Время Змея, часть 1. Слишком много тех, кого я не сберегла
22 апреля 2022 г., 19:59
Две горстки надежд положил Ищейка в грязь — одни на будущее, другие из прошлого. Джо Аберкромби «Прежде чем их повесят»
Мягкий воск свечи пачкает пальцы. Юля аккуратно вливает расплавленное варево в котелок, кипящий на походной плитке. Сила духа почившего старца утекает сквозь воск, сливаясь с горячей кровью, мерцающей от наливающейся мощи. Бутылки выстраиваются рядом в ожидании момента, когда в них зальют жидкое солнце. Шершавые пробки жёстко закупоривают узкие горлышки. Расставив по местам инструменты, Юля протирает кафель стола спиртом и ксилолом. Тщательно отмывает руки от токсичной жижи едва тёплой водой, почти соскребает роговой слой. Кисти остаются такими же синюшными. Мигает на панели светлячок лаборатории послушников четвёртого круга: Валентин готовится к созданию своего первого талисмана. Медленно тащится время, цепляясь секунда за минуту, пройдёт четверть, за ним половина, а там не за горами целый век, два, и мальчик сможет претендовать на её собственное место. Эти мысли не вызывают страха или честолюбивого желания всеми силами удержать пост. Юля горда и ещё — спокойна. Валентин — прекрасный Тремер. Она хорошо его вышколила. Что до неё самой — иногда чтобы возродиться в обновлённом качестве, пляшущее пламя необходимо затоптать. Пока другие, поддавшись расползающимся как рак, панике и суевериям, перешептывались в страхе перед слабой кровью, Юля, отринув оковы научной парадигмы, окунулась в новое, неизведанное ранее, направление, и, как это обычно бывает, нашла удивительное. В слабой крови — сила. В слабой крови — ответ на её вопрос. <p> «Да заставила шатать По чужой стороне»</p> Кабинет встречает её массивным каменным надгробием, ещё влажным от сырой земли, в самом центре комнаты. Не нужно даже гадать, кто постарался: один только единственный сородич в Петербурге может ввалиться в сердце капеллы в любое время дня и ночи, сгрузить огромный валун, и постесняться даже зайти в лабораторию. Поскрёбывает что-то изнутри рёбер, и губы непроизвольно трогает слабая улыбка. Дурной. Юля его увидела тогда, в первый раз, в ту далёкую июльскую ночь и поняла сразу, без сомнений и недомолвок — недотёпа и шалопай. <p> «Он сапог и об сапог да поколачивает, Свои ласковые речи приговаривает»</p> Гена, их верная горгулья, под строгим надзором укатывает каменюку в кладовую. — Тяжёлый, зараза, — беззлобно жалуется он. — Вот так и нанимай грузчиков со стороны. Ничего до ума довести не могут. С улыбкой Юля закрывает за ним двери. — А могли бы, ты остался бы без работы. Осторожно, чтобы не повыдергать волосы, перед высоким зеркалом она вытягивает из причёски невидимки. Заколки, как назло, выскальзывают из пальцев, с упругим звуком захлопывают свои тонкие дуги, иногда больно прихватывают кожу, и всячески сопротивляются. В руке остаётся клок ярко-красных волос — значит, к завтрашней ночи отрастёт родной цвет. Юля переводит взгляд на своё отражение, и на миг прошибает внезапным контрастом, мимолётным ощущением экзистенциального ужаса — она не узнаёт себя. Где-то там, за этим фасадом из строгих костюмов и боевых раскрасов с примесью тяжелых металлов — маленькая крестьянка из сгинувшей Псковской деревеньки, что давным-давно сровняли с землёй, как перст одна, отданная ремеслу — или уже не она? Путь, который ей пришлось пройти, размазал её по поверхности безжалостным вихрем, врезался в плоть разрывным снарядом, оборвал канаты мышц и оставил её, кровоточащую, восставать и идти, собирать себя по кусочкам. Столько лет обязанностей, которыми невозможно пренебречь. Столько лет «я должна» вместо «я хочу». Юля касается поверхности зеркала — куда делась та девушка, танцующая среди огней Купальских костров? Когда она умерла: в ту страшную ночь, что не оставила в ней ни капли живой, её собственной, крови, или — ещё раньше? Долг погубил её, оставив выжженную пустошь и символ, как крест, символ обязательств, рвения и одиночества. <p> «Уж как ты меня, сударушка, высушила, Без морозу и без ветру, да сердце вызнобила»</p> Она не бессердечная сука, она просто… пережила всё, что только возможно и эмоционально загрубела. <p> «Ой ты, Порушка, Пораня, Ты за что любишь Ивана?»</p> Близится двадцать первое. Самое время.***
В почти стерильной футуристической чистоте кабинета он — в скрипящей кожанке, с нервными руками в карманах, вероломно расползающейся дырой на внутренней стороне джинс — как пятно на белом листе. Неизменно возвращаешься к этому возмутительному нарушению белизны, хаосу посреди статической картинки. Жуку в муравейнике. — Ты сменила имидж, — бодро начинает Игорь и замолкает. «Тебе идёт», — в его полуоткрытом рту. «Мне нравится», — в сжатой линии губ. Он на цыпочках ходит вокруг острых тем, привычный вываливать то, что на уме, теперь, рядом с нею, опасается любых оценочных суждений. — Немного, — тёмный каштан волос рассыпается по плечам. — Мне приятно, что ты заметил. Тоже мало чести в этой нелепой попытке поблагодарить. Будто оскорбление — приятно знать, что у тебя есть глаза, Игорь. До этого я сомневалась в твоей способности замечать детали, Игорь. Она и сама, по правде, мало смыслит в кокетстве. Всё, что она умеет — вести сухие разговоры о делах. Одно «зайдёшь?» и вот он, стоит перед ней, как на эшафоте, ожидая, как выбьют из-под ног опору, и переломятся хрустким треском позвонки. — Выпьешь со мной? — предлагает Юля. Он хватается в момент за спасительную бутылку, разливает в стекло. — По какому поводу пьём? Юля салютует ему бокалом. — Триста лет со дня моей смерти. — Ох ты, — Игорь садится напротив. — Знаешь, что в таких случаях говорят? Она невольно усмехается. Что за дурак. — Что-то про работников сельского хозяйства? — Хорош! — он наполняет свой бокал и придирчиво принюхивается. Оставшись удовлетворённым результатами экспертизы, он едва-едва стукает своим бокалом о Юлин. Мелодичный звон стекла расходится по комнате. — С юбилеем, Юльк. Желаю, чтобы получилось не как у Романовых. Она покачивает стебелёк ножки — туда-сюда, ещё немного, и перельётся через край густая жидкость. — Люди всегда придавали границам особое значение, — начинает говорить. Ловит вопрос в чужом лице — об чём ты? к чему? — поясняет: — Полночь. Мосты. Новое столетие. Наш клан использовал это для создания ремесла, — объясниться кажется жизненно необходимо. — Но тут что-то ещё, да? В конце концов, не так уж мы и отличаемся от людей. Она встаёт из-за стола, поспешно, но сдержанно, пытаясь сохранить видимость спокойствия, пока внутри горит что-то глумливыми шепотками: остановишься — передумаешь. Сейф в стене отзывается на последовательность цифр и, в голове белым-бело, она достаёт из его недр две пробирки. Содержимое первой тут же отправляется в её бокал. — Это приправа какая-то? — Игорь кажется расслабленным, но ни одно движение от него не ускользает. Может, он и код увидеть смог. Пусть. Может, и она хочет на границе что-то изменить. Что-то в животе скручивает огнём, а по коже обдаёт мертвецким холодом — что ты делаешь, дура? — Самая особая, — она протягивает ему вторую, заполненную тёмной кровью. — Помнишь ночь восьмого августа, пятнадцатого года? Пальцы подрагивают, когда Игорь касается толстого стекла, по привычке Юля командует — перестать — по привычке они слушаются. Они так и сидят, вцепившись в закупоренную старой деревянной пробкой пробирку, она не решается отпустить, он — не давит. — Какого века? — шуткой пытается сгладить неловкость. — С тобой не угадаешь, — он всё понимает. Указательный касается указательного. Жар разрастается и вниз и вверх, заполняет её, словно шар. Не думать. — Девятнадцатого, — говорит она и отпускает руку. Пробка вылетает под его пальцами. Тёмное смешивается с красным, Игорь ненавидит это, он это презирает, он это делает только ради её спокойствия, потому что Юля не умеет, или не может — иначе. Славный, дурной, недотёпа. Горячее внутри натягивается до скрипа и лопается — по телу разливается уже не огонь, но тепло мягкой волной. Она сжимает тонкую ножку и касается губами стекла. — Расскажи мне, — просит Игорь и осушает бокал в один глоток.***
Еженощная рутина продолжает свой бег. Вырубаются Сибирские леса, вывозятся в Поднебесную, а на вырубках организуют свои лагеря армии Пентекса, щедро снабжаемые оружием Хольта. Клыки и Первый Свет, хоть и сражаются против общего врага, не воспринимают друг друга союзниками, создав ситуацию, в которой все бьются против всех. Агенты в чёрном и инфопартизаны в тылу подрывают авторитет и техническое обеспечение Пентекс и Хольт Интернешнл. Это борьба на изнурение, и победит тот, кто ворвётся на поле боя со свежими силами, чтобы добить оставшихся обессиленных несчастных. Юля остаётся выжидать. Коля вызывает к себе — выдать особенно крупный заказ по сотрудничеству местных Тремер и Калининградских Бану Хаким — официально, и получить свою ежемесячную дозу — вне протокола. Пока Юля устанавливает наполненный свежей кровью сосуд, её собственные Узы пульсируют приятным тянущим чувством на задворках сознания. Теперь, когда этот вопрос решён, она чувствует спокойствие и уверенность — ничего и никто более не отвлечёт её от дел. Она просит держать её в курсе и покидает здание Адмиралтейства, зная, что не позднее завтрашнего заката получит полный отчёт. Её слова — закон. Кто угодно другой мог бы злоупотребить этой властью, повернуть так, как он хочет. Юля не такая. Она сделает так, как должно. Руководитель должен не только бить себя кулаком в грудь. Когда надо — спину согнуть. Когда надо — себя показать. Принять твёрдое, даже если и неправильное, решение и понести за него ответственность. Коля не умел руководить, и это его сгубило.***
Игорь с плохо скрываемым ужасом вглядывается в огонь свечей, не решаясь подойти к столу во главе обширного актового зала, и только переминается с ноги на ногу. С неодобрительным цоканьем Юля наполняет водой небольшую пиалу и рассекает ладонь клинком. На Совете свечи в канделябрах и огонь будут настоящие, но сегодня можно смухлевать. Кровь стекает по ладони, задерживается каплей на пальцах и срывается в воду, растворяясь в ней облаком тончайших нитей. Юля опускает окровавленную ладонь в пиалу, тянутся за движением руки капли, и разбрызгивает по комнате жидкость. Огонь сморщивается, с парой лёгких хлопков, и загорается ровным зелёным пламенем. Слоновье топтание у Юли за спиной постепенно сходит на нет. — Если ты из-за этого попробуешь сдать назад, — она оборачивается, сжимает в ладонях это непутёвое лицо, — я заставлю тебя скакать по Невскому как тот кореец из вирусного видео. Голым. Игорь убирает её руку от лица, на щеке багровым росчерком остаётся кровь из не успевшего зажить пореза. Лба мягко касаются покрытые застарелыми корочками губы. — Никто не умеет угрожать лучше тебя, — и ещё одно касание губами, прямо в середину ладони, где, омытые кровью, тянутся друг к другу два берега рваной кожи. — Прости, что я такой. Юля стирает красное с его щеки, пока не засохло, подушечкой пальца. Такой — он, на весь Питер и на целый мир, в единственном экземпляре, сертифицирован и упакован, и весь — её. Валентин заглядывает в зал — разведать обстановку и может, наметить пути отступления. Маленькая тёмная цепочка ловит зелёные блики свечей, она крепится к дужкам круглых тёмных очков. Ему идёт. — Валь, — просит Юля, её голос гулко разносится по обширному пустому помещению. — Сними очки. Это невежливо. — Нет, — он проходит внутрь, неловко, оступаясь, под смех сзади, не смех даже, шебуршание сжатого зубами воздуха, по какой-то нелепой верно случайности сопровождающееся звуком — подоспевший Дима мягко подталкивает его в спину. Выправив тело в пространстве, невозмутимо, будто не он только что чуть не падал, Валентин продолжает: — Я отчитываюсь перед всем честным народом. Позволь иметь хотя бы мнимую защиту. В очередной попытке сдержаться, Дима сжимает губы в тонкую нить. — Перед всем честным народом в количестве трёх человек, — спешит поправить Юля. — На официальной церемонии толпа будет много больше. Начинай говорить. Валентин закрывает лицо руками. Очки опасно кренятся вниз. — Всё только что стало много хуже. Он сглатывает, на негнущихся ногах между ровными рядами скамей направляется к кафедре. Дима участливо похлопывает его между лопаток. — Следующим пунктом нашей повестки, — объявляет Юля официальным тоном, — отчёт послушника четвёртого круга Калигари о проделанной работе. Послушник четвёртого круга Калигари, покорный своей судьбе, занимает место докладчика за кафедрой, проформы ради задевает ногтем отключённый микрофон. — Мною, — откашлявшись, начинает Валентин, — мною в совершенстве был освоен, — делает паузы после каждого слова, словно пытается понять, по лицам собравшихся, всё ли идёт по плану: — Путь крови. Моя способность в управлении Путём была подвергнута экспертной оценке семью представителями клана, среди которых, — он делает ещё одну паузу, — Верховный регент Тремер Санкт-Петербурга Юлия Пчёлкина. Остальные шестеро отражены в моём отчёте, с вашего позволения, я не стану оглашать весь список. Формой итогового тестирования стало создание талисмана. Что также увенчалось, — тут голос его подводит, — успехом? — Прошу продемонстрировать Совету результат, — Юля постукивает ногтями по деревяшке стола. — О! — восклицает Игорь. — Мой выход. Он устремляется к ним, подбрасывая коленца бесконечных своих ног, на вытянутых руках, как самую большую драгоценность, неся короткую трость с наконечником из вороньей головы. Юля принимает трость как подношение, высоко возносит её над головой, чтобы все собравшиеся могли оценить тонкость проведённого ритуала. С умным видом и не теплящимися искрами интеллекта в глазах собравшиеся поспешно кивают. — В связи. С этим, — Валентин всё также выдавливает из себя ответ не удосужившегося заучить предмет студента, — прошу Совет одобрить мою заявку на изучение нового Пути. По его искривлённому страданием лицу можно понять, что всё, что даёт ему этот разговор — это непрерывное унижение. Юля кладёт трость-талисман на стол. — Прошу Совет проголосовать. Кто «за» то, чтобы дать послушнику Калигари разрешение на проведение дальнейших исследований? В воздух, давно ждущие своей очереди, взвиваются три руки. — Кто против? Тянущиеся в потолок руки тут же прижимаются к коленям. — Кто воздержался? Валентин робко поднимает вверх ладонь, и Юля не ведёт и бровью в ответ на подобное вопиющее нарушение протокола. — Единогласно. Послушнику Калигари будет позволено изучить указанный в его заявке путь Искажения. Конец её маленькой речи знаменуется негромкими, но искренними холопками. Юля оборачивается к Диме, улыбающемуся от уха до уха, и под её взглядом он прекращает. — Рано, да? — спрашивает он, и видно — нисколько не раскаивается. Валентина, уже приготовившегося под шумок слинять из-за кафедры, останавливает грозное: — Отвратительно. Что за шамканье беззубой старухи? Гена! — обращается Юля к стенам, тут же начавшим шуршать бетоном. — Принеси гальки из парка трёхсотлетия: нам нужно отработать дикцию, — она безжалостно возвращает трость Игорю. — Заново. И, хотя репетиций оказалось несколько больше, чем он готов был выдержать (в количестве одной), Валентин, будучи прекрасно осведомлён, что все его возражения не будут приняты, возвращается на место. Игорь наклоняется к уху Димы. «Я бы умер, ежели она меня муштровала», — громогласным шёпотом по всей комнате. Дима, как может, старается держать лицо.***
Лунные зайчики наперегонки бегут по длинному белому столу и аккуратным стопкам скучных въедливых договоров, русских дубликатов, копий договоров и копий дубликатов. Крохотное пятнышко чернил впитывается в рукав пиджака — небольшой сопутствующий ущерб противостояния Августа ван дер Хольта и многочисленной макулатуры. Очень старательно он ставит свои подписи везде, докуда может дотянуться — Вы довольны, мисс Пчёлкина? — его острые зубы цвета туалетного бачка хищно поблёскивают. — Хольт Интернешнл рады и в дальнейшем оказывать сородичам Санкт-Петербурга посильную помощь в очищении города от досадной помехи в лице Первого Света. Она пожимает его сухую узкую ладонь. Тепло его крови просачивается сквозь два слоя кожи разгоняя по венам застоявшуюся Юлину кровь. — От лица сородичей Санкт-Петербурга мне хотелось бы выразить благодарность Хольт Интернешнл в целом и Вам, Август, в частности. В свою очередь, могу заверить, что компания может рассчитывать на своевременные поставки сырья. Тугие кольца отвращения к нему — созданию, выросшему из своих шрамов только физически — обнимают всё её естество. Бардак, порождаемый ему подобными, выводит её из себя, раздражает своей неправильностью. — Куда направляетесь потом? — спрашивает Юля, с напускным безразличием сверяя подписи. — Это хороший вопрос! — отвечает подонок. Он этого вопроса, конечно же, ждал. — С Вашего позволения, мне бы хотелось посетить Зауралье, — с рассеянной ухмылкой он добавляет: — Лично проконтролировать ход проекта «Альфа и Омега». Это может стать неплохой возможностью. Убрать его на фронте будет гораздо легче, чем в его высоких кабинетах, напичканных ультрасовременной аппаратурой. — Думаете, жалкие остатки древнего рода вырожденцев, что засели в наполовину ушедшем под землю горном хребте, хоть сколь-нибудь угрожают деятельности Пентекс? По лицу его проползает отвратительная рваная щель, в которую ещё немного и, кажется, затянет и Юлю, и стол с бумагами, над которыми так долго корпели снабженцы, юристы и бухгалтеры, и капеллу со всеми послушниками — весь мир. Хольт улыбается. — Пентекс слишком дезорганизован. Ему нужна общая цель. Гнилые ублюдки — все они одинаковые. — Ваша маленькая победоносная война немного затянулась. — Нет, мисс Пчёлкина, — оскал его будто закоченел, врос в кожу сведёнными мимическими мышцами. — Война ещё не началась. Юля невольно сжимает челюсти и, спохватившись, выравнивает лицо. Этот хрен безумен. Этот хрен явно что-то задумал. Обогащение на спонсировании оружием — понятный и простой мотив, с которым можно работать, но не ответит на вопрос, что Хольт собирается делать дальше. Помимо основной цели, ключевой цели, должны существовать мелкие зажимы в его душонке, потянуть — и вытащить за собою целый шлейф материала для витья верёвок. — Вы можете воспользоваться моим личным самолётом, — ровно говорит Юля. — Я сегодня же прикажу его подготовить. Удачного полёта, Август. — Благодарю, — Хольт спешно собирает в пузатенький портфель свои копии договоров. — Благодарю! Пусть ночь будет к вам добра, — искренне желает он и скрывается за дверью. По пустой комнате разносится глухой стук: воспользовавшись секундной слабостью хозяйки, пальцы-предатели пускаются в пляс по столешнице. Юля сжимает, загибает один за другим дезорганизованные пальцы в монолитный кулак. Время полупассивного наблюдения прошло. Пора выходить на сцену театра военных действий. Организация покушения — этим она озаботится в следующую очередь. Но завтра необходимо лично сопровождать улетающую делегацию. Парочка послушников для массовки — скрыть самое важное. Юля сама не может быть уверена в своей способности пробраться в чужие мысли. Завтра, когда она будет провожать Хольта, Серёжа тоже будет рядом. С завтрашней ночи резко повышаются ставки. И хоть она попыталась максимально снизить риски, иногда всех спасти невозможно. Четыре — вдох, четыре — пауза, четыре — выдох. Всё шло, как должно. Всё идёт, как должно. Всё будет, как должно.***
Шары парафина в глицерине курсируют в своём вечном круговороте, нагрелись-налились мицеллой-всплыли-остыли-ухнули вниз. Юля щёлкает рассеяно по поверхности стеклопластика и опускается подбородком на предплечья. Ночь ещё молода. У них достаточно времени составить план. Чёрное зеркало экрана взрывается светом, стоит лишь попросить: — Марго, милая. Вызови мне Серёжу. В глубокой темноте кабинета, прорезаемой лишь матовым свечением подкрашенного глицерина да голубоватым экраном телефона, долгие гудки и мерное покачивание бегущих наперегонки шариков почти усыпляют — если Юля может спустя столько лет правильно помнить поистёршееся из памяти ощущение одолевающей дремоты. Помнить, к сожалению, не означает суметь воспроизвести. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — оглашает бойкая голосовая помощница. Что за бред? К горлу подпрыгивает тяжёлое, гулкое — что-то — Юля вскидывает голову. За всё время их знакомства это впервые, когда — выключен. Когда — не вцепляется в свои гаджеты, едва открыл глаза. «Серёж», — она старается дотянуться до него мысленно, но хватает руками лишь пустоту. Тяжёлое из горла разливается во рту горчащей желчью, никак не сглотнуть и не сладить, во рту на деле — пустота и блестящая чуть буроватая кровь-слюна. Сигнализация начинает звенеть за секунду до того, как рядом с Юлей разрывается реальность. Огромный зверь чёрной шерстью прижимается к ней, судорожно хватаясь за спину. Одежда его пропитана кровью и порвана в самых различных местах. Тяжело дыша, он опирается о её плечо, судорожно пытаясь что-то сказать. — Тише, — она касается одной из его ран, — тише. Отдышись. Она уже знает, что Олег собирается сказать. Он заново вдыхает воздух — и воздуха хватает: — Они пропали.
