Глава 8. В наших краях не такое бывает
16 апреля 2022 г., 19:09
После заката в ночь с субботы на воскресенье Дима традиционно устраивал завтраки.
Нет, завтраки были, конечно, не завтраками в обычном понимании, а скорее были предлогом: пообщаться, набраться решимости в ночь. Так что каждое воскресенье в заранее объявленном Элизиуме Дима ждал гостей — опрокинуть по бокальчику и обсудить последние дела. Публика подбиралась под настроение, иногда прибывали примогены, обсуждать с ним свои примогенские дела, а чаще — перемывать князю кости, порой топтались у порога зелёные новички — робели перед статусом или подозревали подвох, в целом, кто как. Иногда и вовсе было шаром покати, и только заглядывал шериф, травил очередную байку да мчался дальше в ночь.
Всех выслушивал Дима с неподдельным интересом и пониманием, и не суть было важно, что толкало его на это, сбор компромата ли, налаживание ли связей, необходимость поддерживать положение в обществе или искреннее участие. Неважно было даже, насколько искреннее, ведь и птенцы, выброшенные во мрак ночи, и старейшины, ходящие по земле под покровом тьмы не одну сотню лет, несмотря на различия, сходились в одном: доброе слово и кошке приятно.
Сегодняшняя ночь не сильно отличалась от прочих. Находкой было само место, скрытое за бетонной стеной монолитного фасада ДК Ленсовета — уютное кафе, расположенное в его оранжерее. В настоящую пальмовую зелень искусно, а потому органично вписаны искусственные ампели, россыпью ярких точек мигают среди листвы круглые гирлянды лампочек. На вкус Димы, центральную люстру можно было бы выискать и из настоящего хрусталя, но хозяин — барин. Атмосфера всё равно незабываемая.
— Ну и дубачелло там снаружи, — Лиля рывком стягивает для проформы надетые рукавицы. — У вас подогретого не подают?
Схлынуло половодье, откапали реки капелей с гигантских никем за зиму не сбитых сосулек, и успела даже просохнуть земля, но по ночам догоняла петербуржцев ещё морозная зябкость.
Тонкий платок невесомым газом слетает с шеи, Лиля бухается за стол напротив. Настроенный на работу разум уже вовсю гоняет просьбу по уголкам мыслей. Как подогреть кровь, чтобы не свернулся белок?
— Мы подадим заявку Тремер, — обещает Дима.
— Ты-то подашь, — Лиля соглашается, посмеиваясь, обнажая тонкие острые клыки. Три чётко выверенных выдоха. — Лучше бы кормильцев предлагали, — и верно, у Димы на лице отражается такие неподдельные брезгливость и отвращение, что она тут же поясняет: — Шучу я.
Хоть слова и отдают небывалым чёрным цинизмом наряду с худшим проявлением потребительства — в общем, неудачная шутка со всех практически сторон, и со всех практически сторон глядят на Лилю неодобрительно многие пары глаз — скрывают за собой и истинную правду. Мало какая, даже самая свежая, донорская кровь может хоть немного сравнится с горячим потоком, пульсацией чистой жизни бьющим в твоё горло. А по совести говоря, не сравнится ни одна.
Сверкают в приглушённом свете серебряные кольца у Лили в ушах, на тонких стенках бокала замечает Дима взгляды сегодняшней публики, стервятниками кружащей над экзотической зверушкой из бывших Анархов. В высшем обществе дурным тоном считается не смотреть на них свысока. В высшем обществе невысокого мнения об их когнитивных потугах. Лиле, конечно же, местный этикет претит.
— Я что пришла-то. Сева меня всё терроризирует, когда мы в следующий раз слетаемся собирать лего.
Вся она: по-хозяйски раскинутые на столе локти, сбежавший набок разрез губ и ямочка на щеке, озорной взгляд из-под полуопущенных ресниц, — говорит, опозорила она Диму совершенно намеренно. Дима расслабляет скованную в напряжении спину, устремляет задумчивый взгляд в потолок (прикрытый зеленой архитектоникой резных опахал Трахикарпуса; на одном из многолопастных листьев вяло, но уже деловито потирает лапками муха). Вязкая как холодец тишина небольшого зелёного кафе колышется в ожидании его следующего хода, и он принимает партию.
— Жду вас в среду.
***
Уже вовсю шелестят нежным белым и розоватым яблони, и сирени потихоньку начинают одеваться цветочной шубой. То тут то там набухают, выбираясь из чешуек, первые лиловые бутоны, стачиваются о безжалостные ежегодные жернова ночные часы, выскальзывают сквозь пальцы. Совсем скоро опять на покой. В одну из таких ночей, пронизанную тонким ароматом яблоневого цвета, они собираются у порога Петербургского планетария близ Кронверкского канала. Брусчатка мостовой непривычно врезается в мягкие подошвы ботинок. Округлая неровность камня на самом стыке упирается аккурат в мячик под большим пальцем, почти незаметно, но твёрдо обозначает своё присутствие. Как мало нужно, чтобы забыть это ощущение мощёной дороги. — Приятно, что Народный дом сохранил свою суть сотню лет спустя. Юля вплывает, маленькая и тонкая, со стороны швейцарских часов, аккуратно берёт под локоть, и Дима накрывает её руку своей. Народный дом — историческое здание, смешно сказать, младше, чем они сами — и Дима, и Юля, величественно озарено искусной подсветкой. Небольшие галереи объединяют несколько построек в один массивный вал огромного здания. Бесхитростный портик корпуса, в котором расположился планетарий, явно уступает в помпезности остальным. Башенка обсерватории, как каской, накрытая крышей, смешно и дерзко торчит в огромный небосвод. — Купол жаль. Он мне нравился. — Не всё, увы, можно сохранить, — губы её расцветают в самой легчайшей из улыбок, одной из тех светлых, выбивающихся из-под гнёта тяжелых воспоминаний, и она мягко толкает плечом его плечо. — Пойдёмте, Дмитрий. Нас ожидают внутри. Планетарий не проводит ночных экскурсий, но Игорь подсуетился и обеспечил им — что-то, неясно пока что, но обещало это что-то быть восторженным, и бойким, и нежным, и — ласковым, как и сам Игорь, как все его, порой неловкие, попытки окружить их заботой и любовью. В фойе он тщательно втолковывает Олегу и — Серёжам — господи, не верится до сих пор, свой новый арсенал искромётнейших тематических острот: — Мы думали, он как в Пятёрочке: купи одного, второй — в подарок, а оказалось — он как кофе. — Три в одном? — понимающе подхватывает с порога Юля. — Пидор, чмошнек и гандон, — Игорь расцветает. — Спасибо, Игорь, — кивает Сергей. — Очень приятно. — Гандон — это, очевидно, я, — ничуть не обижается Птица. — С пидором тоже всё ясно. Тряпочка, тебе досталась незавидная роль. — Пожалуйста, не надо, — доносится тихо в ответ, и все разом замолкают. Они так и не поняли, как обращаться с третьим и как обращаться к третьему. Был он почти незаметный, никогда не боролся за главенство, если и выбирался на поверхность, то сидел настолько тихо, что не сразу его присутствие замечали, словно и не было его никогда, а привиделся, массово выдумался, и все ходили на цыпочках — а вдруг и правда — просто наваждение. А вдруг, действительно — ничего и не изменилось. Так и стали его выявлять, по тишине и какой-то чуждой неестественности, и даже, наверное, савантности. — Да ребята, — один хлопок разрывает эту зловещую хрустальную тишину, и Юля опускает руки на талию, — с такими анекдотами и в театр ходить не нужно. У неё особая, сверхъестественная почти способность всех собрать, организовать и повести, наработанная многолетним опытом или врождённая — почём знать. Игорь отмирает от ступора и ведёт их, сгребая разом своей длиннющей ручищей, в зал, к ровным рядам сидений, раскидывает руки, приглашает. Высокий купол светит побелкой штукатурки, от него, отражаясь, разносится по всему залу глухой стук шагов, отсчитывает — два, четыре, десять — Юля невозмутимо проходит к первому ряду и садится, расправляя полы своей широкой юбки плиссе. Птица, а может, не он — не разглядеть в приглушённом свете — сбегает к массивной конструкции посередине, да так там и остаётся. — Проектор, да? — кладёт руку на бок пьедестала. — Внушительный. — Планетарий, — Игорь бухается следом. — Бороздит просторы Большого театра. Длинные ноги его никак не хотят умещаться между узкими рядами, и он ещё некоторое время ворочает ими, пока Юля не разворачивается, задев локтем примостившегося рядом Олега, и, забравшись на сиденье коленками, перевесившись через спинку, отвешивает Игорю шутливый щелбан. Ребяческий такой поступок, смешливый и спонтанный, захотела — и сделала, и они оба устраивают исполненную дурачества потасовку, в ходе которой Олегу снова прилетает локтем, а Игорь лишается кепки. Они бы, наверное, так и остались, друг напротив друга, Игорь со своими нелепо раскинутыми ногами и Юля, нахлобучившая на голову его кепку, задорные и окрылённые, и ничего вокруг, кроме них, но гудит в тишине, запускаясь, центральный аппарат, отключатся и так неяркий свет, и разливаются по куполу мириадами светлячков звёзды. Они танцуют на стенах, на потолке, что внезапно сжался, стал площе и одновременно расширился — вглубь и в стороны — и совсем исчез в темноте вселенной, звёзды сменяют галактики, туманности и планеты, и какие-то вовсе фантасмагорические фигуры, отдалённо намекающие на нечто космическое. — Эти картинки и близко не соответствуют реальности, — отражения ярких точек гуляют у Юли по лицу. Она смотрит куда-то вдаль, мимо раскинувшегося неба и съезжает по сиденью чуть вниз. Игорь придвигается ближе — хочет слышать продолжение, он вообще почти не глядит по сторонам за весь вечер, только прячет непослушные ладони то по карманам, то в рукава. Задрав голову кверху, Юля сообщает: — Пробуждённые зовут это Астралом. Или Умброй, — и Олег вторит ей: — Как и Гару. — Расскажи, — просит Игорь, а Дима силиться спрятать глупую, непослушную улыбку. Юля с Олегом переглядываются понимающе, двое, посвящённые в особые тайны, ощущающие общность по признаку знания. «Давай ты», — просит она. Олег не отказывает в одолжении. — Умбра, — говорит он. — Мир духов, мир душ, мир космических сущностей. Другой слой реальности, скрытый Барьером, и тоже — слоёный, — у него бархатный голос и твёрдый слог, его приятно слушать и слушать. — Внизу копошатся умершие. Маги летают в облаках. Мы, волки, бежим посередине, — чётко разъясняет он и, не выдержав чего-то, тяжело вздыхает: — Так было не всегда. На самом краю обзора сознание выхватывает судорожное движение — Серёжа вцепляется одной рукой себе в плечо, сжимает, и снова отпускает. Дима переводит взгляд обратно на рассказчика. — Сначала этот мир и Умбра были едины. Затем, — он приостанавливается, подбирая нужные слова, да так и не решается, — что-то произошло. И вот мы здесь. — Что именно? — просит Игорь. — Мнения разнятся. Одни говорят, привычный мир рухнул, когда Змей сошёл с ума. Другие добавляют, что Змея свела с ума Ткачиха. Третьи твердят, что виновны сами волки. — Плюрализм мнений, — кивает Дима. — Но ведь всё сразу может оказаться правдой, — возражает Серёжа. — Змей мог сойти с ума прежде, чем Ткачиха опутала его своей паутиной. Может быть, даже и по вине волков. Он обхватывает плечи руками и переминается с пятки на носок, скрытый наполовину в тенях грузного проектора, только поблёскивают цветные линзы солнечных очков — таких неуместных здесь, и поэтому так ему подходящих. Что он видит за красными стёклами в полумраке, остаётся неясным. — Если он был безумен с самого начала, как он мог быть частью Триады? Серёжа отвлекается, наконец, от созерцания бесконечной пустоты, поворачивает голову к Олегу. За стёклами очков вспыхивает золото и снова темнеет. — Не обязательно быть в своём уме, чтобы хорошо выполнять работу. Бескрайние пустыни сменяют друг друга в вышине. Энергии хаоса и порядка сталкиваются, разрушаясь, преобразуясь. Вселенная над головой вращается, свитая когда-то чередой случайностей, а может, и чьим-то изначальным замыслом. Диме неважно, вообще-то, чьим: Ткачихи, Змея ли, или того третьего, или кого-то четвёртого, просто хочется надеяться, что чьим-то не злым. — Это что получается, космос это — другой мир? — Игорь трясёт головой и устремляет палец вверх, к искусственным звёздам. — Но я же его вижу! Олег склоняет голову чуть назад, ближе к Игорю с Димой, словно посвящает в самую страшную тайну. — Но чтобы попасть туда, ты должен прорвать Барьер. — Люди зовут это «космическая скорость», — согласно подтверждает Юля, уже совсем где-то с поверхности сиденья. Холодный свет драгоценных камней созвездий стекает за ворот, стоит оторвать от них взгляд. Красивые картинки не заменят настоящего звёздного неба над головой, и Дима вздрагивает от проскользнувшей глупой мысли. Он осторожно касается руки Игоря, уже готового пуститься в новые расспросы. — А мы можем, — Дима запинается, — мы можем увидеть день? Он спрашивает, в общем-то, у Игоря — он их сюда привёл, он договаривался с персоналом — но все синхронно разворачиваются к Серёже, он — негласный лидер технических мнений. Тот замечает не сразу, продолжая рассеянно бормотать себе под нос ему одному известный полилог, пока его не окликает Игорь. Выслушивает вынесенное предложение сосредоточенно, постукивает в раздумье зубами. — Если у них есть запись, — и утягивает Игоря, спотыкаясь о препятствия выступающих подлокотников, из зала прочь. Они возвращаются минут через десять, радостно размахивая руками, Игорь бухается рядом — снова — расслабленный и удовлетворённый, «еле нашли, ща всё буит». Что-то сверху шкворчит, и бухает, и урчит, и вдруг раскидывается под чёрным куполом бескрайняя яркая синь солнечного дня. Она возникает так внезапно, что успевает, выработанной за годы привычкой, паникой тронуть тело, но проходит секунда, две — Дима всё ещё жив, и все они ещё живы, и горит наверху, заняв полкупола такое далёкое солнце. И кажется, что ещё немного — и его жар опалит щёки, пройдётся ласковым касанием по носу и скулам. Дима жмурит глаза, но тут же открывает — смотреть, надо смотреть, смотреть и запоминать. В щёку упирается тонкая дужка Серёжиных очков. — Надо? Он благодарно меняет свои на солнцезащитные. За цветными линзами стёкол небо, солнце и облака отливают лиловым и рыжим. — Я вижу мир в огне, — шутит Дима. — Добро пожаловать, — отзывается Птица. Холодное солнце над головой величаво переливается белыми и красными лучами.***
— Как твои успехи в Превращении? — спрашивает Юля. — Уже научился хвостом вилять? Игорь, широким шагом направляющийся к двери, резко тормозит, но не спешит оборачиваться. — Туговато, — из его рта раздаётся низкий скрип. Когда он всё же разворачивается, лицо его не выражает ничего. — Но у меня впереди уйма времени. Они останавливаются в тёмном фойе, уже на низком старте, готовые разбежаться по норам. В этот сезон промедление смерти подобно, и на счету каждая минута. В отличие от искусственного светила планетария, настоящее солнце к сородичам безжалостно. Юля хмурит брови, строгая и не терпящая неразрешимых конфликтов и белых пятен во взаимопонимании. — Игорь, — холодно чеканит она. — Если у тебя проблемы, мы всегда можем помочь. Серёжа издаёт визгливый смешок и, ойкнув, прикрывает рукой рот. Диме кажется: сейчас что-то случится, хорошее или наоборот, горькое и ужасное, в такие моменты проносится по спине и рукам вяжущее чувство предвкушения — переломный момент. Игорь кидает на них умоляющий взгляд утопающего, прижатого к стенке силой, всегда получающей своё, и сжимает челюсти. — Не напрягайся. Я и без того с тобой вовек не расплачусь. Готовая идти в наступление Юля в замешательстве цокает каблуками туфель и потрясённо моргает. — Поясни, — просит она. Игорь смотрит на неё, в упор, снизу-вверх с высоты своего роста, и вдруг его прорывает: — Ты так много делаешь для всех нас, ты всегда помогаешь, — он порывается ступить вперёд, но не решается. — Нам. Мне. А я… хотел показать тебе. Чтобы ты, — он мучительно хмурится, — чтобы ты знала, что на меня можно положиться. Но у меня и нет ничего. Бросив им прощальную улыбку, Олег мягко под руку выводит Серёжу, уже навострившего ласты сеять справедливость, наружу. Юля скептически скрещивает руки на груди. — Это не гонка. И не соревнование. Тебе не обязательно из кожи вон лезть, чтобы что-то пытаться доказать, — она не разъярена даже, просто устала. — Ты можешь думать, что делаешь это ради меня, но истина в том, что никому это не нужно, кроме тебя самого. Наша дружба и, — она подходит сама, возвращает кепку, аккуратно встав на цыпочки, — и я сама — это не приз, который тебе надо выиграть. — Я никогда не ставил под сомнение твою самодостаточность, — ещё немного, и Игорь соскребёт с зубов всю эмаль. — Я всего лишь… я, ну… — Я знаю, — Юля заправляет ему за ухо выбившийся непослушный локон. — Не волнуйся, Игорь. Она остаётся рядом с ним, мягко что-то ему втолковывая. Массивная дверь выпускает Диму на улицу, донося на прощание: — Никто, никогда не должен унижаться и делать себе больно ради того, чтобы другому было комфортнее. Ни человек, ни нежить, — и, закрывшись, отсекает их разговор. Олег с Серёжей предлагает подвезти, и, хоть его собственный старенький седан стоит неподалёку, Дима соглашается. Удобно расположившись на заднем сиденье, он думает, как он бесповоротно пропустил момент, когда Игорю стало невыносимо, и как ему пришлось самому с этим разбираться. Такой маленький нервный срыв, даже крошечный нервный срыв, у того, от кого никто не ожидает, а потому никто и не заметил. Никто, и в первую очередь, он сам. Серёжа спрашивает, одними глазами, «не жалеешь о произошедшем?». Так же, безмолвно, Дима отвечает: «конечно нет». Теперь всё будет хорошо.***
Большой зал филармонии зарезервирован специально под ночное собрание — традиционный концерт перед долгой спячкой. Многочисленные стулья вынесены из партера, чтобы немёртвые гости могли спокойно перемещаться по залу, урвать последние минуты уходящих ночей. Сегодня играют Баха. Матовые трубы органа безэмоционально взирают на подобравшуюся публику. Маэстро отбивает ногами хулиганские ноты. Громогласные волны разносятся по залу, отражаясь от колонн и стеклянных льдинок люстр, чтобы обрушиться на зрителей многотонным валом чистого звука. В церкви было бы лучше, думается вдруг Диме. В следующий раз будет в церкви. Он оценивает обстановку. В своих владениях, он — слуга и господин, и он следит за порядком и направляет хаос. Услужливые официантки и официанты бегают среди гостей. За праздными разговорами сородичей строятся и рушатся альянсы, друг за друга и против кого-то. Молодой Дагбаев о чём-то зацепился с Серёжей, и хоть из их угла летят искры, похоже, они неподдельно наслаждаются обществом друг друга. Олег с шерифом и Игорем незримо патрулируют периметр. Тем же занимается бывший гарпия, ныне — бич князя, Илья Косыгин. Как бы он ни пытался сохранять лицо, Илья до сих пор старается обходить Игоря по широкой дуге. Игнат вальяжно прохаживается под руку с Юлей, пока Каменный обсуждает что-то с Исаевой. Осторожно стучит тростью по полу Хохолкова — после одного неприятного инцидента кости у неё в ногах неправильно срослись, за величавой Вентру во все глаза и уши наблюдают шакалы Бехтиева. Дима подходит к сцене, ближе к глубоким звукам органа. Так было, так есть и так будет. Интриги будут плестись, пока стоит Камарилья. С противоположного конца Валик салютует Диме высоким бокалом. Кружева его узких рукавов переплетаются с причудливыми узорами татуировок. Дима поднимает бокал в ответ. Следующая ночь и множество за нею — до самого июля — принадлежат им. Шорох позади отвлекает его внимание, «приветик», — опускается на плечо лёгкая рука, и, обернувшись, он встречается глазами с Лилей. Она — Дима сдерживает смешок — как всегда, наперекор, в джинсах и мягкой тонкой кофте с кожаными шипастыми набойками на плечах. Это первый раз, когда она посещает прощальное собрание и даже сейчас — под самый конец. За её спиной приветливо размахивает руками Уля. — Весело тут у вас, — Лиля хватает с подноса пробегающего мимо официанта бокал. Она оборачивается на монументальный фасад инструмента на сцене и делает осторожный глоток. — Токката ре минор неизменно подкупает. Какое-то детское торжество заполняет Диму от кончиков пальцев и до макушки. Да. Его выбор с самого начала был правильным.***
Звонко стучит о плитку донышко турки. Лиля глядит вовнутрь во все глаза, словно плещется там не кофе, а что-то и вовсе страшное. Жидкое солнце. Нитроглицерин. Ответы на все вопросы. — Не смотри так пристально, — советует Сева. — Ещё не скоро. Сварливый чёрный кот — Валин фамильяр — требовательно трётся о Димину ногу, и приходится немедленно выполнить его почёсывательные притязания. — Он любит тебя больше, чем меня, — Валик глядит на них сверху вниз с шутливым упрёком. — А мы с ним кровью повязаны. — Абсолютно все любят Димона, Валь, — отзывается Лиля со своего поста, — не только твой котяра. Валик закусывает весело губу и подхватывает фамильяра на руки. Всё продолжая следить за туркой, Лиля спрашивает, кажется, даже, немного повинившись: — У тебя большие проблемы из-за моей воскресной выходки? Решающий ход: довести до края и вывести пешку в дамки. — Ты им понравилась, я рад, — Дима улыбается, широко и счастливо. — Должен же кто-то занять место Хранителя Элизиума, когда я покину пост. — Что? — Лиля не удерживает дрогнувшую руку, и шёлковым плеском разливается кофе, шипит, нагреваясь на горячем стекле плиты. — Ох чёрт. Валик подаёт Лиле толстый рулон полотенец. — Ты собираешься уходить с должности? — уточняет он. — Не сейчас, нет. Но когда-нибудь это непременно случится. За плитой суетится, убирая последствия кофейного побега Лиля, одна беспокойная спина да напряжённые плечи. Она заправляет короткую прядь за ухо и говорит: — Почему вдруг я? Я грубая и слишком прямолинейная, легко выхожу из себя… — И ответственная, обязательная и внимательная, — заканчивает за ней Дима. Она оборачивается резко, острая и наполненная белым каким-то светом, сотканным из надежды и слегка болезненного недоверия. — Мне хотелось бы быть той, кого на моём месте видят твои глаза, — она встряхивает головой, и блестящие волны волос легко летят за нею. — Давай попробуем. — Кофе! — кричит Сева. — Бежит, хватайте! И они кидаются хватать изо всех сил, но кофе опять несётся по плите вскачь, и не останавливают его ни Димина, ни Лилина реакция, ни Севин предупредительный вскрик, ни Валин строгий наказ никуда ни при каких обстоятельствах не сбегать. И толпятся у плиты четверо прошляпившихся растяп, а тем временем утекает сгоревший кофе, и вместе с ним, переливаясь через блестящий медный бок, по минутам утекает ночь.
