These Wild Things

Sasha

—————————

      Обратный маршрут к населенному пункту проходит спокойно. Он напоминает Саше все молчаливые поездки в машине, когда ей приходилось сидеть в тишине после одной из родительских ссор. До того, как они окончательно решили разойтись, ей пришлось пережить немало. Ничего особенного в этом нет, думает Саша, когда они начинают путь в довольно знакомый участок леса. Энн в этой ситуации явно играет роль отца Саши, вцепившись в шерсть своего огромного кошачьего монстра с той же силой, с какой ее отец вцепился бы в руль, решив, что молчание — лучший выход. И Саша полагает, что если Энн в этой ситуации отец, то она должна быть матерью. Хотя бы потому, что Марси, зажатая между ними двумя, с низко опущенной головой и избегающая любого зрительного контакта, отлично справляется с ролью глупого ребенка, которого поймали за руку в банке с печеньем. Злость окончательно покинула ее примерно через пять часов, когда она в кровь избила костяшки пальцев о стены этого дурацкого кошачьего гнезда. Учитывая все обстоятельства, Саше казалось, что это был довольно короткий срок, учитывая, как долго обычно длился ее приступ гнева. С другой стороны, как только ярость, наконец, ушла, позволив ей снова видеть прямо и впервые за несколько часов глубоко вздохнуть, все остальное тоже ушло. Она не чувствовала… вообще ничего. Мотылек почти бесшумно приземляется на участок травы, который Саша почти уверена, что видела раньше, и, соскользнув с его спины, она узнает одно из зданий, виднеющееся за парой холмов. Кротовый лес, или как там назывался тот маленький городок, в который ее привез Грайм все эти недели назад. Тяжесть, которая, как Саша уверена, уже лежала на ее плечах, кажется, стала вдвое тяжелее с этим открытием. С тех пор, как она была здесь в последний раз, прошло всего месяц, а кажется, что больше пяти. — Вартвуд. — Голос Энн не стал менее резким, особенно когда это первое, что она сказала после признания Марси накануне вечером. Позади нее, все еще на чертовой моли по какой-то чертовой причине, плечи Марси поднимаются к ушам. — Они были… добрее к моей стае, чем другие. Противостояли жабам. Во взгляде, которым она смотрит на Сашу, снова появляется странный блеск. — Ты должна быть здесь в безопасности. Это был отказ, какой Саша только слышала. Прощание в нескольких словах. Она должна чувствовать ярость. Горе. Хоть что-то, хоть что-нибудь. Она должна упереться каблуками в землю и приложить все усилия, чтобы Энн осталась. Чтобы они были вместе. Энн поднимает руку, чтобы откинуть капюшон плаща, и Саша чувствует лишь легкую боль в желудке. Марси по-прежнему не поднимает глаз от земли, она не делает никаких попыток пошевелиться. — Марси. Саша не в силах больше кричать. Марси по-прежнему не двигается. Энн вздыхает и пытается повернуться к ней, но останавливается, когда становится очевидно, что не может. Марси слишком крепко держится за плащ. Ее руки вцепились в мех, хотя Саша не знает, когда это произошло. Было ли это, когда они улетели из Гнезда, где-то между ними или только сейчас, когда Энн пыталась отправить их в их жалкое путешествие. В любом случае, пальцы вцепились крепко. Пальцы сжались до побеления. Они дрожат — точнее, нет, дрожит именно Марси. Что-то мокрое стекает по ее лицу. Часть Саши хочет посмеяться. Хочет зарычать на нее, чтобы она смирилась, она вырыла эту могилу для всех них, и самое меньшее, что она могла сделать, это не быть тряпкой из-за этого. Остальная часть ее слишком устала, чтобы переживать. Если Марси хочет плакать, пусть плачет. Это не изменит того факта, что они не могут вернуться домой. — Пожалуйста, — хнычет Марси, голос чуть больше, чем всхлип. — Пожалуйста, не уходи. Лицо Энн скрыто капюшоном, и даже если бы это было не так, она обращена не в ту сторону, чтобы они могли разглядеть ее лицо. Тем не менее, что-то сдвигается. Саша не уверена как, но она чувствует это. Как будто Энн излучала какую-то энергию, а Марси отключила ее тремя простыми словами. В ее лице ничего не меняется. Ее плечи не обвисают, она ничего не говорит, но одна из рук Энн обвивается вокруг ее спины и вцепляется в руку Марси, осторожно вытаскивая пальцы из плаща. Марси отпускает ее. Освободившись, Энн все-таки оборачивается, хотя и не снимает капюшон. Невидящие красные глаза мелькают в мозгу Саши, как поезд на платформе метро. Прежде чем она успевает отвести взгляд, Энн говорит что-то слишком тихо, чтобы она могла уловить. Сапоги стучат по земле меньше чем через минуту, и Саша с трудом возвращается в настоящее. Марси вытирает лицо, но в остальном молчит. Энн соскальзывает со спины мотылька, ее ноги не издают никакого шума в траве. Саша уже замечала это раньше, но не задумывалась о том, что за прошедший месяц Энн выбросила то, что осталось от ее обуви. Теперь ее ноги босые, когда она ведет их вверх по холму, не останавливаясь ни перед одной колючкой, булыжником или камнем. Саша не может видеть ступни отсюда, но в голове у нее проносится образ мозолей и шрамов. Она опускает взгляд на руки. Толстая кожа вдоль верхней части ладони, внутренней стороны каждого пальца. Шарик большого пальца. Маленькие зазубрины и промежутки вдоль костяшек, где была вырезана плоть. Кто-то сказал ей однажды, что у нее красивые руки. Именно так сказали — руки пианистки, хотя Саша никогда не интересовалась самим инструментом. Она гордилась этим, и, когда кончики пальцев левой руки стали твердеть и шелушиться от обучения игре на гитаре, мама почти сразу же заставила ее остановиться. Ей интересно, что бы сказала ее мать, если бы увидела их сейчас. Увидела бы ее сейчас. Ее лицо болит от призрачного ощущения когтей, скользящих по коже. На руках тысячи мелких царапин и ссадин. На спине пятно, где Перси зацепил ее булавой во время спарринга. Порез вдоль правой голени, где она споткнулась о набор снаряжения, когда не смотрела, и порезалась боевым топором. Зазубрина чуть ниже челюсти, куда она вонзила нож, когда была недостаточно внимательна. Жабья медицина была достаточно хороша, чтобы зашить рану, очистить инфекцию, остановить болезнь, чтобы не дать человеку умереть, но она почти ничего не делала, чтобы предотвратить образование шрамов. Жабы были одной из тех культур, которым нравились шрамы. Они считали, что это что-то доказывает или, по крайней мере, является поводом для гордости. Саша изо всех сил старалась принять этот обычай. Но она знает, что похожа на детскую игрушку, которую разорвала на части и снова собрала заботливая мать, которая старалась изо всех сил, хотя у нее не все получалось. Что-то дергает Сашу за плащ, и она поднимает голову, чтобы увидеть пару измученных глаз, смотрящих на нее. Марси указывает в сторону Энн, которая уже преодолела холм и направляется к городу, а мотылек следует за ней по пятам. Саша вздыхает и опускает руки обратно к бокам. Неважно, что подумает ее мать. Вряд ли она когда-нибудь увидит ее снова. Ее плечо задевает плечо Марси, когда она проходит мимо.

~

Лягушки узнали ее. Она не думала, что они узнают. Она ведь ни с кем из них не разговаривала в течение долгого времени. До боя с мотыльками большую часть работы по перемещению гражданских из зоны досягаемости выполнял Грайм. Больше всего они пересекались лишь любопытными взглядами через плечи ее товарищей. Впрочем, она полагает, что среди армии, эвакуирующей твой город, трудно забыть странное на вид существо. В то время на протяжении всего марша по городу — Энн впереди, за ней ее кошка Марси, а Саша идет сзади, как на самом странном и печальном параде в мире — все больше и больше лягушек выходят из зарослей. Они высовывают свои круглые мордочки из окон и дверных рам, собираются позади них и окружают их со всех сторон. По спине Саши пробегают мурашки, и прежде чем она успевает остановить себя, она начинает искать пути к выходу. Стены, которые она может преодолеть, и крыши, между которыми она может перепрыгнуть, если ей понадобится сбежать. На нее смотрит столько взглядов, что она чувствует, как они проникают под кожу. К тому времени, как они достигли городской площади, они могли бы объявить о своем присутствии через громкоговоритель. Саша даже не подозревала, что в этом городе так много лягушек. Они все просто смотрят на них этими большими, немигающими, влажными земноводными глазами, и Саша не может отделаться от ощущения, что они чем-то похожи на экспонаты зоопарка. Однако Энн, кажется, ничего не замечает, а может быть, ей просто все равно. Она не обращает внимания на лягушек, практически барахтающихся у ее ног, и ступает на основание фонтана. Она берет свой посох и ударяет им о камень, как бы призывая к вниманию, хотя никто и не разговаривал. Ее маска все еще на месте, и Саша ненавидит, когда не видит ее лица. На ее удар, как бы вызванный им, из толпы начинает появляться большая фигура, и Саше требуется мгновение или два, чтобы распознать в этом существе жабу. Его кожа гораздо более гладкая, чем у всех, кого она видела раньше, не запятнанная никаким видом боя. Ни на его плечах, ни на торсе нет доспехов, и он падает на колени перед Энн в шелковистой одежде, грязь неприятно хлюпает о отглаженную поверхность его штанов. Что-то ядовито-жидкое бурлит в основании нутра Саши. Голос Грайма шипит откуда-то из глубины ее черепа. Желтобрюхий. Подлиза. Трус. Она стискивает зубы и запихивает все назад, запихивает вниз. Она больше не часть армии жаб. Это не ее место, не ее долг. У нее его больше нет. Эта мысль обрушивается на нее, как грузовик. Поезд. Метеор, мчащийся к земле, и было так много предупреждающих знаков, но она каким-то образом умудрилась пропустить их все. У нее больше нет цели. Жаба что-то говорит, но его слова потеряны для нее, как и жестикулированный ответ Энн Саша ничего не слышит. Она почти ничего не видит. Ее мир расплывается и теряет фокус, пока ее тело пытается осознать масштаб того, кем она является сейчас. С какой проблемой она столкнулась. Она должна была подняться в рядах жаб, закрепиться на хорошей должности с большим количеством власти в своем распоряжении, чтобы иметь возможность разделить этот мир на что-то более удобное для работы. Превратить эту мусорную кучу в дом, или, по крайней мере, во что-то, что будет функционировать как дом, пока они не наедятся досыта. Потом она отказалась от этой идеи в пользу поиска Энн. Вернуть ее и спасти от всего, что с ней было не так. Она должна была уберечь ее, уберечь Марси и вернуть их всех домой, где они смогут вернуться к нормальной жизни и никто не будет резать друг другу лица или дичать в лесу. Но теперь она не может. Потому что Марси специально засунула их сюда. Потому что Энн разбила коробку. Потому что Саша провела слишком много времени, дурачась с жабами, вместо того, чтобы искать своих друзей и разбираться со всем этим, пока одна из них не дошла до того, что предпочитает рисовать пиктограммы на земле чертовой палкой, чем разговаривать с людьми. У Саши кружится голова. Ее тошнит. Она спотыкается, и рука ложится прямо ей на плечо, как бы пытаясь успокоить ее. Карие глаза, налитые кровью и влажные. Темные круги под каждым. Саша вырывается. Выдергивает руку назад, вырывается из хватки Марси, прежде чем слово успевает вырваться. Звук возвращается в ее уши как раз в тот момент, когда жаба соглашается на все, что потребовала от него Энн, кивая с энтузиазмом и глупостью, как чертов болванчик. Игрушка для ребенка. Саше тесно в груди. Слишком сильно. Она не может дышать. — Саша? — Голос Марси хриплый, когда она зовет ее по имени, и Саша не может удержаться, чтобы не вздрогнуть. Та закрывает глаза и искажает лицо, словно ожидая какого-то удара. Какого-то возмездия. Испуганная. В страхе. Трусиха. Марси снова тянется к ней, но ее рука находит только открытый воздух, Саша уже убегает.

~

К тому времени, когда мозг Саши догоняет ее тело, она уже на окраине города. Она падает в кусты, потеряв всю оставшуюся в желудке желчь и воду. Ее трясет. Все тело сотрясает дрожь, когда она делает последний глоток воздуха, желудок сжимается, изо всех сил пытаясь пробиться через горло. Ее глаза мокрые. Лицо тоже. Она плакала? Она все еще плачет? Она не может сказать. Саша ничего не может сказать. Мир неправильный. Верх — низ, лево — право, она слабая, Марси плохая, Энн трудная и… Последний глоток горькой жидкости покидает ее, и она падает на колени в грязь, упираясь руками в листья и ветки кустарника. Пот струится по лицу Саши, а может, это слезы, она не знает. Да и неважно. Страх ослабевает, она чувствует, как адреналин начинает уходить из ее вен, но вместе с ним уходит и все остальное. На нее снова накатывает волна усталости. На плечи опускается чувство тяжести. Они застряли здесь. Ну и что? Дома ей все равно не нравилось. Боль в груди. Еще одна — в животе. Она все еще дрожит. Но она должна была доставить их домой. Обеспечить их безопасность. Теперь она не может. Что же ей теперь делать? После еще нескольких задыхающихся вдохов Саша отворачивается от куста. Опускается с колен на землю и подтягивает ноги к груди. Прекрасный солнечный день. Видимо, в панике она побежала обратно в ту сторону, откуда они пришли. Наконец, она остановилась на окраине старого заброшенного хутора. Вдалеке она видит дым, поднимающийся из трубы дома того, кто владеет этой землей, но сомневается, что она для них что-то большее, чем желтое пятно вдали. Да и то. Ветер проносится мимо, неся с собой густой запах лета, и волосы на лице Саши быстро сдуваются с него. Он прохладен на ее пропитанной потом коже и имеет слабый вкус жимолости. Пару лет назад она наткнулась на это растение, притаившееся в одном из углов забора, который выходил на детскую площадку в парке. Марси уставилась на него с выпученными глазами и начала рассказывать факты о растении, о том, что оно является инвазивным видом и что существует около 27 его разновидностей. Энн просто схватила ее за руку и подтащила к себе, сорвав один из цветков с лозы. — Они сладкие! — сказала она с тем детским удивлением, которое Саша никогда не могла повторить, и отщипнула часть стебля, обнажив маленькую жилку. Она ухватила ее кончиками пальцев и потянула, пока на краю лепестка не образовалась маленькая капелька, поднесла ее к лицу и высосала. Затем она сделала это снова, предлагая цветок ей. Он был сладким, как и говорила Энн, но не это было причиной воспоминаний, не этот аромат заставлял ее сердце болеть. Это было потому, что после того, как Саша попробовала цветок, она предложила его и Марси, и когда та попробовала сладкий нектар, что-то щелкнуло в груди Саши. Что-то теплое и пушистое, чего она не могла понять. Это было связано с ощущением руки Энн в своей. С тем, как загорелись глаза Марси, когда она указала на растение. Этот общий цветок, хотя на лозе было еще несколько. Что-то в этом напоминало ей о причастии. Что-то общее и священное. Остаток того дня прошел без происшествий, и Саша была уверена, что пробовала с тех пор вкус жимолости, но больше ничего не привлекло ее внимания. Не так, как тогда. Не так, как сейчас. Она опустила взгляд на свои руки. Потом на колени и ступни. Плащ, лежавший под ней в грязи. Что случилось с ее одеждой из дома? Она помнит, что отказалась от них в пользу доспехов, но не может вспомнить, что именно она с ними сделала. Выбросила ли их? Уничтожили? Или они так и остались в Жабьей башне, спрятанные в каком-то забытом углу, ожидая, когда их достанут и наденут обратно. Надеть в школу, как в любой другой день. Неважно, напомнила себе Саша, они ей больше не нужны. И никогда больше не понадобятся. Трудно проглотить слюну, собравшуюся в горле. Что-то сильное сотрясает ее, и по лицу стекает влага. Черт. Она снова плачет. — Б**ть. — Слово вылетает из нее в пузырьке слюны, и она не может удержаться от смеха над тем, как чертовски жалко оно звучит. Какая она жалкая. Смех переходит в кашель и еще один всхлип. Она тянется к капюшону, с силой натягивает его на лицо и яростно вытирает глаза. При этом она подавляет все большую икоту. — Б**дь! — кричит она снова, на этот раз громче, и чувствует, как ткань в ее руках становится влажной. Она горячая. Слишком горячая. Ее дыхание пахнет смертью. Саша срывает плащ с лица, тянется к застежке, которая удерживает его, и в спешке срывает ее. Ткань падает с ее плеч с тихим, совершенно неожиданным шелестом, и ее плечи болят там, где они подверглись воздействию солнца. Но прежде чем она начинает срывать с себя доспехи, ее прерывает звук чего-то сопящего позади нее. Саша замирает. Оно большое. Она не видит его с того места, где она сидит, но чувствует его присутствие у себя за спиной, как тень. Оно нависает над ней, достаточно большое, чтобы раздавить при желании. Она понятия не имеет, как, черт возьми, оно подобралось так близко, а она не заметила. Оно фыркает, любопытствуя, и от этого движения волосы на шее Саши встают дыбом. Когда ее плечи инстинктивно подпрыгивают, существо издает громкий скрипящий звук, отстраняясь от нее, а за ним следует более мягкий, глубокий гул. Вопросительный, почти вопросительный, и странно знакомый. Пальцы Саши тянутся к поясу, к мечу, который Энн с большой неохотой отдала ей утром, перед тем как они отправились в путь, и ложатся на рукоять. Она старается держать себя в руках. По-прежнему. Оно еще не напало на нее, но это еще не говорит о многом. Время, проведенное с жабами, научило ее тому, что многие амфибиоядные существа с такой же легкостью перекусят человеком, если сочтут их достаточно схожими. Иногда им просто требовалась минута или две, чтобы принять решение. Сзади снова раздается сопение, на этот раз ближе, и Саша чувствует, как воздух рассеивается над ее ушами. Что-то зацепилось за ее волосы и слегка дернуло. Она разворачивается, меч по-прежнему на боку, но рука крепко держит рукоять. Одно колено упирается в грязь, другое подгибается под нее, чтобы отпрыгнуть вверх и в сторону, если представится возможность. Любой удар, который ей удастся нанести под таким углом, не будет смертельным, но, надеюсь, его будет достаточно, чтобы заставить существо на мгновение отступить. Два больших отражающих красных глаза смотрят на нее со знакомого лица. Мотылек подпрыгивает, по-совиному моргает глазами и слегка выгибает спину, хотя уши остаются прямыми, а не прижатыми назад или вниз. В общем, она выглядит скорее озадаченной, чем растревоженной, и по мере того, как часть агрессии просачивается из позы Саши, она наблюдает, как она начинает наклонять голову. Крылья нервно трепещут вдоль спины. Неужели он следовал за ними весь путь от гнезда? Саша вздыхает и убирает руки с меча, подносит другую, чтобы хлопнуть себя по лицу и застонать. — Серьезно?! — кричит она, и мотылек, окончательно сбитый с толку, вопросительно стрекочет на нее. У этого мотылька окрас такой же, как у мотылька Энн, но у него отсутствует белое пятнышко на груди, а остальной мех покрыт маленькими коричневыми точками, почти как веснушки. Саша отдергивает руки и смотрит на зверя, не особо заботясь о том, похож ли он в этот момент на чертову пушистую кошку. — Что тебе нужно? — огрызается она. Кот делает шаг назад. — Какого хрена тебе от меня надо?! Она делает шаг вперед, кот отступает еще дальше, но Саше все равно. — Дай мне ответ! Я хочу, мать твою, ответ…! — ее голос ломается, и мотылек опускает голову. Закрывает свои большие, красные глаза. Что-то в груди Саши ломается. — Черт возьми… черт возьми, посмотри на меня! Ее рука поднимается, ловит мотылька за массивный подбородок и выворачивает его вверх. Создание пискнуло, но не попыталось укусить ее, даже не зарычало и не зашипело. Оно просто открывает огромные глаза и смотрит на нее, прижав уши к черепу, и вздрагивает в ее руках. Саша замирает. Что она делает?

— Ты… Что ты сделала?

Пятнистое, красное, распухшее лицо. Темные глаза, которые она знает как свои пять пальцев, опущенные на пол. Дрожащие, окровавленные руки.

— Я… я не…

— Нет. — Голос Саши ломается. Она дрожит. — Скажи это. Твою мать, скажи, что ты натворила?

— Мне жаль! Марси икает, и сопли стекают по ее лицу. Наконец она смотрит на Сашу, и в ее глазах мольба. До боли. Умоляющие, чтобы она поняла. — Я знаю. Я знаю, что это было неправильно, я знаю, что я все испортила, хорошо? Я…

— НЕТ! — Саша огрызается, и одна из ее рук вырывается, обхватывая подбородок Марси железной хваткой. — Скажи это! Скажи, что ты, черт возьми, сделала!

Марси смотрит на нее расширенными, испуганными глазами, слезы льются по ее щекам, как водопад. Непрекращающийся и неудержимый. Она все еще дрожит. Дрожит. В ожидании удара.

Саша опускает мотылька. Отпускает его подбородок и отшатывается назад, прочь, прижимая руку к груди, словно обожглась. Пальцы красные и болят от силы ее хватки. Существо моргает, все еще глядя на нее большими, всеобъемлющими глазами, когда Саша спотыкается о свой забытый плащ и падает обратно в грязь. Ее затылок жестко соединяется с землей, а перед глазами проплывают звезды. Саша позволяет им себя рассмотреть. Звезды плывут, голова болит, а по лицу текут слезы. Без контроля, без разрешения. У нее больше нет сил бороться с ними. Они застряли здесь. Марси заставила их заторчать тут, Энн теперь рычит, а Саша — жалкая жестокая дуреха, которая кричит на своих друзей, когда не может понять, как сдержать свои эмоции. Потому что, конечно, она такая. А кем еще она может быть? Саша закрывает глаза и поворачивает голову в сторону, игнорируя сердцебиения за глазами и вместо этого вдавливая лицо в грязь, чтобы слезы смешались с ней. Превращаясь в грязь, которая прилипает к ее коже, когда она всхлипывает, дрожа и слабея. На долгое мгновение это все, что есть. Мокрая земля и заикающиеся вздохи Саши, и ничего между ними. Затем что-то мягко толкает Сашу в спину. Снова раздается сопение, и что-то мокрое и слегка шершавое проводит по ее лицу. Вопреки здравому смыслу и всем своим мыслям об этих глупых существах, Саша поворачивается и, прежде чем она успевает усомниться в себе, оказывается зарытой лицом в мягкий пух существа в несколько раз больше ее. Еще один всхлип сотрясает ее тело, и из мотылька доносится глубокий урчащий звук. Тепло окутывает ее плечи, и Саша позволяет себя утешить, хотя бы раз, кому-то, кроме нее самой.

—————————

Марси

—————————

      Бледный утренний свет начинает пробиваться сквозь щели в досках, закрывающих окна. Он слабый, жалкий, и Марси не может отделаться от мысли, что это означает, что скоро пойдет дождь. Это логично, полагает она, ведь сейчас в Лягушачьей долине сезон дождей, но это нисколько не успокаивает ее, когда она смотрит на тонкую, поврежденную водой крышу дома, который им подарили, и понимает, что те немногочисленные вещи, которые она собрала у горожан, наверняка промокнут. Возможно, она сможет ее залатать, подумала она. Строительство было одним из многих занятий, которыми она заинтересовалась, когда получила доступ к библиотеке Андриаса, а вокруг полно пустынных мест, где можно взять материалы. Вопрос лишь в том, сколько времени у нее есть до дождя. Решив это, Марси поднимается с тонкой, колючей поверхности соломенного матраса, который она притащила прошлой ночью, и напряженно моргает уставшими глазами. Вряд ли ей удастся заснуть в ближайшем будущем. Твердое дерево под ее ногами не совсем холодное, но какое-то сырое и мягкое, словно в любой момент может провалиться под ногами и погрузить ее в грязь. С этим тоже нужно что-то делать. Жилое помещение небольшое, рассчитанное на семью лягушек, а не на двух подростков-людей, и низкая крыша отражает это. Не то чтобы это имело для нее значение, Марси унаследовала рост своей матери, да и отцу было не к чему придраться. Саша, однако, сгорбилась над кухонным столом с прижатым к потолку хвостом. На ее лице застыл тяжелый, усталый взгляд. Она там уже несколько дней, с тех пор как… И, видимо, в ближайшее время не пройдет. Марси не знает, когда она пришла, и как она вообще нашла дом, учитывая, что вчера ее привел Жаба, после того как Энн улетела на своем мотыльке и скрылась за деревьями, не оглянувшись и не попрощавшись. Она до сих пор помнит слова Энн, когда Саша, закончив словесно ругать ее, ушла в дальний угол, чтобы дуться и кричать на стены до хрипоты в голосе.

— Я так и думала.

Мягко, печально и без удивления. Как будто это было само собой разумеющимся, что Марси настолько эгоистична, настолько глупа. Это было больнее, чем шрам, оставленный Саше на ее лице. В любом случае, она сейчас здесь, смотрит на блокнот, страницы которого выглядят так, будто их давно намочили и они высохли. Она сжимает перо в кулаке, чернила размазаны по ее пальцам. На странице что-то нацарапано, но Марси лучше не подходить близко, чтобы рассмотреть. Тишина непреодолима. Где-то в доме есть старые часы. Марси заметила их накануне вечером, но так и не смогла найти. Только слышала тихое, несовременное тиканье, которое, казалось, пронизывало все здание. Часы тикали тройками. Тройки, точнее, тройки, а затем промежутки, которые, казалось, менялись время от времени. Иногда они были длинными, иногда короткими. Иногда они длились несколько минут. В конце концов, тиканье возвращалось, тихие три удара, а затем снова стихало Тик, тик, тик. Тишина. Тик, тик, тик. Тишина. Тишина. Тик, тик, тик. Тик, тик, тик. Тиши... — Ты собираешься просто стоять здесь? Сердце Марси подскочило прямо к горлу. — Я... я... э... э... — запинаясь, сглотнула она, так как ее рот внезапно стал некомфортно пропитан влагой. В комнате, кажется, стало на десять градусов жарче. — Над чем ты работаешь? Саша ничего не говорит в течение долгого, ужасного времени. Глаза не отрываются от бумаги, лежащей перед ней. Ни одна из них не принимала душ с тех пор, как они покинули дворец, но волосы Саши уже стремительно приближаются к состоянию грязных. Марси полагает, что так бывает, когда они длинные. — Список. — сказала она, прежде чем медленно опустить перо обратно в чернильницу. Ее рука немного дрожит, и от этого у Марси сводит живот — Некоторые дома здесь нуждаются в ремонте. Я решила, что если мы собираемся задержаться здесь на некоторое время, то это будет хорошим способом подкопить немного денег. Снова наступает тишина, где-то далеко раздается слабое тиканье, но в груди Марси почти светло. — Мы...? И снова Саша медлит с ответом, но когда она все-таки отвечает, она смотрит на Марси таким взглядом, от которого в груди у нее все дрожит и трясется. — Мы не оставим Энн. Она говорит это как о неоспоримом факте. Что-то, что уже решено, и нет места для споров. Марси хочется плакать. — Конечно. Саша продолжает смотреть на нее. Эти глаза немигающие в своей интенсивности. У Саши всегда были красивые глаза. Пронзительные, узкие и глубокие. Почти как у кошки. В конце концов, она находит то, что искала, и кивает, позволяя взгляду вернуться на страницу. Она берет перо, стирает излишки чернил и начинает что-то записывать. Часы тикают где-то вдалеке, а у Марси все еще неприятно сжимается горло. — Са... Саш... — Не надо. Саша больше не поднимает глаз от своей бумаги. Ее перо не шевелится. Горло Марси все еще слишком сжато, она не может остановить слова, которые выплескиваются наружу. — Саша, мне жаль... — Заткнись на хер! — Рука Саши ударяет по столу, и дерево трескается под ней. Перо разлетается на щепки в ее сжатом кулаке и безжизненно падает на пол. Саша, кажется, не замечает. Ее глаза смотрят прямо в землю. Плечи вздымаются с каждым вдохом. Благоразумно, Марси замолкает. Тишина. Долгая, пустая тишина. Единственный звук - неровное дыхание Саши. — Извинения не меняют того, что ты сделала. Извинения не помогут нам вернуться домой. Извинения не могут исправить тот факт, что мы застряли здесь, и это твоя вина. Тик. Тик. Тик. Тишина. Марси ничего не говорит. Саша тоже молчит. Вместо этого они остаются в тишине. Ждут, отчаянно ждут, когда один из них найдет, что сказать. Что-то, что положит конец этой ужасной, пустой тишине. Ничего. Тик-так, тик-так. Тик, тик, тик. Тик, тик, кряК. Ох. Видимо, часы сломались. Саша делает вдох и выпускает его в длинном, низком вздохе. Ее плечи опускаются вниз, чтобы висеть на своей обычной высоте. — Просто... уходи. Я не могу делать это прямо сейчас. Марси хочет что-то сказать. Что угодно. Но она не хочет. Она просто уходит.

—————————

Саша

—————————

На прополку огорода миссис Кроакер уходит два дня, и она зарабатывает двадцать медяков. Перекраска дома Сандью занимает четыре дня и приносит ей сотню. Логгл нанимает ее собирать столько кроваво-сапных бревен, сколько она может унести, и платит за это 75 за тачку, так что в первую же неделю у нее появился довольно стабильный доход. Это совсем не похоже на жизнь с жабами или даже на ее пребывание в Ньютопии. Здесь нет горна с восходом солнца или вежливого, но настойчивого стука служанки замка в дверь. Только Марси и ее тихий часовой механизм. Ни на шаг не выбиваясь из ритма, она встает на рассвете, готовит небольшой завтрак из чего угодно - от яичницы до жареных ножек сверчка - и уходит. Она никогда не задерживается надолго, чтобы поговорить, и, скорее всего, уходит еще до того, как Саша встает. Единственные следы ее пребывания - это записки, которые лежат на ткани, которой она накрывает остатки еды.

Прости меня.

Я пыталась сделать блины, они вышли немного жестковатыми, но я все равно думаю, что они вкусные.

Я вспомнила, что ты что-то говорил о том, что тебе нравится хрен, поэтому я добавила немного.

Я постирала твое белье.

Прости, Саша. Правда. Мне так... так жаль.

Приходили Флур и оставили для тебя хлеб. Я использовала его, чтобы сделать французские тосты. Надеюсь, тебе понравится.

Саша, пожалуйста, поговори со мной.

Что ты хочешь, чтобы я сделала? Пожалуйста, просто скажи мне, и я сделаю это. Я не знаю, что еще сделать, чтобы доказать тебе, что мне жаль.

Я скучаю по тебе. Пожалуйста.

Она хреново готовит. Саша все равно ест почти все. Ей это нужно для работы, говорит она себе. Любая пища - хорошая пища. Кроме того, если она не занимается спаррингом, это не значит, что ее работа менее трудоемкая. Все на вкус как жимолость. Стампи просит ее нарубить для него дров на полдня. Она получает 25. Домашнего паука миссис Крокер нужно регулярно выгуливать. Это всего лишь 5 за прогулку, но он вежливый малыш, поэтому она не возражает. Поганке нужно, чтобы кто-то починил колеса на ее повозке. Как он их сломал, он не говорит, а она слишком устала, чтобы расспрашивать. Однажды утром Марси готовит омлет, но он настолько жевательный, что может показаться резиновым. Саша все равно их проглатывает. Два часа спустя, когда она разносит почту для Сандью, она узнает, что, как и резиновые мячики, они отскакивают назад. Жизнь продолжается. Каждый вечер Саша возвращается домой мокрая от пота и измученная. Обычно она покрыта тонким слоем грязи и болит в тех местах, в которых, наверное, не должна болеть до тридцати лет. Душа у них нет. Только водяной насос, который находится в полумиле от дома, и плита, на которой можно нагреть большую кастрюлю. Обычно Саша обходится без второй части и просто окунает себя в ведро. Холодное ощущение воды, скользящей по спине, - иногда единственное облегчение, которое она получает. Это похоже на смерть. Вставать каждое утро, зная, что впереди только работа. В этом нет никакой радости. Ничего, кроме монотонных, пустых слов и жалостливых взглядов. Пауку миссис Крокер не нужно, чтобы его выгуливали. Она просто считает, что Саше не помешает компания. Стампи может легко рубить дрова и готовить одновременно. Она видела, как маленький помощник Поганки выковыривал камни из дорожек, окружающих Вартвуд, как раз перед тем, как он попросил ее обойти и починить их. Она ничего не сказала.