Безмолвие

      На краю огромной пустыни, между невысокими пологими скалами и сухим, закрученным стволом акации торопливо разворачивал свой маленький лагерь Недзуми. Он старался успеть сделать все необходимое до заката, чтобы встретить ночь у огня. Вот уже второй месяц он пересекает этот зыбкий край. Неделю назад по его расчетам он должен был выйти к поселению, а дальше все севернее, до обжитых земель, но вышло как вышло. Ни деревни, ни колодцев, ни каравана, ничего. За все 4 года странствий он не оказывался в таком скверном положении. За все время он ни разу не сбился с пути. Он гордился своим умением всегда находить правильный путь, у него было превосходное чутье и чувство пространства. В силу своего характера он по праву считал себя опытным путешественником, но природа решила проучить зарвавшегося наглеца. Недзуми, при всем своем самодовольстве дураком не был и на случай не полагался. Он несколько месяцев готовился к этому переходу, научился ориентироваться по небу и наизусть знал географию этой местности. В пустыне, так далеко от цивилизации технические изыски были малополезны даже в прошлом веке, а тогда, на минутку, спутников было в десятки, а то и сотни раз больше. С тем, что осталось от мира теперь – надеяться только на гаджеты бессмысленно, поэтому он научился всему, что могло ему пригодиться.       Если бы кто-то его спросил зачем же он поперся в такое опасное место, один, без проводника – он бы не смог ответить. Его вела интуиция, манившая из темных глубин его существа. И вот, он, ориентирующийся по картам, звездам и проклятому gps, мог найти скудную пищу, знал ядовитых животных местной фауны, мог выжить во время песчаной бури, но дороги найти не мог. Казалось, что место не отпускало его, заколдовывало и водило по кругу. На краю сознания он опасался, что это место станет его лимбом.       Все здесь было иным. Время, воздух, солнце и мысли тянулись неизмеримо медленно, плавились миражами в дрожащем воздухе. Что он, человек дождя и леса забыл здесь? Возможно это раскаленная земля так тосковала о дожде, что приманила его дитя к себе, в надежде, что буря последует за ним. За неделю бесплодных поисков он опустился до дна отчаяния и вынырнул обратно. Отчаяние парализует, а ему нужно двигаться. Выбрав конец зимы как самый мягкий период Недзуми следовал ритму извилистых вади*, надеясь, что дождь хоть на краткий миг наполнит русла водой. Он шел часть ночи и утра, пережидал зной в укрытиях, а к вечеру проверял припасы и готовность снаряжения, чтобы снова двинуться в путь.       Раньше ему казалось, что в пустыне однообразно, теперь же он знал, сколь это обманчиво. Она была разной, но неизменно великой. В космических пейзажах каменных ущелий, в охристовом золоте барханов, в белоснежной солоности озер и изумрудной дымке долгожданных оазисов. Самым прекрасным открытием этой земли стали звезды, разверзнувшиеся бездной над головой. Даже яркий блеск огня не перекрывал их света. Каждую ночь Недзуми тонул в этой россыпи, ведя свой внутренний диалог, или же кратко откидывал голову к небу, отрываясь от книг. Тех нескольких, что путешествуют вместе с ним, зачитанных до тряпичной мягкости, тех, что оттягивали его плечи лишним грузом. Он с ними не расстанется. Эти книги были его единственными собеседниками в этом измерении.       Он лежал неподвижно, раскинув руки на большом нагретом камне известняка, выточенного потоками ветра и песка. Чужие южные звезды пронзительно въедались в радужки. Крошечные осколки льда в глазах Кая, вот только они не искажали мир и не заставляли видеть его уродство. Напротив, заставляли сердце сжиматься немым восторгом от этой красоты. День стремительно остывал, отдаваясь ночи томным маревом. Это чувствовалось мурашками по коже, нежными, восходящими потоками воздуха, что облизывали голые предплечья. Мир вокруг обволакивали сотни шершавых отзвуков, ритмичными «пфум пум пум фум шш» мягких лапок. Это выходили на охоту трогательные большеухие лисицы. Огонь выхватывал вкрадчивый блеск их глаз то тут, то там, среди замшевого полога пустыни. Животные совершенно его не боялись, смотрели с любопытством, но за кромку света не заступали. Недзуми лежал и ему казалось, что его насквозь пропитало чувство сопричастности миру. Сердце его подчинилось этому гипнотическому ритму ночной пустыни, делая его частью своего дыхания. Он уже слышал его бой внутри и вокруг. Неужели так будет всякий раз? Каждый раз, вот так вот сладко будет тянуть внутри от этой бесконечной силы?       Я бы хотел показать тебе все это. Слова, не единожды звучавшие в его голове. Он словно наяву видел, как разгорелся бы его жадный до исследований взгляд, как детский восторг вытеснил бы всяческое стеснение и правила приличия. Он бы смог понять все, с этой его искренностью на грани раздражения. Недзуми только и мог что улыбнуться своим мыслям, но внутренний голос едко поддел: «Ну-ну, улыбайся дальше! Продолжай в том же духе и останешься здесь навеки». Он тщетно взывал к рассудку, но за эту неделю его доводы потеряли свою силу. Он решил просто двигаться дальше. Нет, он не замрет в страхе перед неизбежным, не отдаст свою жизнь смирению. Он пойдет так далеко, как сможет, будет экономить припасы и выберется отсюда, он кое-что ему обещал. И уж если его сердцу нужно – он будет обращаться к нему и улыбаться, потому что бежать от себя оказалось невозможным.       Четыре года назад он с досадой и злостью обнаружил, что Сион проник в него повсюду. Передвинул все со своих законных мест и навел свои порядки. Это странное подобие дома случившегося с ними на протяжении полугода, безосновательно окутывало чувством защищенности. Он долго фыркал от этих мыслей, но ему пришлось это признать. Присутствие друга научило его быстро и легко засыпать, а теперь нужно было снова привыкать быть одному. Он корил себя за слабохарактерность и бесился каждый вечер в попытках уснуть как раньше, почти мгновенно. Вместо этого Недзуми часа два кряду крутился на месте. Потом он сменил тактику и изнурял себя, чтобы к вечеру рухнуть и сразу в сон. Это помогало, но долго так продолжаться не могло. Оставалось только признать, что место в его душе прочно занял еще один человек и никуда особо исчезать оттуда не спешил. Если подумать, то не так уж много места он занимает. В самый раз. В самый раз чтобы хоть приблизительно попробовать на вкус это опасное слово «отношения». Что с людьми они бывают не только из выгоды и необходимости, а из почти забытого жгучего интереса, симпатии и оголенного чувства близости.       Как же далеко он зашел в своих поисках! Он ушел с твердым знанием – так надо. Если бы остался, то потерял бы себя, так и не узнав до конца. Он обязан был найти силы в себе, чтобы двигаться дальше. Найти новые ориентиры, без ненависти. Удалось ли это ему? Хороший вопрос… Сезоны четырежды сменили друг друга, пять раз он пересекал климатические пояса, и со счету можно сбиться сколько раз он нашел и потерял себя вновь. Сколько бы ответов ни было получено – главное всегда брезжило недосягаемым горизонтом. Недзуми с завидным упорством ученого испытывал свое тело и сознание. Он постоянно ставил над собой маленькие эксперименты. Сколько бы ему потребовалось шагов, чтобы упасть без сил? Как быстро он бы добрался до океана пешком? Насколько он может задержать дыхание под водой? Сколько испытаний выдержит это тело, прежде чем запросит пощады? Он бросался в жизнь очертя голову, с размаху ныряя в ее водоворот и восхищенно обнаруживал, что границ не существует.       Временами он задавал себе вопрос о том, сколько еще писем надо будет написать, так и не разобравшись кому он их пишет. Себе? Ему? Все равно не отправит. Они ярко сгорают в огне. Теперь его волновал вопрос: «Сколько черт возьми времени еще он сможет провести без собеседника?!» Было проще, пока мышата были живы. Он разговаривал с ними вслух, а они его понимали. Эдакая иллюзия беседы. Раньше он думал, что ему никто не нужен, но оказавшись наедине с собой понял, что всегда с кем-то разговаривал. На рынке с торговкой, в театре, сам с собой когда читал, когда до хрипоты спорил с Сионом, с мышами и даже с Инукаши, с редкими попутчиками и в каждом новом открытом месте.              Со временем он убедился, что люди, по природе своей посюду одинаковы. И даже это не было однозначным и понятным. С одной стороны, люди просты, желания их прозрачны и они способны создавать удивительные и прекрасные вещи. С другой…  Он всякий раз вспоминал эту треснувшую рамку с фотографией счастливой семьи из кабинета исправительного учреждения. И вот тогда его пробирал холод. Если люди везде одинаковы, то вот так, легко, без внутреннего надлома повсюду люди способны на ужасающие вещи, оставаясь при этом людьми.       Каждый раз, оказавшись в городе, его изводил голос совести, который жрал изнутри мыслями о том, что нужно дать знать о себе. Это не так сложно. Просто пара слов для тех, кто, должно быть, ждет его. Просто напиши: «жив». Всякий раз он находил повод этого не делать и под ребрами неприятно, но привычно ныло от этого торга. Он понял, что страх имеет разную природу, суть, запах, вкус и с отвращением понял, что никак не может от него избавиться от своего.       И вот снова внутренний голос царапал изнутри. Камень, на котором он лежал, больше не давал тепла, и он с досадой поднялся, чтобы добавить веток в огонь. Тело все еще привыкало к резким перепадам температуры в этих краях. Со стороны костра жгло жаром, а с другой пробирала стылость ночного воздуха. Юноша тихо вздохнул и заглянул под крышку котелка, невольно цокнув языком - слишком медленно закипает. Он прислонился к изогнутому сухому стволу акации, который отдавал теплым запахом солнца и соли. Очень знакомо, но не вспомнить откуда. За камнем копошился скорпион, это нервировало его и зудело под кожей, но не могло заставить двинуться с места. Если не делать резких движений, то тварь сама уберется, главное не пугать. Ядовитые животные ядовиты в двух случаях: для охоты и для защиты. Иронично, не правда ли, Недзуми?       Время ночью текло иначе, оно пролетало стремительно, не замедлить. Ветер никогда не стихал здесь по-настоящему, непрерывно меняя очертания ландшафта. Изменчивая красота этого края манила к себе самонадеянных мальчишек вроде него, словно разгоряченная любовница. Она обещала открыть свои тайны только тебе одному, завлекая бархатной податливостью. Сколько таких искателей было погребено под песками? Она бы молча качнула головой, оставляя его вопрос без ответа. Недзуми не был наивным ребенком и на посулы яркой красавицы лишь вежливо улыбался: «Простите, Леди, не на того напали. Давайте лучше дружить, садитесь, угощайтесь, да не побрезгуйте рассказать одинокому путешественнику пару историй для его песен».       Вода закипала, и он бросил в нее полную горсть трав из мешочка, который он выцыганил у торговцев на последнем привале. Аромат был сложный, Недзуми все никак не мог разобрать его на составляющие. Там точно слышно было чабрец, немного шалфея, что-то вибрирующе-сладкое, никак не угадывалось название. В груди немного кольнуло сомнение, которое он быстро отмел. Сам же видел, как люди в той деревне это пили и все было в порядке. Он повел плечами в раздражении, кажется эти ребята называли его «лунным чаем», или чаем с «лунными цветами». Черт разберет их диалект, вроде один язык, но понять можно через раз. Напиток согревал, отдавал мягкой горечью на языке, и тревога пружинисто притаившаяся внутри распускалась. Он медленно сверял свои записи – ошибок быть не должно. Возможно, лагерь снялся с места, но где же хоть какие-то следы? Это все казалось бессмысленным, но упрямство толкало его раз за разом искать ответы. Дольше, чем на два дня задерживаться было опасно, поэтому он все больше склонялся к мысли о продолжении пути. Не это поселение, так что-то другое, он уже близок к краю этих земель.       Взгляд невольно скользнул поверх камня, на котором он разложил свои записи: скорпион все сидел на своем месте, выхватывая глянцевыми боками оранжевые блики. Стоило только представить, как он может забраться на него во сне и по спине пробежали мурашки. С каждой минутой тело тяжелело от усталости, конечности отдавали легкой дрожью в холодных пальцах и ломотой в мышцах. Лицо лизнуло волна сухого воздуха, и небо опрокинулось сверху ворохом искрящихся лучей. Звезды, что точками светили в глубокой тьме осыпались острыми иглами, и вот уже кололи кожу лица и рук. Недзуми в немом изумлении смотрел на свои ладони, где крошечные искры прожигали кожу, шипя и издавая тонкий звон. Боли не было. «Это сон», – промелькнуло у него в голове, прежде чем перед глазами расплылись знакомые очертания.       Недзуми медленно приходил в себя. Вокруг, над головой слышался нежный и знакомый шелест. Он почувствовал размеренные и осторожные касания к волосам, словно кто-то поправлял пряди. Чувство опасности дремало, но любопытство заставило его открыть глаза. Свет размывал очертания фигуры над ним, и он с силой потер глаза, привыкая к нему. Рядом склонив голову набок так, что длинные темные волосы свободно стекали к земле, сидела женщина и гладила его по голове, осторожно и ласково. Она сидела, прикрыв глаза, и тихо что-то напевала себе под нос. Внутри глухо ухнуло, сжалось в трепетном нетерпении. Он схватил чужие пальцы и легко сжал, привлекая внимание. Женщина открыла глаза и повернулась к нему. Сердце все больше разгонялось подгоняемое горьким узнаванием и удивлением. На него смотрели лучистые, светлые глаза, с невыразимой любовью во взгляде. Он уже понял кто она, и от этого защипало в носу. Как же ненавистны ему эти игры воображения! Женщина выглядела точь-в-точь как его мать. Такой, какой он думал, запомнил ее. Не осталось никого, кто мог бы подтвердить или опровергнуть его сомнения. Просто однажды он начал вспоминать то, что, казалось бы, стерлось навсегда из памяти завесой черного дыма, криками и болью.       Он был похож на нее. Был таким же высоким и гибким как она. Они оба немного напоминали диких животных, созданных и вылепленных для бега. Казалось, в любой момент она могла сорваться с места и, не прикладывая усилий, умчаться прочь. Упрямый взгляд и разлет бровей, те же глаза, но светлее и теплее, в них не было той жесткости, что расплавилась в его. Сходство прослеживалось в жестах и привычке наклонять голову. А что же еще? А больше он ничего не знал. Он надеялся, что она заговорит, но обычно, во снах – та молчала.       Недзуми попробовал подняться, но тело не слушалось. Она замотала головой, уверенно сжимая плечо ладонью. В этот раз она заговорила, голос ее был чистым и сильным, жаль, что он его не помнил.       – Зачем ты пришел сюда? Ты был беспечен, слишком заигрался, а теперь ты в опасности.       – Я найду дорогу. – Слова давались ему с трудом, и он почти не узнал свой собственный голос.       – Я говорю не о дороге через пустыню. Ты заплутал на другой стороне. Если потеряешь связь с реальностью, то можешь не выбраться. Разве ты забыл, чему я учила тебя в детстве?       Юноша с усилием поднялся на ноги, и она, не мешкая повела его за собой. Он послушно шел за ней по высокой траве. Луг, окружен молодым перелеском, в высокой поросли травяного моря было влажно и горячо. Чем выше трава – тем теплее было к земле. Они то спускались в низины, то поднимались выше, где угадывался свежий воздух. Этот мир словно застыл в преддождевой июньской истоме, волосы неприятно липли к шее, а травы мокро цеплялись к рукам и ногам. Недзуми почувствовал столько тяжести на плечах, что засомневался, спит ли он на самом деле. Они вышли на поляну, где ветер уже разогнал водяную пыль.       – Что я заставила выучить тебя самым первым?       Недзуми вздрогнул от неожиданности и медлил с ответом.       – Я не помню.       – Что должен знать любой ребенок о растениях, чтобы выжить? Вспоминай!       – Знать те, что ядовиты.       – Так и есть. Что это за куст? – Она требовательно указала на низкое растение.       – Красуха, Беладонна.       Она утвердительно кивнула.       – Это?       – Это лютики, даже не ядовитый вид. – В голосе проскочило нетерпение, он не понимал ее беспокойства, но завороженно наблюдал.       – Тогда смотри сюда. Что скажешь?       Он склонился над большим кустом с темными сердцевидными листьями.       – Ничего. Никогда не видел его.       – Смотри внимательно.       Он снова посмотрел на куст, на котором медленно распускались белоснежные соцветия, отдаленно напоминавшие лилии.       – Прислушайся к запаху. Я говорила тебе о нем, это Дурман.       Он принюхался и его кольнуло узнавание. Вибрирующе-сладкий аромат. Пересохшие губы сами прошептали: «Лунные цветы. Хочешь сказать, что я выпил ядовитый чай?».              Женщина кивнула, прохладная ладонь легла ему на лоб: «ты не умрешь от яда, доза мала, но ты посреди пустыни, а вот это опасно». Что-то в ее облике или в голосе изменилось, подталкивая его догадку на поверхность:       – Ты ведь даже не мое воспоминание, верно, Элиуриас? – В словах, сорвавшихся с губ, так явно зазвучало разочарование, что ему хотелось, чтобы никто никогда этого не слышал.       – Узнал? – Фигура напротив рассыпалась пыльцой, а через мгновение перед ним уже стояла тонкая девушка с короткими волосами и горящим взглядом. Голос усилился, разбиваясь и собираясь вновь в тысячеликий хор. – Может быть так лучше, Певец?       – К чему было вовсе использовать ее облик? Я столько раз звал тебя во сне, а ты пришла лишь сейчас.       – А разве не хорош момент? Я так любезно подсказала тебе об опасности.       – Как жаль, что ты не соизволила сделать этого раньше.       Девушка лукаво улыбнулась.       – Я не всесильна. Ты меня хотел видеть и нашел подходящий способ. А что до образа так это только в помощь. Лучше всего я понимаю людей в вашем облике. А ты не рад? Разве не приятный подарок я тебе сделала? Вспомнить лицо матери, не охваченное огнем? Да, она правда была такой. Я помню каждого из них.       – Хочешь сказать, что я знал о том, что за растение в том сборе и сознательно выпил его?       – Скорее подсознательно. Стихийно. Правда красиво? Ты такой мятежный, беспокойный, одно удовольствие смотреть тебя. Так что же, Певец? Ты хотел со мной говорить, ты нашел мой дом. Признаюсь, никто еще сюда не добирался, никто не знает моей колыбели, кроме тебя. Возможно поэтому я питаю к тебе особую нежность. Что ты хотел узнать? Дорогу? Ты не сбился с пути, тебя немного поплутал ветер, но ты верно понял – они перенесли стоянку дальше. Климат изменился и здесь стало сложнее зимовать. На карты это, разумеется, не нанесли. Ты завел себя в довольно глупую ситуацию ради бессмысленных терзаний. Твои внутренние поиски вовсе не обязательно было отождествлять с пересечением пустыни, но теперь ты должен пройти путь до конца. Прекрати бороться с тем, что не пытается тебя победить. Тебе откроется жизнь интереснее и глубже, чем ты себе позволяешь чувствовать.       –  Мне часто снится сон, который душит дурным предчувствием. Так же было когда я видел тебя. Я хочу знать правдив ли он.       – Хочешь знать сбудется ли? Не знаю. Я не посылала тебе сны. Ты придаешь значение им только из собственных страхов. Позволь я тебе кое-что покажу.       Мир вокруг начал стремительно меняться, трава исчезла и на смену ей показалась каменистая пустошь с развалинами. У спуска в подвал, подле костра сидела сгорбленная старуха и тихо говорила с маленьким мальчиком. Недзуми застыл за кругом света, боясь пошевелиться. Он мигом узнал свое прошлое, где он пятилетний отчаянно обхватывал себя руками, стараясь быть подальше от огня.       – Посмотри, – глухо звучал голос бабушки – вот так правильно разводить и поддерживать огонь. Будешь его бояться – погибнешь от холода. Будешь с ним беспечен – погибнешь от жара. Это не будет виной огня, не он твой враг, враг тот, кто обращает огонь против живого человека. Ты должен переломить свой страх. Ты должен быть сильным и ничего не бояться.» И мальчик коротко кивает ей, осторожно усаживаясь рядом, стараясь не обращать внимания на то, как тянет кожу на спине прощальный подарок того самого огня.       – Я смогу. – Слова легко срываются с губ. Мальчик смотрит в ее глаза, чужие, в которых не осталось места для жизни. После отворачивается и надолго замолкает, снедаемый болью, которую нельзя больше показать. Все чуткое осталось там, где мальчик принял решение больше никому и никогда не говорить о том, что у него внутри. Все будет забыто, чтобы он стал сильным, чтобы никто и никогда больше ни пришел в его дом, неся смерть. Теперь есть только сталь и твердое желание мести.       Недзуми смотрел на него во все глаза и ему хотелось забрать его оттуда домой. Домой? Но куда именно? Неважно, главное забрать. Он делает шаг в свет и остается один на один с ребенком, который смотрит на него прямо и открыто. Страха в нем нет, он узнает его, смотрит пытливо, с налетом робкого любопытства. Недзуми ждал осуждения в глазах, словно вопрос: «Ну и что ты можешь?» Вопроса не было. Взрослый тут он. Пора. Он опускается на землю перед ним, протягивает руку в осторожном жесте, вкладывая в свой взгляд все, что чувствовал. Мальчик смотрит с интересом, слегка наклонив голову вбок. Смотрит на раскрытую ладонь и мгновение поколебавшись, протягивает свою в ответ. Недзуми облегченно сжимает узкие пальцы. Неужели он был таким хрупким? Я заберу тебя отсюда. Ты больше никогда не будешь один, обещаю. Я всегда буду на твоей стороне. Он не открывал рта, но слова, прозвучавшие в его голове, слышали оба. Мальчик прикрыл глаза и расслабленно опустил плечи, делая глубокий вдох. Миг, и он растворился, оставляя после себя тепло в груди и воду в уголках глаз.       – Держи свое обещание, Певец. Слово, данное себе, предавать нельзя.       Костер мерно потрескивает, а скорпион все так же пялится из-под камня. Травяной отвар кипит на огне, сладко пахнет белый цветок, играя на кончике языка горечью. Недзуми пробует встать, но тело не слушается, лишь мелко дрожит, насквозь промерзшее от мокрой одежды. Сколько времени прошло?       Воды в котле нет.       Снова провал и резкое озарение, сердце скачет как сумасшедшее. Тело такое легкое, словно может улететь, давно не было так хорошо! В голове жужжащее эхо голосов Элиуриас ласково обволакивает неспокойным ум.       Он медленно приходил в себя. Вокруг, над головой он слышал чьи-то тихие голоса и шелест ткани на ветру. Он почувствовал размеренные и осторожные касания к волосам, словно кто-то поправлял пряди. Чувство опасности дремало и не проявляло себя, но любопытство заставило его открыть глаза. Ослепительный свет отозвался резкой болью, и он зашипел сквозь зубы. Откуда-то сверху донесся женский голос:       – Эй, эй! Потише, не делай резких движений, ты еще слаб. Глаза лучше не открывай, у тебя еще повышена светочувствительность. Ты понимаешь, что я говорю? – В голосе зазвучало беспокойство. Он медленно кивнул, стараясь сделать жест максимально понятным. Горло, губы, язык жгло и они не желали слушаться. Он почувствовал, как кто-то порывисто встал, взметнув воздух.       – Пап! Он очнулся!       Второй раз он пришел в себя ближе к ночи, судя по тому, что свет уже не слепил, а дрожал оранжевыми тенями.       – Ну что, скиталец, как ты себя чувствуешь? Пить, наверное, хочешь? Кейла, принеси воды. Ты ведь понимаешь наш язык, парень? Вижу, понимаешь. Мы нашли тебя четыре дня назад. Я думал тебя змея укусила, но я ошибся.       – Четыре дня?       – Что, удивлен? Думал только спать прилег?       Недзуми напряженно хмурился, пытаясь осознать, где он находится. Мужчина рядом помог ему сесть, привалив его спиной к каким-то тюкам.       – Скорее вечность назад. Я словно месяцы плутал где-то, но не помню где.       – Это нормально, через некоторое время память восстановится. Ты выпил отвар из дурмана, я бы спросил тебя на кой черт, но сомневаюсь, что ты нарочно. На наркомана ты не похож. Это побочный эффект. Тошнота, мышечная слабость, тахикардия, перепады давления, тремор конечностей, гипертермия. Надо сказать, весьма дурной набор симптомов для заснувшего в пустыне, – мужчина хмыкнул себе под нос и продолжил – расширенный зрачок и светобоязнь. Ну, и вишенка на торте! Токсины вызывают делирий – галлюцинации, иллюзии, бред. Человек начинает путать реальность и вымысел. Могут быть краткие провалы в памяти. Надеюсь, ты на эту дрянь не подсел, иначе плохи твои дела. Можно с ясностью ума распрощаться. – Весело заключил он.       – Ты, стало быть, врач? Впервые вижу такие восторги по поводу больного. – Сварливо заметил Недзуми.       – Не обижайся, я и правда врач, и иметь тебя в пациентах повеселее, чем лечить здешние болезни. Во всяком случае, когда ты не размахиваешь руками и не пытаешься отбиваться от воображаемых обидчиков. Вот и дочка моя получила опыт работы с такими отравлениями.       – Девушка, которая гладила по голове? – Поддел он.       – Угу, добрая душа, сбивала тебе температуру и следила, чтобы ты кони не двинул в приступе. Все было более чем серьезно. Ты подожди немного, я запишу все, и мы с тобой еще поговорим.       Серьезным мужчина не выглядел, он благодушно улыбался и увлеченно царапал карандашом в толстенной книге. На вид ему было около сорока, может больше. Смуглая, сухая кожа и хищный горбатый нос, зеленые, по-лисьи раскосые глаза и благодушная ухмылка.       – А где мы?       – В деревне или на стоянке. Нет названия. Я, уж извини, заглянул в твои бумаги, когда собирал вещи. Судя по всему, ты искал именно наше поселение. Вот только не знал, что около двух лет назад деревня переехала. Это и не деревня как таковая, считай, пришел гостем к кочевникам. Часть из них держит временный лагерь, часть уходит и возвращается. Раз в несколько лет все перемещаются дальше. Что-то ты долго. – Отметил доктор, вбежавшей в шатер девушке.       – О, у колодца разбежались ослы, пришлось ждать пока Сами их отгонит. Ох, а он уже сидит! –Удивленно воскликнула она.       – Вот, попей.       Недзуми благодарно принял у нее из рук воду. Ему казалось, что он никогда еще в своей жизни не хотел так пить. Девушка сверлила его любопытным взглядом и своим видом напоминала непоседливого ребенка, которого распирало любопытство. Темные волосы выбились из-под покрывала от спешки, пока она таращила на него свои глаза. Он мысленно отмечал про себя, что мать ему наверняка привиделась тогда, когда девушка сидела подле него. Он тщился собрать осколки своих воспоминаний во что-то вразумительное, но чувствовал пустоту и растерянность.       – Кейла, будешь так пристально пялиться – парень подавится.       Недзуми старательно прятал улыбку за чашей, глядя на ее надутый вид. Она осуждающе посмотрела на него и спросила: «Как тебя зовут?»       – Недзуми.       – Ого, совсем как демона из легенды! Ну, а я Кейла, как ты уже слышал. Отца зовут Аарон. Так что же тебя привело сюда?       Ему не хотелось отвечать, ведь он и сам до конца не осознавал причин. Во всяком случае ее они не касались, поэтому он коротко ответил: «Любопытство?»       – ЧуднАя причина, здешние тебя бы не поняли. Надо сказать, они оценили то, как чужак в одиночку практически пересек пустыню. Такие безумцы обычно погибают. Кто-то считает тебя демоном, а вождь считает тебя добрым знаком Прародительницы. Когда парни тебя принесли в лагерь, то пошел дождь, который в этом году ждали дольше обычного. Наделал ты шуму, пока лежал в отключке. Может тебе что-то нужно? Голодный?       Недзуми прислушался к ощущениям и понял, что есть он захочет нескоро. Судя по всему, выражение его лица говорило за себя, и она на время умолкла, заглядывая в записи через плечо отцу.       – Тут есть вода? Хочу смыть с себя... – Он замялся. – Все это.       – Да, папа покажет тебе дорогу к озеру. Тут не принято плескаться в воде и раздеваться на глазах у других. Так что лучше избегай делать это днем и при других. Хоть ты и гость, так будет меньше вопросов.       – Спасибо.  

* * *

      Он тенью, мягко следовал между постройками, разыскивая костер, у которого его ждал новый знакомый. Недзуми повсюду быстро осваивался, впитывая в себя местный дух. Через неделю он уже спокойно находился среди этих удивительных людей и с помощью жестов и выученных слов мог объяснить, что ему нужно. Стоянка была большой, тут было много людей, но говорили они в основном на неизвестном ему языке, который разбивался на несколько наречий. Аарон с Кейлой были не местными, но они пользовались уважением и любовью местных за то, что лечили людей и животных. Поэтому, когда доктор объявился в деревне вместе с ним, то никто не препятствовал. Поначалу к нему отнеслись настороженно. Он вел себя как чужак, выглядел как чужак, говорил и одевался как чужак. Но часть людей отнеслись к нему благосклонно и с интересом. Когда они узнали, что он умеет петь, то их любопытство не имело границ. Здесь было мало развлечений, поэтому каждый ухватывался за возможность услышать пришельца. Здесь любили музыку, она имела своеобразный лад и ритм, диковатый, созвучный суровому миру и людям вокруг. Вдалеке он услышал сбивчивый ритм и голоса людей. Между шатров пронеслась шумная стайка быстроногих детей и он последовал в том же направлении.       – Вот и ты! – Аарон махнул ему, приглашая сесть рядом. Недзуми сел и с удивлением обнаружил у того в руках гитару. Мужчина кивнул на инструмент и спросил: «Играешь?».       – Немного. – Он осторожно взял ее и провел по струнам. – Расстроена.       Люди вокруг начали стихать в ожидании. Недзуми слегка сморщил нос и закрыв глаза начал медленно подтягивать струны. Спустя несколько минут лицо его стало безмятежным, а звук верным. Молодой парень, сын вождя, как уже знал Недзуми, что-то объяснял Кейле, кивая в его сторону. Девушка засмеялась в ответ своему собеседнику и ответила ему что-то на его языке.       – Давай, Ниам и остальные с удовольствием послушают твои песни.       – Я умею играть на гитаре лишь несколько песен, остальное могу только подхватить.       Недзуми уселся поудобнее, наигрывая тихую, нежную мелодию, которая плакала в переборах и нарастала, нарастала подобно весеннему ветру. Он запел еле слышно, но голос облетал собравшихся, дрожа в ночном воздухе и пробуждал в сердцах тревожное, но желанное стремление ввысь. Люди сидели завороженно, не двигаясь, только грудные клетки их поднимались, словно от бега. Он понизил голос, и песня еще точнее и глубже проникла в их тела и задевала души. На пике баллады тянущая дрожь пронеслась среди замерших фигур, и они словно оттаяли. Звуки утихали, как после шторма, оставляя после себя ошеломленные взгляды и тишину. Взгляд Недзуми застыл в языках пламени, пальцы по инерции цепляли струны. Он и сам попал под магию песни, став невольным заложником чужих эмоций, густо разлитых в воздухе.         После звучало еще много песен, которые по очереди, а иногда хором пел кочевой народ. Спустя несколько часов почти все разошлись по домам. У огня остались только четверо. Доктор, Кейла, угрюмый парень подле нее и он сам.       Аарон прочистил горло и заговорил первым, в глазах его читалось понимание: «Ты не рассказывал, что ты из северного леса рядом с Шестой зоной.»       Недзуми внутренне напрягся и холодно посмотрел в ответ.       – Ты не спрашивал.       – Эта песня появилась там. Впервые я услышал ее в детстве, это был какой-то праздник солнцестояния, а после никогда и нигде больше ее не встречал. Запомнил на всю жизнь, она словно нутро наизнанку выворачивает. Я родился там и жил с матерью, когда еще не возвели стену. Год назад мы с Кейлой выбирались в ближайший город. Пополнить запасы лекарств и утолить информационный голод. Тогда я узнал, что стена вокруг шестой зоны была разрушена, что там была гражданская война. Это так?       – Никуда не деться от Шестой зоны. Да, стена разрушена. Я бы не назвал происходящее там гражданской войной. Детский лепет. Эти люди слишком избалованы, чтобы выгрызать свое право на свободу. Могу ошибаться, я покинул то место около четырех лет назад. Я удивлен встретить жителя города так далеко.       – Когда я почувствовал, что полная изоляция неизбежна – выскользнул из города и не вернулся. Врачей неохотно отпускали в другие зоны, а я всегда мечтал увидеть мир. Однажды, случай привел меня сюда, на год, по гуманитарной программе. После я рассудил, что врач здесь необходим и остался. И вот, я уже на протяжении одиннадцати лет оставляю следы на горячих песках.        – Как же ты затащил в такую глушь ее? – Недзуми кивнул в сторону девушки.       – Я сама так решила. Когда мама умерла мне было не к кому идти, кроме отца. Он предложил остаться в городе, но там все напоминало о ней, и я решилась отправиться с ним. Мне здесь нравится. Тут конечно много нет, но земля эта попала мне в сердце и не отпустила. Однажды я тоже стану врачом и буду приносить пользу этим людям.       Ниам все это время не спускавший с девушки глаз, повернулся к нему. Глядя прямо на него, он приложил руку к груди и что-то долго говорил.       – Он верит, что ты можешь говорить с духом великой пустыни, с духом великой матери. Он просит тебя помолиться об их народе и спеть для нее песню. Она благоволит певцам и слышит их голоса громче всех прочих. Ты будешь желанным гостем, если попросишь ее о милости.       Недзуми только и мог, что улыбнуться, пряча легкую растерянность. Он не знал что на это ответить.       – Не уверен, что великая мать, которую вы почитаете, действительно услышит меня. Однако, мне не трудно помочь, когда просят люди, которые спасли меня.       – Не переживай, они не ждут от тебя чудес. Я думаю, тебе удалось тронуть их сердца своей песней. Им будет приятно, если ты споешь для их Бога о дожде. Эта земля любит слушать о нем.       – Я спою на новую луну. Через три дня. Песню для богини.       Кейла шустро перевела сыну вождя его слова. Он серьезно слушал, потом медленно кивнул и поднялся, а за ним тихо ускользнула и девчонка.       – Вот коза горная, – усмехнулся Аарон – всю кровь бедняге выпила, а все хвостом крутит.       Недзуми засмеялся и начал ворошить угли, подбрасывая пару веток покрупнее. Вверх вырвалась стая искр, за которыми он умиротворенно наблюдал.       – Задержишься?       – Если никто не будет возражать, то я бы остался на некоторое время. Тут все настолько другое, мне постоянно кажется, что я в другом времени или измерении.       – А дальше?       – Не знаю. Вперед. Думаю, что пойду туда, где много воды. – Недзуми весело подмигнул ему. Вади* — арабское название сухих русел рек и эрозионных речных долин водных потоков, заполняемых, главным образом только после сильных ливней, в пустынях Аравийского полуострова и Северной Африки.