Время Змея, часть 2. Я стал таким сентиментальным за последнее время
29 апреля 2022 г., 19:41
Живи себе нормальненько Есть повод веселиться Владимир Высоцкий «Песенка о переселении душ»
Та ночь с двадцать первого на двадцать второе июля две тысячи двадцать первого года наскоком нагнала ту, другую и далёкую июльскую, навалилась поверх, протолкнула и разделила не-жизнь Игоря на одно большое ДО и пока что маленькое, но уверенное после. У него, если подумать, много было этих до, одни побольше, как жизнь и не-жизнь, другие поменьше, когда одной слякотной февральской ночью как-то неожиданно самозавёлся в квартире Мухтар, но всегда важные, хорошие или не очень, эти до водоразделами отмеряли отрезки его бытия. Этот новый рубеж, неизведанный и новый, осознание его то окрыляло, то тянуло вниз – о чём мечтаешь, дубина – расплавленной сталью тёк по его венам, ярко и на самой грани между болью и удовольствием. Что там ждёт за поворотом – его, и – их? Ему так сложно поверить. Неужели правда: их? Просто он так долго никого не любил, что сам потерялся. Так долго никого, и вдруг, целая толпа, а потом ещё и, и непонятно совершенно, решительно неясно – любит или не любит. Всё-таки, должно быть, любит, хоть и не понимает пока, и раньше, и до сих пор – как с этим, как не держать на самых кончиках вытянутых рук и не разбить это, трепетное и хрупкое, и он не создан был для этого чувства, он был создан чтобы – бить, бежать, хватать, сжимать – вот оно, краткое жизнеописание Игоря Константиновича Грома. И всё ему кажется, будто если прижмёт – не рассчитает сил, сожмёт – слишком – сломает. С Юлей всегда было как по самому тонкому льду, оступился, чуть сильнее надавил – и провалился одномоментно в ледяную воду, унесло тебя течением, замёрз, задохнулся, исколол всё тело острыми краями льдинок, да истёк кровью у самого дна. А потом пришла весна, и вроде как растопила лёд, но схлынуло, закрутилось холодной отбойной волной, потянуло из знакомых вод залива в открытое море: чем больше сопротивляешься, тем дальше от спасительного берега, от твёрдой почвы, и так и так – смерть. С какой бы стати ей чего-то хотеть от него, такого же, отчего у него самого скручивало и тянуло, остро и крепко, и наполняло лёгкие – вместо воздуха чем-то таким. Чем-то этим. И всё-таки, оказалось, хотела. Да и не Юля она вовсе оказалась, а – Цветана, и он смотрел на неё маленькую и сильную и не мог никак наглядеться, снова и снова пробуя имя на вкус, такое твёрдое, мелодичное и нежное. Так ей впору. И теперь перманентно чесалось что-то, по щеке, в шее, грудине – не снаружи, а под кожей, внутри тугих канатов мышц. Тягуче и окрыляюще. Игорь весело перекатывает носком ботинка крупную щебёнку у непроложенной до конца дороги. Сейчас пробежаться по парочке человеческих свидетелей, может, убедить их в нереальности происходящего и отправится месить рожу проштрафившемуся Ваньке. Легко. Теперь он может согнуть в бараний рог весь мир. Сквозь сладостный туман эйфории пробивается чёткий мысленный зов: «Игорь, общий сбор. Бросай все дела и живо в Лахту».***
Переговорная тонет в тягучем тянущем молчании. Небольшая такая переговорная, десять шагов вдоль, семь – поперёк, иногда шесть с половиной, в зависимости от ширины шага. К длинному столу прислонился напряжённый Димка, невидящим взглядом буравит пол, под натянутой кожей ходуном ходит челюсть. На измазанном кровью диване, поскуливая, зализывает глубокие раны волк. С Юлькиных мокрых волос срываются на ворот пиджака одинокие капли влаги. Рукава тоже намокли и потемнели, она прячет их в складках ткани так, что из цельных рукава становятся три четверти. На столе в ожидании ответа деловито чистит перья сокол, рядом с ним, придавленная за уголки вазой и какой-то подставкой – короче, чем попалось, лежит короткая записка с временем и адресом. «Приходите. Можете привести свою марионетку». – Это может быть не связано, – подаёт, наконец, голос Дима. Очередная капля срывается, катится по шее, за воротник – вниз, по спине. – Я могла бы ожидать такое от Вали или, – Юля осекается, – но не от тебя, Дмитрий. Далёкие огни города и сигнальные фонари башни легко перебивают бледный серебряный свет узкого лунного серпа, рваными бликами гуляют у Димы по лицу. Дима не отвечает и снова утыкается взглядом в пол. Пять, шесть, семь – глухо и уже привычно измеряют шаги комнату. Игорю тошно ничего не делать, с каждым шагом всё больше и больше, хоть в петлю лезь. – И так что мы телимся? Если уверены, что это их рук дело – потопали, разгромим эту шайку-лейку, да дело с концом. – Игорь. Ты не понимаешь. – Что тут понимать? Какая-то задрипанная семейка, вся с золотыми ложками в жопе, решила шантажировать тебя – нас – тем, кто нам дорог? – Потому они и решились, – Юля компульсивно скребёт кожу на сгибе локтя, – мы дали понять двору, что друг за друга будем глотки рвать. Она опускает голову, мельком взглянув в сторону Олега. – К тому же. Завтра в это время я должна была сажать Хольта на самолёт до Свердловска. – Была? – цепко ловит за ухо суть Дима. Юля кивает. Выпрямляет спину, не просит, требует: – Игорь. Передай шерифу, что я ожидаю его присутствия на этих «переговорах», – она так произносит это «переговоры», словно прикасается к какой мерзости – так гадливо и брезгливо. – Колю я приведу. Олег, – волк тяжело поднимает морду с лап, – ты остаёшься. Олег пытается соскочить с дивана, приподнимается на лапах и, не выдержав, падает обратно. Игорь и рад бы был отметелить всех ответственных за его раны, но Юля пояснила сразу: некого. Городской сумрак близ маяков высоких технологий – вроде Лахты и башни Вместе – кишит… всяким. Не месить же Игорю теперь воздух с криками «получайте, духи ёбаные». Руки легко касается рука, и совсем тихо, выжато, Юля произносит: – Мне бы хотелось, чтобы ты тоже присутствовал, – и, не ожидая ответа, выходит из переговорной. Губ непроизвольно касается непрошеная, неуместная улыбка. Юлька как всегда: всем хвосты накрутила, всем пистон вставила, можно и перевести дух. Дима отходит от стола и присаживается на диван, полы его лёгкого летнего пальто медленно тянут на себя бордовое. Смотрит Игорю в глаза – грустно, но уверенно. – Я останусь с Олегом, – говорит он. – Идите.***
По Дагбаевской шобле-ёбле видно сразу: ничего не выгорит. У них эти мерзкие восковые лица – неживые, какие только бывают у всех старых вампиров – искусственные, даже у пацана, хоть и проскальзывает там что-то такое, полуживое судорогой мимических мышц. Про дедулю и стоящую по правую руку фарфоровую куклу и говорить не приходится. Сраные престарелые суррогаты – Игорь осекается – Юлька не такая, только кажется – такой. Прокопеныч тоже. Прокопеныч перед входом невесело хмыкнул, «это что ж такое-то, да?», похлопал по плечу, так по-отечески, подбодрить, но что-то не вышло. Как-то неправильно и фальшиво – это неловкое проявление участия и невысказанное: «ну вот опять. Ни ночи покоя». Не понос так золотуха, Игорь. Это тоже – жизнь, это то, что он чувствует – беспокойство и вовлечённость в его, Игоря, судьбу, но и усталость тоже. Они стоят теперь, вчетвером против троих и кучки болванчиков – гулей, наверное, из числа родственников. Дагбаевы в этом плане ничуть не лучше Джованни. Трое Бруха разной степени опытности и верховный регент Тремер – начнись потасовка, у них есть все шансы. Каменный открывает рот, но его останавливают две руки – Юлька и Баатар. – Итак, – начинает глава семьи, – вчера в десять десять по Москве наш подчинённый, следуя приказу свыше, произвёл проникновение в башню Вместе с последующим захватом заложника. Я правильно излагаю? – Вы захватили подданного Камарильи в его собственном домене, а сейчас вам хватает наглости заявить об этом перед Князем и шерифом, – Юля вся – натянутая тетива. – Что мешает мне подарить вам окончательную смерть прямо сейчас? – Перед вашей марионеткой и вашей крышей, – поправляет её Баатар. – Вы не самая располагающая к себе фигура в городе, регент. Если я созову суд, двор будет не на вашей стороне. У девушки кинжалы спрятаны в рукавах, ещё парочка – на голенях. Пацан со своими катанами кажется, вовсе не скрывается, но что-то в нём… ага, поблёскивает на свету лёгкий ламеллярный доспех. У старика никакого оружия и это – делает его самым опасным из троицы. – Что ты хочешь, Баатар? – Уезжайте из города. Оставьте Колю на меня. И забудьте о Петербурге навсегда. Зубы тихо клацают, стукаясь друг о друга. Стоит Юле уехать – на неё тут же повесят всех собак. И Узы князя, и эту пропажу, и бог знает, чего ещё – всех, кого только найдут. Объявят Охоту постфактум, якобы под влиянием двора, и разведут руками – так решил народ. Прокопеныч задумчиво причмокивает. В грудь упирается твёрдая рука, чёрными ноготками чуть сжимает футболку, ни один мускул не дрожит; Игорь и сам не понял как неосознанно подался вперёд. – Мне плевать на Разумовского, – у Юли холодный тон, спокойный и гладкий, как стекло. – Созывайте суд. Вы ничего не получите. Даже не взглянув на Дагбаева, она покидает помещение.***
Испорченный диван уже вынесли из комнаты, вместо него стоят, развёрнутые друг к другу под углом, два кожаных кресла. В одном из них, подперев лицо рукой, расположился Димка. Своё пальто и рубашку он сменил на лёгкую футболку поло. Олега тоже приодели, судя по всему, из Валиного гардероба, и в любой другой ситуации Игорь бы посмеялся. За столом, сложив на поверхность локти, Юлька – всё в том же костюме с закатных переговоров. Как ни крути, перегруппировка пока идёт неважно. Игорь сосредотачивается на счёте – восемь, девять, десять – обратно. – Игнат нарыл кое-что. – Где они? – вскидывается Олег. – Что он попросил взамен? – как всегда не теряет хладнокровия Юля. – Неважно. Выплачивать не тебе. Она прикусывает верхнюю губу, жмурит глаза. Не даёт словам пробиться наружу. Чему-то то вроде «я могла бы сама его найти». Чему-то вроде «хватит рыцарствовать, Гром, это никому не нужно». Юля тянется к заколке на затылке, и волосы, освобождённые из плена, рассыпаются тёмным облаком. – Спасибо, – наконец выдыхает она. Сложенный много раз листок становится предметом всеобщего внимания. Упорядоченными столбцами бежит сверху вниз поток технической информации авиаперелёта: модель самолёта, объём бензобака, вместимость салона, имена пилотов, время отбытия – вся чепуха. Чей-то частный. Пассажиров: двое. Игорь задерживает палец напротив аэропорта Кольцово на площади Бахчиванджи, 1, города Екатеринбурга, в графе «место прибытия». Рядом приложена квитанция аренды автомобиля. Плательщик: Разумовский Сергей Викторович. Машина оставлена в 2:53 по Московскому времени на трассе неподалёку от въезда в город Озёрск. – Сука, – вырывается у Юли. Дима склоняется ближе к клочку бумаги. – Кто-то ведь упоминал недавно Екатеринбург, или меня на старости лет подводит память? – Хольт, тварь, – слова Юля цедит с яростью. Она рывком поднимается из-за стола и произносит: – У Дагбаевых его даже не было. Этот старый хрен блефовал. Блефовал и покрывал чужой зад. В голове судорожно крутятся винтики. Сотрудничество Хольт Интернешнл с российскими компаниями через Дагбаевых и Тремер. Желание совместить полезное – помощь деловому партнёру, с приятным – избавиться от неудобного третьего посредника и – политического противника. – Второй вчерашний пассажир – Хольт? – Нет, – Юля отрицательно мотает головой. – Он, как и положено, отбыл этой ночью. Видимо, второй, – она проводит пальцем по строчке, – тот самый подчинённый, что упоминал Баатар. – Ладно, – с этим ясно, что ничего не ясно. – А город? Что находится в Озёрске? – Ямы Чёрных спиралей, – отвечает за Юлю молчавший до того Олег. – Линия фронта. И, совсем рядом – каэрн Полумесяца. – Хребет мира, – ткань на локте у Юли лопается – так сильно она сжала пальцы. – Алатырь. Эта потеря станет критической для волков, – она в растерянности оглядывается на Олега. – Но зачем Хольту Серёжа? У Пентекс есть свои отряды специально обученных экстрасенсов. Что может он такого, чего не могут они? – Тебе так важно выяснить, зачем? – тихо спрашивает Олег. – Это можно сделать потом. Этот тонкий намёк на действия придаёт Игорю сил. Даже это кривое обсуждение – лучше, чем тишина и пораженчество. – Нельзя лезть в жопу без подготовки, Леж. Ты должен это понимать. Он смотрит на него так, что Игорю становится стыдно влезть своей неуместной шуткой. Так – ломано и удивлённо, будто неверяще, «от тебя не ожидал», а потом – «только от тебя и ожидал», и ничего не говорит. И всё-таки не улыбается. Ничего, ещё не утро. – Но мы ведь всё равно вытащим его? Правда? – блики в стёклах очков Димы тонко дрожат. Игорь не знает, что сказать. Он вообще, всегда, премного, «за» – что-то творить, куда-то идти. С одного бока наваливается судорожное, да, конечно, пошли, полетели, с другого – но как они могут покинуть город сейчас, когда Юле это – окончательной смерти подобно? Мир снова несётся стрелой у него перед глазами – думал, сможешь обогнать? Дима ждёт две, три секунды, мучительные десять, и устало снимает очки. Без них выглядит совсем юным. – Ты предполагаешь, что сможешь остаться здесь и… – он проглатывает «бросить его», но слова эти отчётливо звучат в паузе, что нужна ему, чтобы продолжить. – Отсидеться? Игорь всё ещё не находит слов. Один короткий хлопок, хлёсткий как кнут, прерывает их жалкую пародию на спор. Юля опускает ладони на стол. – Хватит. Я хочу, чтобы вы решили для себя. Вариантов два: мы остаёмся, пинаем Дагбаевых под хвост и забываем эту историю как страшный сон. Либо едем на фронт – и все вместе. Она это говорит, так, будто вопрос стоит в снабжении капеллы канцелярией или перебоях с электроэнергией. Она это говорит как начальник в шатре в штабе командования, взвешивает человеческие жизни против тактической выгоды. Юлин менторский тон большого начальника, порой раздражающий, приходится сейчас как нельзя к месту, и все вокруг разом как-то выдыхают, попускаются, настраиваются на решительный лад. Конечно, едем. Конечно, готовь самолёт, запрашивай отчёт от агентов на передовой, а я вот достану карту окрестностей: посмотреть, где можно укрыться днём; а я сделаю пару звонков, чтобы наше отсутствие в городе не оказалось нашей погибелью, а я вот тоже… Мир вокруг замедляет свой бег. В сосредоточенной кутерьме тихая Юлина просьба звучит набатом: – Игорь. На пару слов. Аккуратно она уводит его в сторону. Её натянутое лицо без единых признаков возраста – Игорь иногда удивляется, каждый раз как первый раз – ей триста лет, капец – скрадывают тени. Из трещины ткани на рукаве топорщатся пушистым ёжиком нитки. – Ты заметил, кто оплачивал аренду автомобиля? Игорь хмыкает – ну да, вот и она – паранойя. – Обижаешь. Только не говорит это ни о чём. – Да, – Юля порывисто кивает. – Да. Только вот. Я лишь сейчас кое-что поняла, – она смотрит куда-то вбок, будто сама ещё не уверена в своих словах. Настолько, чтобы бросить их – твёрдо и в лицо. – Это Серёжа надоумил меня связаться с Хольтом. Игорь до боли стискивает зубы и осторожно кивает. Да, с таким нужно пока осмотрительнее. На цыпочках, пока не наберётся достаточно, но этот простой факт будто докидывает последнюю соломинку и, хрясь – вдребезги ломает плотину доверия, увлекая за собой лавину остальных, словно случайных наблюдений. Да, теперь многое говорило против Серёги. Его особое отношение со временем. Хольт. Цетлер. То, что он уже несколько раз влезал в систему Пентекс и никогда не попадался. И главное: словечки, которые он бросал невпопад, которые в целом можно было бы принять за бред, за блажь, и не придать значения, но теперь, оглядываясь назад, Игорь понимает – с Серёгой никогда не бывает случайно. Он ведь слушал его. Почему не услышал? – Что ж это такое получается: он всё это время работал на Пентекс? – Боюсь, узнаем наверняка только когда встретимся с ним. Но ты будь осторожнее, – Юля нежно, почти невесомо касается его скулы. – Я предупредила. Она опускает голову, обхватывает плечи ладонями, почти сливается с тенями. За её спиной Дима с Олегом что-то тихо и живо обсуждают, и Игорь чувствует едкий укол зависти – они-то во всём уверены. Пять минут назад, минуту, он бы и не заикнулся, но в свете открывшегося – Игорь решается: – Если поедешь – сделаешь ровно то, что от тебя хотел Дагбаев. – Да. Но что мне делать, Игорь? – в её голосе никакой издёвки, только усталость, надлом и просьба. – Ты знаешь? – Останься. Урегулируй ситуацию. Мы с ребятами справимся. Юля оборачивается назад, вглядывается в бурную деятельность, и снова глядит на Игоря, старуха в теле юной девушки. В уголках её глаз собираются паутинки. – Чтобы вы поумирали там без меня, обалдуи? Ну уж нет. Что-то лающее рождается внутри и вырывается наружу, у Юли уголки губ тянутся вверх, и Игорь понимает – это смех. Он смеётся. – Как это всё не вовремя. Я, собственно, хотел тебя пригласить на ужин, – он жуёт в замешательстве губы и поправляется, – насколько это вообще возможно. Для нас. Жидкий ужин. Последнее явно было лишнее. Нелепое, и он опять выставил себя полным болваном. Может, пока не поздно дать заднюю и предложить бесхитростное поохотиться. – Искусственные свечи, – подхватывает Юля, – свежая кровь. И электронные сигареты. Игорь хмурится. – Такой хитрости я от тебя и ожидал, – поясняет: – После курева хочется есть. – Конечно, – она трёт кулаком щёку. – Чтобы закурить, тебе сначала нужно сымитировать жизнь. – Да ладно? – он чувствует себя обманутым. – Вот гадство. Шуршит ткань – Юля сбрасывает, наконец, с себя порванный пиджак, прижимает к груди. – Хочешь, пообещаем кое-что? – Я весь внимание. – Когда выберемся из этой передряги – бросим курить, – она протягивает ему ладонь, будто хочет заключить пари. – Вместе. Игорь сжимает её маленькую ручку в своей лапище, кротко и нежно. – Вместе. Впереди неизвестность – опять, на сей раз опасная и пугающая. Но страх делает тебя живым. Часы на стене мерно отсчитывают секунды. Пусть эта сцепка рук никогда не разорвётся.***
О масштабном взрыве, прогремевшем пару ночей назад посреди горного массива, они узнают уже по прибытии. – Не знаю, на что вы надеетесь, – их проводник, вертлявый паренёк с руками, будто живущими отдельную от хозяина жизнь, пружинящей походкой идёт вперёд. – Эти чудовища и до того нападали без разговоров, а с тех пор как взрыв открыл какие-то подземные ходы и оттуда полезли орды генномодифицированных уродов, они и вовсе озверели. – Меньше слов, больше дела, Александр, – отвечает ему Юля, и он вжимает голову в плечи, то ли серьёзно, то ли в шутку ожидая удара, «есть, босс». Сколько ещё топать до места встречи, которое им с таким трудом выбил Олег, сказать не представляется возможным, да и неясно, станет ли племя их вообще слушать. Вокруг тёмная зелень, кое-где по пояс, с протоптанных проплешинах деревенских дорог поднимается в воздух пыль. Домики эти, обветшалые и не очень, вот слева покосился, навис над головами, будто склонился послушать их рассказ, вот чуть впереди – сбитый из потемневших досок, заснувшие окна глядят наружу синими занавесками. Пустые. И всё вокруг такое – слишком. После города – слишком. Димка озирается вокруг, головой болтает туда-сюда, видно по нему, как его ломает: не на отдых припёрлись и не на красоты смотреть, но всё равно – волнительно. Всё равно – забытый дух русской глубинки. «Я последний поэт деревни», и вот это вот всё. И может потому, что это всё неожиданно и неакклиматизированно, Игорь и пропускает угрозу слева. Плотная тень катком проходится по их скромным рядам, и бедный Александр с плюшевым писком исчезает в огромной пасти. Плюшевый писк переходит во влажный треск, а утыканное иглами под всеми углами существо, одним движением челюсти раскусывает бедренную кость. На траву шлёпается окровавленный ботинок. Слышится ещё одно похрустывание и наполненный болью вой – рядом с первой тенью вырастает вторая, Юлины скрюченные пальцы подрагивают от напряжения. Над ухом звучит шорох и ещё, почему-то отборный шёпот по тону, чего-то крайне оскорбительного, и Игоря рывком за куртку тянут назад. – Куда вы, прёте, дебилы бля? – маленькая латинос тащит его и Диму одной рукой без видимых усилий. Выдохнув, она откидывает назад непослушные волны волос и отпускает вдруг его рукав, округлившимися глазами глядя ему за спину. – Волков? – кричит она. – Ты всё ещё жив, паскуда? – и бросается прямо в гущу сцепившихся тел. В ночной тишине тонко стрекочет, цикады, кузнечик – насекомые. Темнота набегает волнами. Холодный ветер шелестит по самому нутру, проходит сквозь, сжимает, напоследок, желудок и улетает, свистя, восвояси. Когда они заканчивают, двое машин-убийц и одна маленькая ведьма, частокол желтоватых рёбер и блестящие клубки кишок венчают месиво из плоти чудовища – фомора – Игорю рассказывали. Тяжело дыша, волки возвращают себе человеческий облик, и девушка – метр с кепкой, едва ли выше Юльки, подпрыгивает к Олегу, ошалевшая и поражённая. – Приветики, Волк, – она кладёт ладони ему на щёки. – Как твоё ничего? Она хлопает его по этим самым щекам, раз, два, Игорь думает, «ого, что это ты делаешь, дурында, ну, прощай», и – происходит невероятное – Олег спокойно отстраняет её руки от лица и говорит: – Нам нужен Хольт. – Привет, Джесси, – девушка упирает руки в боки. – Очень рад тебя видеть, Джесси, – её невероятно подвижное лицо ходуном ходит, обгоняя слова. – За Хольтом – становись в очередь, тут его всем надо. Несмотря на браваду, от неё несёт вымотанностью и кисловатым запахом застарелого пота. Под глазами залегли круги. Она осматривает их всех, от Юльки к Игорю и Димке, бормочет: – А это твои? Холодны как сердце моего бывшего. Ну, нашей компашке только кровососов не хватало. Вы тоже тут на вольных началах? – Вроде как, – уклоняется от ответа Олег, и ей – Джесси – вроде как хватает. Вроде как она в курсе, как Олега готовить. Поманив их за собой, безжалостно откинув залитый кровью ботинок с куском ступни, она продолжает, как ни в чём ни бывало, вещать: – Да и мы тоже. Нам от Джонни прилетела инфа, дескать, у Полумесяца буча намечается. Решили проверить – у Джонни-то нет привычки с три короба напиздеть, подорвались и полетели, а тут – просто пиздец, – она руками рисует две окружности, будто намекая на масштаб и форму пиздеца. Игорь Олега почти догоняет – расскажи, кто это, интересно же, кто-то из ваших? А какие ещё есть? Мы же, кажется, к ним и шли, но были они далеко и где-то там, а Джесси – тут, живая и взбалмошная. Остальные – тоже такие? Олег только отмахивается. Не ко времени. Внешне он, конечно, изменился мало, но проскакивает в нём нет-нет, но порой – все удивительные атрибуты бури внутри. – Не дрейфь, – Игорь похлопывает его по спине. – Это же наш Серёга. Вернём на родину в лучшем виде. Но не раньше, чем они выяснят, на кой ляд вообще устроен этот спектакль. – Чо за «Серёёога»? – Джесси тянет слоги, незнакомое произношение ей даётся нелегко. Дима грустно отводит взгляд, Юлька наоборот – глядит уверенно и прямо, на Олега. Они все ждут вердикта, каждый по-своему. – Стая, – коротко отвечает Олег. – Семья. Джесси удовлетворённо цокает. – У нас тут тоже ебаное сборище неудачников, – комментирует она. – Ваша покорная слуга, Артур – единственный нормальный в этом балагане, Джонни – этот немного не от мира сего, мне кажется, он что-то употребляет перед тем, как в гаджеты свои уткнуться, Джош – ну он, как и все аруны, поехавший, Лотта – бешеная баба из Чёрных Фурий, да Ника. Ну, с ней вообще всё странно. Был у нас Гурал ещё – огромный мужик, выше этого вашего, – она тычет пальцем в Игоря, – и такой же в ширину, да сплыл. Вот так вот мир и спасаем, три калеки. – Это всё так и должно быть? – шепчет Дима. – У нас только что человек умер. Игорь только разводит руками. У Джесси вроде как нет предрассудков, она просто идёт – и трещит, о том о сём, вставляя то ёмкие «пиздец» и «сука» – на английском, а иногда совсем что-то отборное – кажется, на португальском. Но ведь ведёт же их в свой повстанческий лагерь. Почему ей должно быть дело до погибшего бесславной смертью мальчишки-проводника? У неё и её то ли друзей, то ли мусорной кучки паршивых ебланоидов, Игорь пока не разобрался, но, вроде бы, что-то между – важное дело. Они тут, видите ли, мир спасают. Юля запинается о торчащий камень, но тут же выравнивает шаг. – Мир? – она не может сдержать смешок. – Ага, – Джесси всё продолжает вещать вперёд. – Сначала всё относительно ровно было, иногда сталкивались между собой отряды, Клыки забаррикадировались в каэрне, – она пихает Олега в бок, – я, кстати, думала, ты поэтому припёрся. Засели в каэрне, значит, а фоморы со Спиралями обложили их со всех сторон. А потом приехал сраный Хольт со своим сраным мессией и, – останавливает их движением руки. – Почти пришли. Стойте тут, ребят надо предупредить, а то они не я: сметут вас, глазом не моргнут. И исчезает в листве. Игорь ловит на себе взгляд – у Юли это «сраный мессия» написано на лице, она будто прокатывает это в себе, в уме, на кончике языка – уже почти срывается вердикт, но нет. Продолжает молча буравить взглядом. Игорь подмигивает ей, «да, понял, хреновы дела», и она фыркает: «что за дурак». К ним выходят в открытую или почти не таясь: Олег коротко поводит головой вправо, будто там, под покровом леса спряталось – что-то; Игорь не слышит, сколько ни силиться разобрать. Дородный детина с автоматом наизготовку оттесняет назад поносящую его на своём, родном, на чём стоит свет, Джесси. Ещё один, в безукоризненно отутюженной форме и холодными провалами вместо глаз, ведёт под руку светловолосую девушку, вдвоём они останавливаются чуть поодаль. Четверо. Минус Гурал – кем бы он ни был, и осталось ещё двое. Кто-то должен был остаться в лагере – бешеная баба, та, с которой всё странно, кто-то из мужчин? И один зашёл справа. – Блядь, ты меня вообще слушаешь? – не унимается Джесси. – Мы с этим парнем Хольта пару лет назад рассекретили! Какое он Вирмово отродье? Прекратив вслушиваться в тишину, Олег движется туда, где блестит маслом дуло автомата. Подходит почти вплотную, ещё пара сантиметров – оружие вопьётся в грудь. Оттягивает ворот свитера. – Метки Змея на моей коже сбивают твой нюх с толку. Но я никогда ему не служил. Игорь себя чувствует таким пустым сейчас, и пустота эта наполняется злобой: ты слуга Змея, нет ты слуга Змея, – его это достало. В носок больно впивается каблук – спасибо что широкий. Юля с наслаждением ввинчивает ногу в его ботинок. «Уважай их примитивные верования, иначе нас разорвут», – проносится в голове. – Ты воняешь Вирмом. Ты пришёл с кучей пиявок. Ты носишь это, – детина подцепляет кулон, – на шее, когда три дня назад Серебряные Спирали положили каэрн к ногам Вирма. Почём мне знать, что ты не предатель? Олег отшатывается, как от пощечины. – Полумесяц пал? – Капец ты еблан, – скрипит на всю полянку Джесси. – Даже мне ума хватило не вываливать это на него с разбегу. – Погодите, – у Димы посреди слога предательски надламывается голос, – там ведь было всё племя, да? Твоё племя? Ветер продолжает посвистывать сквозь кроны сосен и берёз. Под второй, неотдавленной ногой хрустко ломается ветка и отдаётся в ушах недавней памятью треска костей. Невообразимо сложно представить, что может чувствовать Олег – там, под бронёй из кожи; Игорь пока не понял даже, что чувствует он сам, что должен он ощущать, так много всего, со всех сторон, и то и другое, и пятое, десятое, он не знает даже, за что хвататься. Стоящий поодаль мужичок в безупречно чистой форме выходит вперёд. – Отпусти оружие, Джошуа, – он осторожно клонит вниз дуло чужого автомата. – Я его узнал. Охотник-за-пламенем, сын Чёрной Тени. Мы тебя не ждали, но мы тебе рады. Он склоняет голову в почтительном приветствии. Вторит его словам шелест листьев справа, и на траву перед ними спрыгивает тигр. Происходящее и вовсе отдаёт в какой-то сюр, громадный, сука, тигр, встаёт на задние лапы и сжимается в молодую девушку. Медные волосы и грязный узор армейских штанов и куртки кляксами расползаются по её телу. – Всё намного хуже, – без тени улыбки говорит она. – Хольт впустил в сердце гор человека с тремя лицами. Он высушил каэрн досуха, и Алатырь раскололся под его ногами. А вместе с камнем раскололся Барьер. Олег проводит рукой по лицу. – Нет, – только и хрипит он. – Горы раскрылись, и следом за своим повелителем наружу полезли полчища Малфеаса, – подаёт голос светловолосая. – Если племена не откликнутся на зов, Гайя погибнет. – Послушайте, – решается Игорь. Ну это просто невозможно слушать. – Ситуация патовая, конечно, но вы как-то совсем приуныли. Мне решительно непонятно, к чему и почему весь этот негатив? Все разом оборачиваются к нему, моргающее множество, заставшее щенка за чем-то непотребным. Джесси заходится злым, лающим хохотом. – Какой уж тут негатив, амиго? Сейчас быстренько всё порешаем, мы ведь с начала времён готовились к этому моменту. Всего-то апокалипсис настал. Всего-то сам Вирм во плоти вернулся в наш мир.
