, глядя в свою тарелку и в кружку кофе; мерцающую, но твёрдую и реальную, — Ну, типо того. Я, — он глубоко вздохнул, — Кажется, я всё испортил. — Почему? — Ну, понимаешь... Я начал отношения с ним, и... Ну, я знал, кто он. — Он Мститель, верно? — спросила Мэй, огибая стойку, выдвигая стул рядом с Питером и садясь. — Да, — кивнул Питер, — Я знал, что он Доктор Стрэндж, но когда мы начали встречаться, он не знал, что я Человек-паук. И я хотел сказать ему, хотел, но мне казалось... Мне было так приятно быть Питером. А потом, как у Человека-паука, у меня появились все эти обязанности, и теперь я продолжаю всё портить, и я волнуюсь... Я волнуюсь, что он больше не захочет видеть меня, когда узнает обо мне всё. — Хм, — Мэй тоже кивнула в знак понимания, её глаза были мягкими, — Это тяжело. — Я знаю... — Питер почувствовал, как его сердце замирает от признания. — Когда ты впервые сказал мне, что ты Человек-паук, это было очень тяжело. Но Питер, — она протянула руку и взяла его ладонь — тёплую, но не по-человечески теплую; недостаточно тёплую, — Я любила тебя. Я всё ещё люблю тебя. И несмотря ни на что, было лучше, если бы ты сказал мне. Потому что я хочу знать всего Питера, а не только те части, которые ты считаешь достойными внимания. Питер опустил глаза на столешницу. — Но ты не он... — Я знаю, — та же тёплая рука коснулась его щеки, — Но я думаю, что знаю пару вещей о том, каково это — любить Питера Паркера. Позволив себе вздохнуть, Питер расслабился под прикосновениями тёти. Не было слышно ни тиканья часов, ни гула города за окном, но был запах старой квартиры: книги и мыло, пыль и благовония. Однако сон уже начал блекнуть, краски становились менее яркими, а очертания Мэй... Размытыми. — Я скучаю по тебе, Мэй. — Пит, — её голос был мягким, произнесённым в той же манере, в которой она читала ему сказки в детстве, — Милый, посмотри на меня. Питер позволил своему подбородку наклониться к тёте, встретившись взглядом с глубокими карими глазами. — Я тоже скучаю по тебе. Вокруг мальчишки в комнате всё потускнело, гул кофеварки испарился, а тарелки с едой исчезли. Снова, как и всегда, остались только он и Мэй. — Я люблю тебя, Питер. Мы все тебя очень любим. — Я тоже тебя люблю, тётя Мэй. Я... — юный Паркер почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Тётя провела рукой по его волосам, убирая локоны с его глаз рукой, которая больше не была тёплой. — О, дорогой... Я всегда буду с тобой. Но у тебя есть люди, которые заботятся о тебе и любят тебя, к которым тебе нужно вернуться, — Мэй наклонилась вперёд, её губы коснулись лба мальчишки, — Я никогда не ухожу по-настоящему, хорошо? — Хорошо, — подумал Питер и услышал свои слова, — Хорошо... А потом сон стал чёрным.

***

Питер начал приходить в форму, когда ему вынули дыхательную трубку. Когда его отключили от аппарата жизнеобеспечения, его перевели в другую палату, где свет лился со двора, а комната была больше похожа на настоящую спальню и меньше на тюремную камеру. Он всё ещё был в состоянии наркотического опьянения, его голова казалась набитой ватой... Винни-Пух, Винни-Пух, маленький пухлый кубик, весь набитый пухом... Паркер засыпал, хихикая про себя, свет согревал его тело, а присутствие в комнате позволяло мышцам расслабиться. — Травматическая тампонада сердца, — объяснил Стивен в тот день, когда Питер смог сидеть в кровати и держать глаза открытыми более десяти минут, — Это когда пространство вокруг сердца заполняется кровью. Это может быть очень опасно — нам повезло, что у тебя была такая хорошая команда. — Ммм, — кивнул Питер, наблюдая, как пыль переливается под лучами солнца на подоконнике. На следующий день, когда Питер ковырялся в своём желе, он поднял глаза на Стивена, который следил за каждым его движением, как ястреб. — Неужели то, что случилось с моим сердцем, это... Единственное, что со мной не так? — Единственное, что не так... — маг насмешливо хмыкнул, но решил оставить дальнейшие комментарии при себе, — Лезвие вошло под углом вниз. Оно задело перикард, разорвало часть желудка и печень. Лезвие промахнулось мимо аорты всего на миллиметр. Если бы не твой фактор исцеления, ты бы ни за что не выжил. — О, — Питер посмотрел вниз на своё тело, откуда всё ещё выходили трубки капельницы. Позже мальчишка притворился, что дремлет, слушая разговор Стивена с командой врачей. Стивен хотел, чтобы Питера отпустили под его опеку, а не отправили в реабилитационный центр, как предписывали врачи. Это был долгий разговор, в котором Стрэндж неоднократно ссылался на свои собственные полномочия. В конце концов, врачи согласились, и на следующий день Питер проснулся в кровати под балдахином Стивена. — Похоже, на этот раз твой плащ не привёл меня сюда, — проворчал Питер, когда вошёл Стивен со стаканом воды и горстью таблеток для Питера. — Нет, но он опредёленно хотел помочь, — голос мужчины был мягким. Оглядев комнату, Питер заметил плащ возле двери, который висел так, что его можно было описать только как «нервный». Стивен протянул Питеру таблетки, его шрамы задевали сверхчувствительную руку Паркера. Он выпил их двумя глотками, вода освежила его пересохшие губы и язык. Он почувствовал, как вода бурлит в его животе, на что тот заурчал, и Питер понял, что уже очень, очень давно не ел ничего твёрдого. — Сегодня ты выглядишь более бодрым, — Стивен заметил со своего места рядом с Питером на кровати, — Я рад. — Да, я тоже... — и он зевнул, его челюсть хрустнула, — Сколько времени прошло? — Десять дней. Как будто весь воздух в комнате был высосан разом, и дыхание Питера замерло в его горле, в его лёгких. — Что? Всё в порядке? — Там... — Стивен сузил глаза на Питера, испытующе, но не резко; казалось, он обдумывал свои следующие слова, отвечая, — Есть несколько жертв. Сердце Питера бешено забилось в груди. — Кто? — прохрипел он. Тепло; рука Стивена была тёплой, твёрдой и реальной поверх его собственной. Питер чувствовал каждую зазубринку, каждый шрам, каждую пульсацию крови в сердце. — Морган в порядке. Ей требуется больше времени на восстановление, чем тебе, но она будет в порядке. Пеппер тоже. Питер вздрогнул всем телом; это было облегчение. — О Боже... — мальчишка наклонился вперед, — Почему? Они выяснили... Почему? В чём смысл всего этого? Стивен покачал головой. — Мы не знаем; пока нет. Похоже, что это была повстанческая группа Скруллов, но не более. Ничего не подтверждено. Питер медленно выдохнул, затем откинулся назад на подушки. У него болело всё тело, и эту боль он чувствовал глубоко внутри, до самых костей. К этому он не привык, но обычно это случалось сразу после битвы, а не через несколько дней после того, как тело успевало исцелиться. Юноша поморщился, почувствовав, как нижняя часть его бока запела от боли. — Итак... — сказал мальчишка через мгновение, когда смог отдышаться от боли, — Ты знал? Стивен поджал губы. — Да. Я знал. С губ Питера сорвался сухой смех. — Конечно, знал. Хм... — Паркер сглотнул и почувствовал, как его горло сжалось от усилия, — Как? Когда? — Для начала, ты не очень хороший лжец, — тон Стивена начался с чего-то лёгкого, что быстро угасло, когда он взглянул в глаза Питера, на его плечи, — Ты упомянул... Шутку про свидание вслепую, когда мы были на гала-концерте. Это было чувство, которое я когда-либо доверял только Человеку-пауку. — О, — Питер даже не заметил. Что ж, это объясняло тот странный взгляд, который бросил на него Стивен; взгляд, в котором, как он думал, Стивен смущался Питера. Но... Всё равно, волосы на тыльной стороне рук Питера встали дыбом, и он не мог побороть шипение подозрений, словно пузырьки газировки в его нутре. — Но это было не то, что выдало меня. Ты знал и до этого. Наконец, Стрэнджу хватило приличия сделать виноватый взгляд. — Я знал. — С каких пор? — Питер... Мальчишка сузил глаза, его челюсть сжалась. — С каких пор? — С тех пор... — костяшки пальцев Стрэнджа сжались в кулак на его коленях, — С того дня, когда взорвался вагон. В комнате воцарилась густая, железная тишина. Повсюду Питера колотило, словно ему дали пощечину. — Чт... Что? — Питер... — Нет, я... Ты знал? Всё это время, ты знал? — Паркер ненавидел то, каким маленьким он чувствовал себя на огромной кровати Стивена; почти две недели неподвижности в постели заставили его почувствовать себя слабее, менее способным, чем он когда-либо чувствовал, — Ты не подумал сказать, может быть, «Эй, Питер, я знаю, что все в мире забыли тебя, но твой друг помнит тебя. И ещё, я, кажется, хочу тебя поцеловать»!? Маг сидел неподвижно, спина прямая, челюсть отвисла. Он ничего не предложил Питеру, и Питер продолжал, пылая от ярости. — И, кстати, это было очень хуёво! — Я хотел, чтобы ты мне рассказал. Я не хотел раскрывать тебе все карты, и это было... Это было не моим предназначением. Питер прикусил внутреннюю сторону щеки, остановив себя на волосок от крика. — Какого чёрта ты обнаружил эти «карты»? — эти слова имели едкий вкус на языке. — Я же говорил тебе, что плащ связывается со своим хозяином; это означает, что моя ДНК встроена в него навсегда. Даже после моей смерти плащ сохранит часть меня. Но когда я увидел в плаще и твою ДНК, Питер... — маг провёл рукой по своей бороде, отводя глаза от Питера в другую часть комнаты, — Дальше всё было просто. Плащ... Сохраняет память. Он сохранил память о тебе даже после заклинания, потому что он не человек. Потребовалось лишь немного любопытства, немного изучения и небольшое количество магии обратного хода, и мои воспоминания были восстановлены. — Мне бы пригодилась ваша помощь, сэр. — Теперь мы вернулись к «сэру»? — Я не знаю. — Думаешь, мне было легко, Питер? Смотреть, как ты бросаешься в ближайшую бурю дерьма и надеяться, просто надеяться, что твой фактор исцеления не иссякнет? — голос Стивена был ровным, но становился громче, тверже, — Думаешь, я был счастлив, зная, что ты отправишься туда без единого пятнышка этой чёртовой корпорации Старка на тебе? — Это то, что мы делаем! Это то, что мы все делаем. Ты, и я, и все остальные люди в костюмах. — Нет, это то, что делаешь ты. Ты ведёшь себя безрассудно и опасно, и ради чего? Чтобы почувствовать себя живым? Чтобы почувствовать что-то? — Стрэндж глубоко вздохнул, — Я не занимаюсь тем, что указываю другим, как им жить. Если тебе неудобно говорить мне о своей личности — хорошо. Но не жди, что я буду сидеть сложа руки, пока ты бросаешься в опасность с головой. — Ты думаешь, я хочу этого? Думаешь, я хочу, чтобы мне и дальше причиняли боль? — Я не знаю, Питер. — Я делаю это, потому что я могу сделать то, что не может никто другой. У всех остальных есть кто-то, есть что-то... — всхлип застрял в горле у Паркера; голос потихоньку ломался, — А у меня нет. У Питера Паркера нет ни друзей, ни семьи, ни любимого человека, так почему бы мне не сделать это? Почему бы мне не быть тем, кто бросается в бурю? — горячие слёзы побежали по его щекам, но прошла лишь секунда, прежде чем он вытер их, проведя рукавом свитера по тыльной стороне ладони. — У всех есть кто-то, кроме меня. У всех. А у меня... Никого. Ты можешь себе представить, каково это? Питер с запоздалой теплотой понял, что он рад, что Стивен всё ещё сидит перед ним. Его большая рука накрыла другую руку Питера, лежащую на одеяле. Прошла секунда, прежде чем он понял, что мужчина дрожит. — Я не могу... Но мне очень, очень жаль, Питер. Горячий, неловкий всхлип вырвался из горла мальчишки. — Почему я не мог заполучить тебя раньше? И, похоже, это было то, что нужно. Наконец, холодная решимость Стивена сломалась, и он наклонился вперёд, поймав губы Питера в поцелуе, который был на грани слишком грубого для его состояния. Его губы были как первые капли воды после засухи, и от боли, такой глубокой и первобытной, в груди Питера заныло, и он обхватил руками шею Стивена, притягивая его к себе, притягивая и притягивая, пока Стивен не оказался почти на нём. Стивен отстранился, оба они дышали тяжело и быстро. — Питер, — одна из рук мага переместилась с того места, где она была прижата к боку Питера, на его щеку, — Я никогда, никогда не хочу потерять тебя снова. Я не позволю этому случиться. — Тогда сделай меня своим, — Паркер почувствовал, как что-то, что-то огромное и непостижимое, вздымается в его груди. — Хм, — губы Стивена прижались к губам мальчишки, когда он наклонился для очередного поцелуя, — Ты уже стал. — Не... Не таким, каким я хочу быть. Стивен откинулся назад, глаза искали лицо Питера. — Что ты имеешь в виду? — Не заставляй меня говорить это... — и Паркер не мог больше смотреть в глаза, пока не почувствовал, как жгучий румянец начал появляться на его лице и спускаться вниз по шее. Словно почувствовав это, рука мага переместилась в то самое место, его пальцы слегка впились в кожу Питера, а кончики совпали с позвонками. — В этом и заключалась суть всего нашего соглашения, Питер. Ты должен быть готов говорить за себя и за то, чего ты хочешь. Я... — Стрэндж вздохнул, — Я пытался показать тебе это. Я не лучший в этом, очевидно. Я самонадеян и самовлюблён... — Не говоря уже о самолюбовании, — добавил Питер, но за его словами не было настоящего яда. Стивен рассмеялся. — Спасибо. Но... Это всегда было ради тебя, Питер. О твоём удовольствии. Твоя способность отпустить. Твоя способность чувствовать что-то, кроме стыда и боли. — Тебе... Тебе понравилось? — отчаянная потребность в подтверждении быстро поднималась в горле Питера. — Конечно, понравилось, — улыбка Стивена была мягкой, тёплой, — Почему ты думаешь, что плащ запомнил тебя? Это не потому, что я относился к тебе неоднозначно. — Когда мы... Когда мы встретились, ты всегда казался таким... Я не знаю, — наркотики и похоть кружили голову Питера, — Как будто я был ребёнком. Помехой. — Ты и был — ребёнком, то есть... — и тогда Питер поднял бровь, — Ты был занудой только иногда. Но, Питер, я видел, как ты вырос из этого подростка в этого парня, который готов на всё ради тех, кого любит. Человека, который был храбрее всех, кого я когда-либо встречал. Сильнее. Добрее. — Тебе действительно не нравилось, когда я помогал всем этим плохим парням. — Нет, — согласился Стивен, гладя ладонью щеку Питера, — Но я видел, что ты сделал. Ты удивительный. Ты всегда был таким и всегда будешь. Я хочу, чтобы ты видел себя таким, каким тебя видят все остальные. Вздохнув, Стивен поправил себя, но остался рядом с Питером. Так близко, что если бы Паркер захотел наклониться вперёд и соединить их губы, он мог бы это сделать. В любое время. — Я не знаю, что я чувствовал, когда ты пришёл ко мне за помощью с поступлением в колледж. Я не был влюблён в тебя тогда, по крайней мере, я так не думаю. Но это было совсем другое, узнать тебя здесь. Сейчас. Когда Стивен улыбнулся, уголки его глаз сморщились. В этот момент его глаза были самого великолепного оттенка глубокого синего цвета. — Я хочу сделать тебя своим, Питер. Хочу. — Тогда сделай это, — Питер наклонился вперёд и их губы соприкоснулись. Их лбы соединились, и там, где их груди были в миллиметрах друг от друга, Питер мог слышать двойной стук их сердец. Мальчишка дрожал от предвкушения, от желания вобрать в себя всё, что мог дать ему Стивен. Втянуть его в себя, как в чёрную дыру, пока они не останутся вдвоём, как одно целое, настолько близко, насколько могут быть близки два человека. — Что делать? — спросил Стивен, прижимаясь к губам Питера. — Возьми меня. Возьми меня. Сделай так, чтобы мне было хорошо, пожалуйста. Всё, что угодно, лишь бы ты был ближе. Когда Стивен поцеловал Паркера в этот раз, он откинул его назад, так что его голова снова оказалась на подушках, а их тела разделяло только одеяло. Стивен провёл языком по губам Питера, которые мягко разошлись под его прикосновениями, как цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. Питер чувствовал язык мага на своём, чувствовал его внутри себя, и всё же этого было недостаточно. Ему нужно было... Больше. Но когда он двинулся, чтобы поменять их позиции, чтобы вжаться в Стивена и подтолкнуть его к тому же огню, что пылал у него внутри, из его рта вырвался стон боли и вздрагивание. Стивен дёрнулся назад. — Питер, — его голос был предупреждающим. — Я в порядке, — и он слегка покачнулся, чтобы доказать, что он в порядке, но это движение только вбило клин боли ещё глубже в его тело. — Хм, — Стивен издал один из своих характерных смешков, — Хотя я бы с удовольствием провёл несколько часов, разбирая тебя на части, я действительно... — Стрэндж издал вздрагивающий вздох, и Питер бросил взгляд на незаметную впадинку в брюках Стивена, — Действительно хочу, но не могу. Не как медик. Не с чистой совестью. Питер издал долгий, преувеличенный стон. — Почему ты должен быть врачом? — Я, э... Я учился в медицинской школе? — Ты знаешь, о чём я, — смех, который вызывало их подшучивание, начал притупляться. Острая боль в лёгких сменилась ватной лёгкостью сильных обезболивающих препаратов. — Как ты нашёл достаточно сильное обезболивающее, чтобы помочь мне? — спросил Питер, его голова была словно набита ватой между ушами, — Когда я что-нибудь принимаю, мой организм обычно расходует это очень быстро. — Препараты с пролонгированным высвобождением. Высокие дозы лекарств, рассчитанные на 24 часа, действуют на тебе в течение двух-трёх. — Ого. Стивен кивнул. — Это впечатляет. Ты впечатляешь. И Питер, не от обезболивающих препаратов, а от чего-то настоящего и необработанного внутри себя, широко улыбнулся. Гордость. Разве это то самое слово? Он гордился тем, что Стивен считает его впечатляющим. — Если ты не хочешь... — Питер запыхался, пытаясь сдержать румянец, — Если ты не хочешь заниматься со мной сексом, то хотя бы поспишь со мной? Стивен, ублюдок, сделал вид, что обдумывает это. Продемонстрировав силу, Питер игриво подколол его. — Да ладно, старик, тебе нужен отдых, я уверен. Я был нелёгким пациентом. — А теперь ты сваливаешь всё на мой возраст. — Кто сказал, что только сейчас, сэр? — юноша произнёс последнее слово с подмигиванием, дразня, слово, которое должно было стать игривым подколом, но... Но внезапно воздух между ними стал неподвижным и густым от напряжения. Глаза Стивена потемнели до невозможности. — Питер, — это было сказано тем самым голосом; голосом из читального зала, в тот день, когда они начали все это, — Ты хоть представляешь, какое влияние ты оказываешь на меня? — Я хочу знать, — слова вырвались из пересохшего горла Питера. — Узнаешь. Со временем. Но не сегодня, — рука мужчины провела по волосам Питера, — Тебе нужен отдых. Питер знал, что существует лишь малая вероятность того, что Стивен не останется с ним. И всё же, боясь увидеть, как фигура Стивена уходит через дверь, он протянул руку и нащупал колено мага. — Останься. Пожалуйста. Стивен ответил не столько словами, сколько действиями. Он скользнул рядом с Питером под одеяло, его ноги прочертили линию по обнажённым икрам Питера, и он прижал парня к своей груди. Маг был теплее, чем больничные койки и одеяла, к которым Паркер привык уже очень давно, и они не могли сравниться с теплом, исходящим от Стивена Стрэнджа. Где-то вдалеке тикали часы. Мужчина прижался к плечу Паркера, его борода щекотала чувствительную кожу, и по позвоночнику Питера пробежал холодок. Он вздохнул, словно вдыхая воздух, и только когда сильные руки наконец-то расслабились вокруг него, он закрыл глаза, сосредоточившись на звуке дыхания и тиканье часов. Уши мальчишки уловили какое-то движение, и он почувствовал, как мягкий порыв воздуха обдул его щеку. Питер приоткрыл один глаз, и, как большая кошка, плащ накинулся на него и Стивена. Он извивался над ними, словно устраиваясь поудобнее. Они лежали так до конца вечера, существуя в одном пространстве с некой неподвижностью, которую Питер не ощущал уже много лет. Стивен знал. Стивен знал. И всё было хорошо. Стрэндж видел каждую помятую и побитую частичку Питера Паркера — видел его и ребёнком, и взрослым. Он видел его на пике его популярности: Человека-паука. И всё же, он был здесь, свернувшись калачиком позади Питера, его руки крепко прижимали к груди, словно не было места, где бы он хотел быть больше. Это было такое потрясающее, всеохватывающее чувство, что юноше казалось, будто он может утонуть в нём. Но... Утонуть — не то слово. Потому что со Стивеном он хотел сделать больше, чем позволить своим эмоциям, тем моментам совершенной черноты, которые существовали внутри него, взять верх. Точнее, он это сделал, но с новой ясностью. И почему-то всё это было легче, зная, что Стрэндж знает, и что он всё еще хочет видеть Питера в своей постели. Всё было не идеально, но всё было хорошо. Это было начало.