These Wild Things

—————————

Саша

—————————

      Марси больна.   Она делает вид, что это не так, но Саша это прекрасно замечает. Поздно ночью, когда ей кажется, что Марси спит, она слышит влажный, неровный кашель, доносящийся из ее спальни.   Утром, заходя на кухню, она видит, как Марси судорожно раскачивается перед плитой, держась за стол. Как будто если она ослабит хватку хоть на секунду, то упадет.   Саша ничего не говорит.   В конце концов, Марси прекращает свои усилия, и дрожащей рукой отключает плиту. Очередная порция кашля вырывается из ее горла, и она поднимает другую руку, чтобы прижать ее к груди, теряя возможность держаться за стол.   Сердце Саши подпрыгивает в горле, и она успевает наполовину выйти из дверного проема, прежде чем Марси успевает опомниться.   Она ничего не говорит, просто стоит, хрипло дыша, опираясь на стол, и смотрит на плиту. Не замечая стоящую позади девушку, которая уже несколько недель не была так близко к Марси.   — Черт, — вздыхает она, дрожь пробегает по ее спине.   Саша прикусывает нижнюю губу. Она чувствует запах болезни отсюда. Эта кислая нотка, свидетельствующая о гриппе или инфекции дыхательных путей. Что-то сжимается в ее внутренностях, и прежде чем она успевает подумать, что делать дальше, одна из ее рук тянется к ней…   Для чего?   Оттащить ее от стола?   Потрогать ее лоб на наличие температуры, которая там явно есть?   Велеть ей лечь в постель?   Саша мотает головой и убирает руку.   Она не может.   То, что сжимается в ее нутре, ослабевает, становясь не более чем еще одним весом, добавляемым к той же груде.   Марси все равно не обращает внимания.   Ей требуется мгновение, чтобы восстановить равновесие. Когда она оборачивается, то видит только пустую комнату.   Саша уже вышла за дверь.  

~

  — Ты в порядке, малая — спрашивает Стампи, когда Саша делает паузу.    Она растерянно моргает, на ходу вытирая пот со лба, и вместо этого поднимает один глаз, чтобы бросить на него сконфуженный взгляд.   — Да?   Стампи бросает на нее сомнительный взгляд и подбрасывает пару поленьев в камин с чуть большим рвением, чем нужно.   — Ты рубишь так, будто оно сейчас встанет и укусит тебя. — объясняет он, и Саша опускает взгляд на кучу дров, с которой она уже справилась. Она… явно более вялая, чем обычно. Хороший срез имеет только один, четкий след, но почти все те, которые она разрубила, имеют сколы и трещины. В некоторых случаях — по нескольку надрезов.   Она поморщилась и выдернула топор, чтобы полюбоваться на изрядно обломанное лезвие.   — Прости, — бормочет она и старается, чтобы ее следующий удар был резким и точным.  Стампи хмурится.   В течение минуты или двух между ними сохраняется тишина, нарушаемая только взмахами Саши и шипением мяса на гриле. Она уже почти думает, что на этом все закончилось, когда раздается стук в раковине и бульканье в трубке.   Когда она подняла голову, Стампи уже перестал готовить и выжидающе смотрел на нее.   — Садись.   Саша задумывается о том, чтобы проигнорировать его, но решает, что лучше не проверять, способны ли эти навыки рубки воплотиться в драку.   Она опускает топор на землю и садится на пень, который она использовала в качестве подставки, выжидательно подняв брови, ожидая нотации или грубой ругани за небрежное обращение с деревом.   Вместо этого она наблюдает, как он поднимает руку с лопаточкой, чтобы поковырять что-то в зубах, и снова выжидающе смотрит на нее. — Что? — спрашивает она после почти полной минуты молчания.   — У тебя что-то на уме, — ворчит он. — Выкладывай.   Саша нахмурила брови.   — Это издевательство…   — Наплевать, — ворчит он, указывая на нее рукояткой ножа. — Ты закручена сильнее, чем стальная спираль. Либо ты все выплюнешь, либо сваливаешь из моей кухни.   Часть ее хочет просто встать и уйти для драматического эффекта, но она уже потратила все деньги этой недели на чаи и зелья от Мэдди без особой причины.   Поэтому она прикусила внутреннюю щеку и взяла себя в руки.   — Мой… сосед по комнате заболел.   Стампи ворчит в знак признания и бросает на нее взгляд, который предполагает какое-то продолжение.   Саша старается не съежиться.   — Я не… мы не разговариваем. Очень. Давно. — Боже, она ненавидит этот вопрос. — У нас были разногласия.   Стампи снова хмыкает.   — И я имею в виду, не то чтобы мне было все равно. Просто…   Ворчание.   — Она сделала мне больно! — выплевывает она. Она действительно кричит, но ее руки приземляются на колени и сжимаются, как будто для удара. — Она причинила боль всем нам. Я не могу просто простить это, потому что у нее чертова простуда.   На это раздается хмыканье.   — Могу ли я? — спрашивает она. Ей больно держаться за колени, пальцы побелели.   Лицо Стампи как всегда стоическое.   — Должна ли я? — шепчет она.   После еще одного долгого раздумья Стампи хмыкает.   Саша вздыхает и отпускает колени, опускаясь на них. — Я уже не знаю… это… очень сложно. И я знаю, что так не должно быть. Это я все усложняю, но я не могу просто отпустить это.   Секунда, и снова хмыканье.   Саша бросает на Стампи сердитый взгляд.   — Ты так и будешь продолжать ворчать на меня?   Спустя некоторое время Стампи пожимает плечами.   — Ну, до сих пор это работало.   Саша закатывает глаза.   — Ладно, хаха, очень смешно, — она встает на ноги, немного разминается, прежде чем снова схватить свой топор. Стампи не делает никакого движения, чтобы остановить ее. — Я просто хочу, чтобы все вернулось на круги своя, и не было всего этого чертова груза на душе.   Она уже почти закончила устанавливать новое бревно, когда в дело врывается голос Стампи.   — Малыш, прощение — это то, что требует двух лиц. Не одного. Саша фыркает.   — Да, я знаю, чувак…   — Нет, не знаешь, — прерывает он ее. Саше требуется мгновение, чтобы снова посмотреть на него.   Стампи всегда выглядит серьезным, но сейчас в его лице что-то изменилось. Она не может понять, что именно.   — Обиженная сторона должна искупить свою вину, конечно, — говорит он, — но обиженный также должен быть готов к этому. Невозможно простить, если нет желания простить.   С этими словами он возвращается к своему грилю, берет из кучи мясо и одним плавным движением отрубает ей кусок, а затем кладет его на металл.   Саша некоторое время смотрит на него, недоумевая.   Готова ли она… простить Марси?   Она не думала об этом.   В животе у нее что-то сжалось, что странно напоминает чувство вины.   Она качает головой. Это неважно. У нее есть работа.   Чтобы расколоть бревно, нужен всего один удар.  

~

  Придя домой, она застает Марси на диване в полуобморочном состоянии, храпящую, как бензопила, пытающаяся срубить дерево.   Саша позволяет себе только вздохнуть, прежде чем поставить сумку и подойти к ней.   Конечно, ее кожа невероятно теплая на ощупь. Она покрыта испариной, а на щеках почти болезненный румянец. Она даже не шелохнулась, когда Саша начала сгибать руки под ней, а когда подняла ее, она только обмякла в ее руках.   В груди у Саши все сжалось от волнения, и она не знает, что еще сделать, кроме как осторожно отнести ее обратно в комнату.   Собственная спальня у Саши до смеха голая. В ней только кровать и ведро, в котором она умывается перед сном. У Марси ее комната выглядит как настоящий дворец.    У нее даже нет постельного белья.   Саша вздохнула и отнесла ее в свою комнату. Укутывает ее в одеяла, как раз когда дрожь начинает пробирать ее удивительно миниатюрную фигурку.   Она такая худая, она ела?   Саша встряхивается, заставляя себя сдерживать беспокойство и крепко стискивая зубы.   Марси в порядке. Она волнуется из-за пустяков.   Прежде чем она успевает повернуться, чтобы уйти, на ее запястье ложится рука.   — Саши…?   Что-то в ее горле сжимается.   Марси не называла ее так с тех пор, как им было по десять лет.   Когда Саша смотрит на нее, она видит, что глаза Марси расфокусированы и влажны. Ее брови изо всех сил пытаются соединиться, но им это не удается, и на ее мокром от пота лице застыла мягкая, слабая улыбка.   — Ужин на плите, — шепчет она. — Я пыталась приготовить то карри, которое ты любишь, но мне все время приходилось делать перерывы, поэтому оно вышло немного холодным… Прости.   Мне жаль.   Прости, что я не смогла приготовить для тебя еду, которую я не умею готовить, когда я так больна, что едва могу стоять.   Саша чувствует, что ее сейчас вырвет.   Она больна, говорит ей мозг, она плохо соображает.

 

Насколько же ты была абсолютным подонком, что убедил ее в том, что она должна изгибаться, чтобы получить шанс на твое одобрение? Другая часть ее души шипит.

 

Саша просто тянется вниз и осторожно снимает руку Марси с ее запястья, кладя ее себе на живот.   Она снова натягивает на себя одеяло, проверяя, хорошо ли оно прилегает, и подходит к ведру, чтобы взять мокрую тряпку.

 

Невозможно простить, если нет желания простить.

 

Она кладет ее на лоб Марси, прежде чем выйти из комнаты. Никаких протестов не доносится до ее ушей, и она не знает, хорошо это или плохо. Кажется, это неприятные ощущения в желудке.   Карри на плите холодное. И комковатое. Саше удается съесть только пару кусков, а остальное приходится выбросить.   Она уже собирается закончить вечер и лечь на диван, когда слышит, как что-то царапается о дверь.   Она хмурится, но вздыхает и идет к двери, открывая ее с легким щелчком.   Этот мальчик Плантар любит заглядывать к ней время от времени. Раньше это было нерегулярно, но после того, как она провела неделю в заточении на его ферме, парень, похоже, решил, что они близки к друзьям, и старался беспокоить ее как можно чаще.   Если бы Саша была хоть чуточку более решительной, она бы вышвырнула парня на обочину после первого же раза, но сейчас ей все равно.   Он шумный и несносный, но он хочет как лучше.   Какая-то часть ее души скучает по этому, даже если она не хочет в этом признаваться.   К ее удивлению, когда она открывает дверь, по ту сторону не стоит возбужденный мальчик-лягушонок. Только открытая, пустая ночь.   Темнеть стало раньше. Ей приходится привыкать идти домой, когда она едва видит дорогу перед своими ногами. Она не совсем уверена, что у амфибий ночное зрение лучше, чем у людей, но у нее закрадывается подозрение.   — Привет? — зовет она, не особо ожидая ответа, но ее встречает тишина. Цикады наконец-то прекратили свои сезонные крики, и ночь без них кажется холодной и пустой.   Она вздохнула и закрыла дверь.   Возможно, это был просто ветер, проносящий мимо палку.   Она поворачивается и идет обратно к дивану, на ходу расстегивая ремешки своих сапог. Она проходит около трех шагов мимо кухни, затем останавливается и делает несколько шагов назад.   Там, упираясь задними двумя лапами в стол, маленькое пушистое желтое существо копается в мусорном ведре. Вторая пара лап прижата к стенке жестянки, а третья висит в подвешенном состоянии, бесплодно пытаясь ухватиться за что-нибудь, а два маленьких треугольника на голове, которые могут быть ушами, покачиваются туда-сюда.   Саша с удивлением смотрит, как маленькое существо приостанавливается в поисках пропитания и смотрит на нее двумя большими розовыми глазами. Все его лицо покрыто остатками карри Марси. Словно прочитав ее мысли, маленькая дрянь высовывает маленький розовый язычок и начинает облизывать губы.   — Какого… хрена…?   Оно мяукает на нее, а затем возвращается к копанию в мусоре. Не обращая внимания на ее ругательства.   — Эй, нет, прекрати! — Она делает шаг вперед, дотягивается до глупой кошки и промахивается мимо нее буквально на волосок. Животное спрыгивает с места, приземляется на деревянный пол с громким стуком, не соответствующим его размерам, и оглядывается на нее, как будто она сделала что-то, что сильно ее обидело.   Оно снова мяукает на нее, уже громче, и Саша сужает глаза.   — Как, черт возьми, ты вообще сюда попал?!   Медленно, существо наклоняет голову и смотрит на нее, как будто это она не права. Затем, не пропуская ни одного шага, оно начинает ковылять по коридору.   — Что… куда ты идешь?   К тому времени как она обогнула стол, маленький ублюдок уже исчез, и она тихо выругалась себе под нос.   Он не в комнате Марси, что оставляет только один вариант, и она застонала во все горло, когда, в самом деле, глупая кошка устроилась на груди Марси. Как ей удалось подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы забраться на кровать своими маленькими корявыми лапками, она никогда не узнает.   — Оставь ее в покое, ты, меховой котенок-переросток. — Саша бросается на него, на этот раз не рискуя, и котик только издает тоненький писк, когда она поднимает его за загривок.   Это совсем крошечный зверек. Даже меньше, чем те, с которыми Энн имела дело в гнезде. Она была слишком… занята… чтобы обращать на них внимание, но она была уверена, что те котята были размером примерно с взрослую кошку. Этот малыш…   Он смотрит на нее, его розовые глаза большие и растерянные от того, что его забрали с теплого места отдыха, и он возмущенно мяукает.   Он размером с коробку для обеда. — Как, черт возьми, ты сумел добраться сюда? — бурчит она, в основном самой себе. Хотя, как будто в ответ, маленький засранец сильно чихает. Что-то мокрое брызгает ей на лицо.   Саша кривит губы.   — Отвратительно.   Марси стонет в кровати, веки слабо трепещут, и что-то ужасно похожее на кислоту начинает бурлить в желудке Саши.   — Черт. — Прежде чем она успевает что-либо сообразить, она подхватывает заднюю часть котенка и выбегает в коридор.    Она успевает пройти примерно половину пути до гостиной, прежде чем слышит сзади растерянное и невнятное «Ша?». Она игнорирует это.   Маленький котенок на ее руках беспомощно извивается, мяукая и протестуя, пока Саша идет прямо мимо кухни, дивана и прямо через парадную дверь в темную ночь.   — Шоу окончено, малыш, веселись и иди домой в кромешной темноте. С этими словами она мягко бросает кота на землю и смотрит, как он катится, когда приземляется. Как большая, голосистое перекати-поле.   Однако маленький засранец пробегает у нее между ног, когда она пытается вернуться в дом, и ей приходится ловить его во второй раз.   В третий раз она думала, что ей все удалось, но обнаружила его свернувшимся калачиком в куче одеял, которыми она собиралась застелить диван. — Серьезно?! — Она рычит, уже сама на себя, когда снова выходит за дверь. В одной руке она держит корчащегося котенка, а другой захлопывает за собой входную дверь. — Какого черта тебе там вообще нужно?   Животное просто смотрит на нее, прижав уши, и издает низкое — вероятно, угрожающее — рычание в ее сторону.   — Если тебе просто нужно теплое место для сна, я уверена, что здесь есть много других вариантов. — Она продолжает, как бы в ответ.    Лес находится в паре десятков ярдов от дома, и обычно Саше лучше не заходить в него ночью, но сейчас, когда ей не раз, а трижды приходилось отказывать в сне, она готова рискнуть. Она останавливается прямо в подлеске, перебирается через несколько корней и продирается сквозь кусты. Она бродит среди деревьев, пока ее маленький комок гнева и ножичек пытается освободиться от нее.   Пробравшись достаточно далеко, чтобы сквозь растительность уже не было видно огней дома, она опускает кошку на землю, получая в ответ последнее жалобное мяуканье.   — О, замолчи, маленькая тварь. — Она рычит в ответ, сопротивляясь желанию обнажить зубы, когда это происходит. — Я не твоя мамаша. Почему бы тебе не найти ее и не прекратить попытки переехать в мой дом?.   В ответ на нее сверкает пара розовых глазниц. Саша высовывает язык.   Кошка делает то же самое.   Еще один всплеск раздражения проползает по ее спине, и Саша винит в этом небольшое шипение, которое она издает, сон, которого она лишена уже почти полчаса.   Она слышит шипение от малыша и, наконец, просто вскидывает руки в разочаровании.   — Просто… иди! Иди! Кыш!   Кошка не реагирует на ее крики, и в течение долгой, слишком серьезной секунды она размышляет о том, чтобы пнуть маленького засранца. Она быстро напоминает себе, что это живое животное, а не сердитая игрушка. Неважно, как он выглядит.   Как раз в тот момент, когда она делает очередной вдох, чтобы издать последний крик в надежде отпугнуть его, что-то сдвигает волосы на ее затылке.   Ужас внезапно скопился у основания живота Саши.   Даже не оборачиваясь, она может различить отражение чего-то красного в розовых глазах котенка.   Похоже, она нашла маму.   Она даже не успевает обернуться. Зубы впиваются в заднюю часть рубашки Саши, и ее поднимают с земли, несмотря на все ее протесты. Котенок, которого она домогалась, просто смотрит на нее. Он качает головой, как будто это новое развитие событий для него неожиданно.   Саша отмахнулся от нее.   Мамаша-гадина, как Саша решила ее окрестить, урчит в задней части ее горла. Шум, удивительно похожий на тот, что издает мотылек Плантарэров (который, судя по всему, у них был). Она спрашивала о нем, но старик Плантэр только пожал плечами и сказал, что они нашли его прячущимся в сарае вместе с Бесси), когда он играл в перетягивание каната с одичавшим младшим Плантэром.   Саша мудро решает прекратить ерзать.   Журчание затихает, и на мгновение Саша в неуместной надежде думает, что мотылек собирается усадить ее на землю.   Вместо этого она нагибается, чтобы Мелкий гаденыш мог подпрыгнуть и вцепиться своими тупыми пальцами-ножами в одну из штанин Саши.   — Ой! Отстань, мелкий…   Малыш-гад только шипит на нее, продолжая взбираться по ноге, мимо бедер, до груди, чтобы смотреть ей прямо в лицо, пока Саша выкрикивает на него всякие нецензурные выражения. И когда ей наконец удается схватить и оттащить его от себя, она как-то упускает тот факт, что они больше не на земле.   — Ах ты, су…   Он кусает ее за большой палец. Саша вскрикивает, и лишь рефлекс и только рефлекс не дает ей сбросить маленького засранца. Вместо этого она прижимает его вплотную к своей груди, практически прижимает его к себе. Маленький писк, который он издает, лишь немного смягчают потоки крови, непрерывно капающие с ее пальцев.   Внизу, далеко-далеко внизу, на земле лишь темное пятно верхушек деревьев. Навес из нечетких, размытых бронзовых фигур под светом далекой багровой луны.   Саша старается поменьше бывать на улице ночью. Не только потому, что это опасно, но и потому, что она чувствует себя немного нехорошо.   Ночное небо — это суровое напоминание о том, где они находятся. Куда они не могут вернуться.   И чья это вина. Она ожидает, что гнев ворвется в ее сердце. Чтобы вновь зажечь то место в ее груди, которое так долго казалось слишком холодным, но его нет.   Гнев исчез. Остался только холодный укус сожаления.   Или, может быть, это просто ночной ветер на ее лице. Развевает ее волосы. Нежная ласка кошачьей шерсти на ее подбородке, когда удивительно теплый комочек в ее руках извивается, пытаясь высунуть мордочку.   Странное чувство… приятное, быть вот так наверху. Тело подвешено над открытым воздухом, но реальной опасности нет. Разве только взмах больших крыльев, раздающийся позади нее в мягком, почти успокаивающем ритме.   Твип-твап.   Твип-твап   Твип-твап. Ее тело раскачивается из стороны в сторону, когда они парят над лесом. В ее усталых глазах далекие огни лягушачьих деревень кажутся размытыми. Теплый комочек в ее руках прижимается к ней, зарываясь лицом ей под подбородок.   Это почти гипнотическое ощущение.   Напоминает ей о поездках в машине с Бунчуями. Забившись на заднее сиденье автомобиля, Марси прижалась к одной стороне, а Энн — к другой. Наушники свободно болтаются на шее, в левом ухе — сладкие звуки Тейлор Свифт, рассказывающей о своем последнем разрыве, в правом — храп Энн. Мягкое движение машины по шоссе, руки мистера Бунчуя скользят по потертой коже, пока он и его жена тихо обсуждают вещи на тайском языке, который Саша не надеялась понять, но, несмотря на это, чувствовала странное утешение.    По радио передают какую-то чушь о последних открытиях ученых, связанных с теорией струн, и человек из агентства NPR звучит так же взволнованно, как и следовало ожидать. Ее голова склонилась набок, глаза устали и затуманились. Она старается не заснуть, несмотря на то, что оба ее друга уже уснули. Она не может вспомнить, идут ли они куда-то или возвращаются. Устала ли она от какого-то приключения или от ночи плохого сна в ожидании наступления дня. Она знает только, что глаза мистера Бунчуя смотрят на них троих в зеркало заднего вида и медленно морщатся, когда он улыбается.    Это последнее, что она помнит, прежде чем ее собственные глаза закрываются.  

~

  Кто-то смеется.   Это первое, что осознает Саша. Звук смеха. Знакомый, каким-то образом, в своей тональности. Она узнает этот особый тембр. Ритм вдохов и резких выдохов кислорода. Он теплый, успокаивающий, прекрасный в странном, музыкальном смысле.   Она удовлетворенно вздыхает и еще глубже зарывается лицом в подушку.   Вот только подушка двигается.   Вверх и вниз. Безошибочный ритм дыхания, что-то глубоко внутри урчит постоянным теплым звуком. Как отдаленная газонокосилка. Или очень-очень глубокое урчание кошки.   Саша распахнула глаза, когда эта мысль пришла ей в голову, и обнаружила, что смотрит на густой черный мех мотылька-убийцы.   — Гах!   Она поднимается. Вскарабкивается обратно на руки и колени. Несколько маленьких… штук… были сдвинуты в спешке, и около полудюжины криков протеста наполнили ее уши, когда котята подняли головы, чтобы посмотреть на нее за то, что она нарушила их покой.    В том числе знакомые розовые глаза среди других желтых.   Саша чувствует, как ее глаза сужаются в щелки.   — Ты!   Она делает выпад, и котенок издает громкое «Мррроу!» в ответ на ее атаку, злобно машет шестью маленькими лапками, пока Саша пытается обхватить его руками.   Когти маленького дерьма легко впиваются в ее плоть, но ей все равно. Не обращая внимания на ощущения, шум и изумленные, растерянные крики других кошек со всех сторон, она борется с существом, по крайней мере, в три раза меньше ее, как будто это профессиональный борец.   Смех, о котором Саша почти забыла, удваивается в интенсивности.   Она замирает, одной рукой сжимая заднюю лапку котенка, другой обхватывая его шею, и медленно поворачивается в сторону тревожно знакомого шума.   Энн Бунчуй сидит в луже солнечного света, падающего с густого навеса над головой. Он окрашивает все ее лицо в теплый золотой оттенок, подчеркивая яблоки щек, когда очередной приступ смеха охватывает ее. Она выглядит удивительно молодой. Жизнерадостной. Счастливая и свободная, и это заставляет сердце Саши отчаянно биться о грудную клетку, словно оно изо всех сил пытается вырваться на свободу.   Маленький чертенок кусает Сашу за большой палец, и она с криком роняет его.   Он приземляется на ноги, совершенно невредимый, и шипит на нее, а затем топает прочь, чтобы спрятаться за трясущейся Энн. Всю свою путь он смотрит на Сашу.   Энн все еще смеется, в уголках ее глаз собираются слезы, но она опускает одну из рук от лица, чтобы нежно провести коньком по спине котенка. Она взъерошивает шерсть у основания его шеи и приглаживает остальную шерсть вдоль позвоночника. Он взбирается по ее ноге, бедру и руке, чтобы устроиться на ее плече. Нежно прижимается к ее шее, как бы поглаживая ее. Хотя Саша не совсем понимает, что именно «это» должно быть.   Энн выпустила несколько последних порций хихиканья, а Саша просто… уставилась. Впитывая открывшееся перед ней зрелище.   Энн выглядит усталой. Как и в прошлый раз, когда она ее видела, но исчезла та оборонительная поза, в которой она была так откровенна в прошлый раз. Ее лицо не сжимается в маску нейтральности, а зубы не обнажаются только потому, что Саша рядом. Нет, когда смех стихает, Энн просто смотрит на нее и улыбается маленькой, почти грустной улыбкой.   Она поднимает свободную руку в знак приветствия.   Ошеломленная и более чем уверенная, что это какой-то странный сон, Саша машет в ответ.   Энн фыркает.   — Отличная прическа.   Саша моргает, смущаясь, и рассеянно поглаживает себя по макушке.   Вернее, пытается это сделать. Ее рука резко встречает густые вертикальные пряди прически, которой позавидовала бы рок-звезда 80-х.   Лицо Саши быстро наполняется теплом.   Энн снова хихикает.   — Ч-что… — начинает Саша, оставляя предложение в подвешенном состоянии, все еще не понимая, что, черт возьми, происходит.   Энн пожимает плечами.   — Оказывается, кошачья слюна — отличный гель для волос.   Саша не может удержаться от желания вырвать.   Энн почти смеется.   Это… странно нормально. Напоминает Саше все те ночевки, которые были у них в детстве. Хотя обычно роли в этих разговорах менялись местами.   Энн была той, кто моргал, просыпаясь, с полузакрытыми глазами, когда Саша тихонько дразнила ее за то, что на ее лице остались следы вчерашней ночи. Марси почти всегда просыпалась последней, и ей пришлось бы испытать на себе всю тяжесть их дразнилок, когда она в конце концов вернулась в мир живых. Саша не думает, что Марси просыпалась позже нее за все время, пока они были в Амфибии. И уж точно не с тех пор, как они стали жить в этом доме.   Знакомая яма вины булькает в ее нутре.   Затем она резко обостряется, когда она вспоминает, в каком состоянии была Марси, когда она ушла накануне вечером.   — Черт, Марси…   Энн успокаивающе поднимает руку.   — Расслабься. Я позаботилась об этом.   Саша моргает.   — Ты… что?   Энн успокаивает ее взглядом, который ужасно напоминает лицо ее матери, когда Саша случайно разбила вазу.   — Я позаботилась об этом.   Саша смотрит и, в конце концов, размахивает руками, чтобы получить какое-то дальнейшее объяснение.   Энн закатывает глаза.   — Шифти появилась прошлой ночью с тобой на буксире, и я пошла проверить ее. Просто убедиться, что она знает, где ты. — Ее тон быстро понижается до чего-то похожего на замечание. Плечи Саши поднимаются к ушам, как бы защищая ее. — Оказалось, что у нее очень тяжелый случай болотного гриппа.   Саша вздрагивает.   — Я… у меня есть…   — Зелья для нее, я знаю. — Энн продолжает, как будто читая мысли Саши. — Я нашла их на прилавке. Попробовала дать ей одно, но она не смогла его выпить.   Чувство вины в нутрии Саши гниет, как что-то гнилое. Выражение лица Энн не меняется, как будто она чего-то ждет.   Саша опускает глаза к ногам. На ветви, обвивающие Гнездо. К лучам света, которые падают с полога из переплетенных листьев наверху, и снова к ее ногам.   Куда угодно, только не в глаза Энн.   Она испускает тяжелый вздох.   — Ты не можешь вечно злиться на нее.   Всплеск раздражения пробегает по позвоночнику Саши, и ей, наконец, удается бросить взгляд в сторону Энн.   — Не говори мне, что я могу делать, а что нет.   Энн даже не моргнула.   — Но ты же смогла сказать мне?   Саша говорит.   — Ч… что?   — Я не могу говорить тебе, что делать, — говорит Энн, в ее голосе нет ни капли злости или ярости. Ее тон настолько осторожно спокоен, что кажется, будто она разговаривает с особенно глупым ребенком. — Но ты же смогла сказать мне? Саша чувствует себя так, словно кто-то выпустил колонию огненных муравьев под ее кожей. Ощущение зуда, жара и чего-то неправильного.   — О чем ты говоришь?   Медленно, одна из бровей Энн поднимается. Вызов.   Почему-то Саше от этого не становится легче. Она просто хочет еще больше погрузиться в землю.   — Я думаю, ты знаешь.   Чувствуется холод.   — Я… я не…   — Ты заставила меня украсть музыкальную шкатулку, — говорит Энн, все так же спокойно, как и раньше, и тело Саши не может решить, хочет ли оно вспыхнуть от ярости или свернуться калачиком от чувства вины. — Я не хотела, и Марси не собиралась меня заставлять. Это ты сказала, что я должна это проделать. Разве это делает тебя ответственной за то, что мы попали сюда?   — Я не знала… — Саша начинает, огненные муравьи проносятся по ее телу и оседают у горла, даже когда ее внутренности становятся все холоднее и холоднее. Распространяется по кровеносной системе. Лед забивает ее вены. Энн прерывает ее.   — Неважно. Я не хотела этого делать, а ты меня заставила. Знала ли ты, во что втягиваешь нас, или нет, не имеет значения. — Медленно, все более уверенно, Энн поднимает голову. Выпячивая подбородок и сжимая челюсти в подражание тому, что Саша принимает за себя. — Или это не то, что ты сказала Марси?   Саша вздрагивает, как будто ее обожгли, но жар сконцентрировался у ее горла. Все, что осталось в других местах — это ледяной, горький холод.   — Это д…   — Это другое? — Энн заканчивает за нее. — Как?   — Она знала, — говорит Саша, надувшись. Глаза Энн сужаются.    — И ты знала, что случится, если меня поймают на краже. Это не меняет того факта, что ты заставила меня это сделать. — Этого бы не случилось… — Саша говорит умоляюще.   — Могло бы. И случилось, раньше. — утверждает Энн.   — Ты была в порядке.    Саша никогда не чувствовала такого холода. Ее горло сжалось, как будто огненные муравьи пытаются забраться в него, чтобы согреться. Одна из ее рук поднимается, чтобы почесать кожу.   — Я была наказана на две недели.   Плечи Энн становятся жесткими. Ее позвоночник выпрямляется. Саша видит, как поднимаются ее плечи.   — Наказание — это не то же самое, что попадание в другой мир — умоляет она.   — Это один и тот же принцип. — Энн рычит. — Ты знала, что может случиться, но решила, что риск того стоит. — Ее зубы теперь определенно острее, Саша уверена в этом.    — Какое отношение это имеет к Марси?! — Саша наконец срывается, и Энн огрызается. Наклоняется вплотную, так что ее нос оказывается в дюймах от носа Саши. Темные глаза глотают любой свет.   — Ты не менее хуже.   Дыхание Саши наконец прерывается. Горло жжет. Кажется, огненным муравьям удалось прорваться. Она чувствует себя так, словно ее заставили проглотить шар для боулинга.   — Я… я не хотела…   — Она тоже не хотела. — Энн закончила за нее, медленно откинувшись назад. — Но ты все равно считаешь ее ответственной.   Саша открывает рот, изо всех сил пытаясь найти хоть какой-то аргумент, но его нет. Во рту пересохло, и ей не хватает воздуха, чтобы выплеснуть его.   Когда ей наконец удается вдохнуть, звук оказывается слишком влажным для ее сознания.   На плече Энн Малыш-дрянь издает тоненький звук. Он спрыгивает с плеча Энн и бежит к Саше так быстро, как только могут его маленькие глупые корявые ножки. Он проделал путь вверх, чтобы устроиться на животе Саши, прежде чем она поняла, что ее руки слишком сильно дрожат, чтобы попытаться оттащить его.   Лицо Энн смягчается, пусть и совсем немного.   — Я говорю это не для того, чтобы поиздеваться, — начинает она, и часть Саши, которая еще очень мала и очень ранена, хочет насмехаться. — Я пытаюсь донести суть.   Саша ворчит, не утруждая себя ответом. Ее дрожащие руки зарылись в мех Малыша-дряни и, вопреки здравому смыслу, она вынуждена признать, что он довольно мягкий.   Энн вздохнула и подобрала под себя ноги, встала и немного потянулась. Возможно, это просто воображение Саши, но она клянется, что конечности Энн длиннее, чем она помнит. Она почти уверена, что раньше ее суставы не сгибались так сильно.   Тем не менее, Энн заканчивает растяжку и спокойно подходит к Саше, чтобы сесть рядом с ней. Колени соприкасаются, плечи соприкасаются, прямо рядом с ней. Как они делали бесчисленное количество раз.   Нет ощущения, что кто-то преступает какие-то нормы.   Пальцы Энн, нежно перебирающие ее пальцы, чтобы взять ее правую руку между своими, не должны ощущаться как нарушение клятвы. Не должно быть ощущения, что нарушена клятва, что-то святотатственное и запретное. Это не должно вызывать у Саши желания одновременно отдернуть себя, притянуть к себе Энн и никогда больше не отпускать ее.   Но это так.   Глаза Энн преследуют Сашу, как дурной сон. Невозможно темные, но в то же время слишком отражающие. Мерцание голубого цвета ждет, чтобы схватить ее, когда она меньше всего этого ожидает. Напоминают ей о том, почему ее кожа натягивается, когда она улыбается.   (Саша не может вспомнить, когда она улыбалась в последний раз).   — Я решила довериться тебе, — начала Энн, и Саша почувствовала, что ей хочется плакать. — Вопреки всему. И я выбираю простить тебя за все.   — Простить меня за что? — Саша сплевывает, но в ее голосе нет настоящей злобы. В ней больше нет веса. Она чувствует себя разъединенной и водянистой. Как будто если бы не пушистый груз на ее коленях, она бы улетела в небо. — Я не убивала твоих дурацких мотыльков.   На лице Энн промелькнула вспышка гнева, но так же быстро, как и появилась, она исчезла. На его месте появилось нечто гораздо более печальное.   — Я прощаю тебя за то, что ты использовал меня как свою личную игрушку последние восемь лет.   Саша с силой грузового поезда обрушивается обратно на ее тело.   — …что? — Я сказала, — продолжает Энн, как будто она только что не перевернула все мировоззрение Саши с ног на голову. — Я прощаю тебя.   — За что? О чем, черт возьми, ты говоришь? — Вопреки тому, что она больше не чувствует, что вот-вот вылетит, ее голос не похож на ее собственный.   Энн просто смотрит на нее, как будто та спросила, как ее зовут.   — Конец разговора…? — спрашивает она, и Саша не может удержаться от того, чтобы не поморщиться.   — Я… я не знаю, о чем ты говоришь…   — Саша. — Саша ненавидит, когда Энн так с ней разговаривает. Как будто она понятия не имеет, что, черт возьми, происходит. Как будто она глупая. Но когда она пытается посмотреть на нее в ответ, все, что она находит, это то же самое строгое выражение лица. — Пожалуйста.   Маленькая пушистая тварь на коленях Саши немного сдвигается, и она чувствует, как ее плечи опускаются без ее разрешения.   Энн, кажется, воспринимает это как разрешение продолжать.   — Мне никогда не позволяли не соглашаться с тобой, — начинает она, — я всегда должна была ставить твои желания и потребности выше своих. Взамен ты была моим другом. Ты защищала меня, и я благодарна тебе за это…   —Это не то, что… — пытается Саша, но Энн поднимает руку. —Дай мне договорить, пожалуйста.   Несмотря на все кричащие инстинкты в груди Саши, ее зубы смыкаются.   Энн кивает.   — Я знаю, что ты не хотела причинить мне боль. Я знаю, что ты сделала это только потому, что думала, что если я не буду делать то, что ты говоришь, мы отдалимся друг от друга. Что если ты не будешь всегда контролировать ситуацию, то все пойдет не так. Я понимаю. Я понимаю, но я не могу позволить этому… позволить нам продолжать в том же духе.   Одна из рук Энн все еще держит руку Саши, и она немного дрожит, когда поворачивает ее так, чтобы переплести их пальцы.   — Но ты — одна из моих лучших подруг, и я хочу верить, что теперь, когда ты осознаешь проблему, ты сделаешь все возможное, чтобы решить ее. — Медленно, брови Энн наклоняются вверх. Умоляюще. — Почему ты не можешь сделать то же самое для Марси?   Потому что она этого не заслуживает — кричит та огненная штука в горле Саши, но она знает, что это неправда.   Правда — это холодный озноб, который пронизывает ее до костей весь этот разговор.   — Потому что Я этого не заслуживаю.   Энн моргает. Впервые за все это время, застигнутая врасплох.   — Что?   — Ты права, — голос Саши еще никогда не звучал так, как ее собственный. Ее рот и горло никогда не чувствовали себя настолько оторванными от ее тела. — Я заставила тебя раздобыть музыкальную шкатулку. Я заставила Марси поверить, что единственный способ сохранить нас троих вместе — это создать для этого наилучшие обстоятельства.   Плечи Саши опускаются в последний раз, и маленький пушистый комочек на ее коленях издает тихое мяуканье, когда ее пальцы замирают в его шерсти.   — Я не могу простить ее, потому что дело не в ней.   На лице Энн наконец-то появляется понимание, и Саша ненавидит это понимание. Она ненавидит это так сильно, но не так сильно, как ненавидит ощущение влаги, образующейся в уголках ее глаз.   Она пытается открыть рот для последнего, глупого признания, но все, что выходит — это всхлип.   Рука Энн, наконец, отпускает руку Саши, чтобы попытаться обнять ее, но Саша не может удержаться от этого. Она вытирает лицо сильнее, чем следует, и ругается под нос.   Маленький комочек на ее коленях начинает двигаться, и она снова ругается. В голове возникает желание схватить глупую тварь и швырнуть ее, и она не может сдержаться, когда ее кулак соприкасается с землей.   Почему она такая?   Почему ей всегда нужно вымещать свой гнев на ком-то, на чем-то другом?   Почему она никогда не может быть просто хорошей?   Почему она не может быть доброй?   Почему она не может быть понимающей?   Почему она должна быть Сашей?   Колючей, злой, глупой, бессмысленной Сашей. Обижается на всех и каждого, кто когда-либо пытался быть с ней добрым. Пытался быть полезным. Почему она не может быть нормальной хотя бы одну чертову секунду из всей своей поганой жизни?   Она снова пытается потереть лицо, убрать всю эту дурацкую влагу из глаз и носа, но лицо болит от давления, и это только заставляет ее сжать кулак и надавить сильнее.   Что-то острое впивается ей в руку, и она с воплем отдергивает руку от лица. Два больших розовых глаза смотрят на нее, зрачки сузились до щелей.   Маленький гаденыш рычит на нее, громко и недовольно, и за то короткое время, пока Саша пытается понять, чего он хочет, он начинает крутиться вокруг нее на коленях. Усаживается обратно, но при этом все время громко протестует.   Так продолжается до тех пор, пока она, наконец, не начинает ласкать его снова.   В этот момент она понимает, что ее лицо болит. Как будто на нем начали появляться синяки.   Ох.   Уупс.   Проходит несколько тихих мгновений, прежде чем Энн решается еще раз попытаться нарушить тишину.   — Ты… ты в порядке?   Потребовалось больше времени, чем нужно, чтобы заставить себя встретить взгляд Энн.   Нет ни грустного выражения, ни обвиняющего тона. Только нежное, смущенное беспокойство.   Саша рассмеялась бы, если бы могла.   Энн всегда была самой эмоционально развитой из них троих. Конечно, как только Саша начинает быть честной, она смягчается.   — Я поговорю с Марси, — отвечает она, игнорируя вопрос, и не замечает, как Энн опускает брови, словно хочет протестовать. — Я… должна перед ней извиниться.   — Саша…   — Энн.   Минута. Пальцы Саши продолжают скользить по шерсти Мелкого засранца. Он одобрительно урчит. Это звучит немного похоже на звук, с которым кто-то проводит пальцами по зубцам пластиковой вилки. Уголки ее рта дергаются, совсем чуть-чуть.   Часть кожи вокруг рта натягивается.   Ее рот снова складывается в прямую линию.   — Я буду лучше. Я обещаю.