Искажение

      Я долго простояла перед кроватью, всё не осмеливаясь ни протянуть руку к одеялу, ни шагнуть обратно. Мне страшно было узнавать в малейших очертаниях, просачивающихся сквозь плотный слой ткани, части её тела. То, что в своей целостности когда-то было Февронией. С её бодрым зазывающим голосом. Ловкими белоснежными руками, способными творить кулинарные чудеса. С жёлтыми хитрыми глазами, часто искрящимися весёлостью. С необычными яркими волосами, напоминающими кучерявое море, впитавшее в себя багряный закат. С редко покидающей губы добродушной и легкомысленной улыбкой, которой она всегда пыталась встретить меня по утрам. Или заглушить мои бесконечные тревоги. Или просто показать, что нынешний день, где бы мне не пришлось его проживать по превратностям судьбы, может стать тёплым да лучезарным и без солнца.       Наконец, рука проплыла вперёд по тяжёлому воздуху. Слегка приподнятое одеяло обнажило изувеченный клочок какой-то руки. По саднящему едва не в каждом участке телу пошли судороги, его подкосило, и я опустилась на колени.       Эйден и Элфио попробовали отговорить меня подниматься сюда, но даже через свою всепоглощающую робость и слабость я твёрдо выразила это желание. Я чувствовала от Серласа и даже от браслета, начавшего беспокойно покачиваться, какие-то позывы. Но вскоре они затихли, не успела я и подумать, как должна была среагировать.       Резким неосознанным движением я сорвала с кровати одеяло, скинув его на пол. Лёгкие наполнило леденящим холодом, а в животе словно закипела лава и помчалась на бешеной скорости вверх.       Я распознала лишь её голову с по-прежнему раскрытыми, но пустыми глазами, что сейчас походили на иссохшиеся желтки. Всё остальное было месивом из раздробленных конечностей.       Я упала на бок, извергаясь с моим блюющим телом раздирающей горечью, страхом, отвращением и отчаянием. Полные самоистязающего удовольствия исторжения желудка вскоре прекратились.       Почему это случилось с Февронией? Разве не должны вампиры быть бессмертными? Или…или никто не может здесь быть бессмертным перед ней?       Затем меня принялась душить вина. На лицо полились бесчисленные слёзы. Нет, я винила себя вовсе не за то, что в принципе появилась в жизни Февронии и изначально обрекла её на более опасное существование. Не за то, нарушила однажды её запрет и спустилась в проклятый подвал. И даже не за то, что вздумала сунуться в заброшенный дом в подземелье, чем снова вызвала гнев белого чудовища. Я винила себя за то, что было после. За то, что в сильнейшей озабоченности собой, своими страхами, забыла обеспокоиться безопасностью Февронии: не наказала ей покинуть подвал как можно скорее и больше не спускаться туда…       Я должна была найти в себе больше смелости и заставить её не рисковать лишний раз собой ради меня! А потом убедить Февронию и саму себя, что смогу вернуться самостоятельно…       Феврония осталась в подвале ждать меня… Сохраняла ли она бдительность? Или совсем забыла о том? Была ещё жива, когда я впала в оцепенение перед захлопнутой дверцей подвала…? Чёрт, я должна была открыть её и зайти раньше! Я могла спасти её, если бы была сильнее…Если бы…! Если бы…! «Вы могли её спасти!», — разразился чужой обвинительный голос в голове.       Я отпрянула в угол и с отторжением замотала головой, пытаясь изгнать вторгнувшегося в меня призрака прошлого. Но вскоре поняла, что это бесполезно, и упала в воспоминания, что он наслал.

***

      Суетящиеся голуби алчно выхватывают у земли все до последней крошки общипанного мной хлеба. Эти птицы всегда казались мне забавными и по-своему милыми. Хотя мама всегда отзывалась о них с отвращением.       И вдруг я вижу среди голубиной толпы болезненную подёргивающуюся фигурку. Пока я лишь озадаченно осматривала явно раненого голубя, не зная следует ли что-нибудь сделать, проявить участие к его судьбе или же не вмешиваться, к нему подошёл крупный и здоровый пернатый. Его мелкие, но и, наверное, невыносимо острые в эту секунду лапки взобрались на больного товарища. На какое-то время я в трепете замерла, не понимая, какое ужасное и естественное действо происходит. Однако не смела его прерывать…       Движения напавшего голубя местами напоминали топчущий массаж. Ещё больше поражало спокойствие и пассивность умирающего, словно он ловил и некое удовольствие. Возможно то, которое за секунды до смерти овладевает некоторыми людьми, которые подверглись зверским избиениям. Ибо они знают, что ещё чуть-чуть, и вся боль навеки прекратится, а беспокойная душа заснёт беспробудным сном. В конце концов до меня доходит, что происходящее не слишком нормально и я растерянно замахиваюсь ногой в сторону агрессора. Но попытка вышла слишком вялой.       Затем я слышу грозные оклик. Чёрная ряса, позолоченный крест, блеснувший в тени. И осуждающий голос. — Что происходит с птичкой, почему её топчут?! — Я н-не знаю. Я т-только подошла, — выдавливаю я первую пришедшую на ум ложь. Однако она не защитила меня. — Эх, вы! Птичка-то погибла! Вы могли её спасти! — с презрительным вздохом проговорил он.       Душа немеет от медленно охватывающих её пут стыда, страха и беспомощности. Часть меня словно навсегда прирастает к месту невольного преступления.       Я…я теперь убийца? Нет! Я не хочу! Я не хочу испытывать вину! Я же не…ви…но.. Виновата!       Смирись. Ты сделала новую ошибку. Ужасную и глупую ошибку. Она никогда не изгладится из твоей души. Всё могло быть иначе, но… признай, ты же никогда не была и не будешь «бунтующим». Тебе никогда не выйти из-под власти чужих слов.

***

— Ты в порядке? — доносится снизу удивлённый голосок. Страшно даже представить, насколько жалко я сейчас выгляжу, вся сморщившаяся и согнувшаяся в три погибели под грузом эмоций. Вести откровения сейчас ещё более тяжко, чем притворяться весёлой и… «здоровой». Однако боюсь, что собственная резкость, открытая отчуждённость или очевидная ложь может обидеть ужасно дружелюбного собеседника. Поэтому я заставляю какие-то шестерни, отвечающие за речь, крутиться и еле слышно исторгаю ответ. — Нет.       Я почувствовала на коленях мягкие движения. — Тебе… очень нехорошо? — задумчиво спросил Элфио. — … Да, — аккуратно изрекла я. — Прости, я … не знал, что вы были настолько близки… Думал-то, что она удерживает тебя силой. Что она — одна из монстров, что обитают здесь, только гораздо умнее и больше похожа на…ну, таких, как ты. Я был так уверен в этом! Но, наверное, ошибся. Мне тоже ещё многое предстоит вспомнить… — О-на в-вовсе не была монстром…Я знаю и верю в это…Феврония дала мне приют и о-оказывала з-заботу. О-она всегда была о-очень добра, п-простила даже нарушенные запреты и…Хотя я долго о-опасалась её, но, кажется в и-итоге при-привязалась…Даже когда мне было больно от воспоминаний…       Нет! Зачем я всё это говорю тому, с кем едва знакома! Какого чёрта позволяет себе мой язык под гнётом разговора! Ох, даже не знаю за что сейчас чувствую к себе большее отвращение: за безумную откровенность или за то, что мне совсем не лучше при ситуации, которая обычно помогает нормальным людям. Я должна остановить это словесное кровотечение. — Почему… ты так напряжена? — вдруг поражённо спрашивает Элфио. — Что?! — я не была готова, что моё притворство быстро раскроется. — Ты вся дрожишь и нагрелась, будто в кипятке искупалась… Я заставила себя замереть, а потом сделать несколько глубоких до головокружения вдохов и выдохов. — Всё хорошо, мне просто… всё ещё не по себе от случившегося, — я чуть не прикусила язык до крови, пытаясь удержать себя добавить что-либо ещё. — Да, понимаю. У меня самого кровь всё ещё стынет при взгляде на неё. Какая ужасная смерть! Сам не понимаю, как у меня хватило смелости укусить её за руку… — Ох, вы с Эйденом даже в-вступили с ней в схватку? — Да, в каком-то смысле. Иначе она бы утащила тебя! — А тебе не удалось …увидеть её лицо? — Нет. И, думаю, это к счастью. Чую, случись подобное, так просто я бы это не пережил. — Спасибо, Элфио, — с неуклюжей улыбкой произнесла я и легонько коснулась головы змея. Элфио радостно отозвался всем телом на поглаживания. — Послушай, — более робко почему-то заговорил он. — Я не слишком хорош в утешениях, и… мне сложно представить, насколько тебе сейчас плохо, но…всё будет хорошо! И помни, что ты больше…, то есть всё ещё не одна!       Я благодарно улыбнулась Элфио и вдруг вспомнила о Серласе… и Корделии. Со скрытым вздохом коснулась их. Не совсем понимаю истоки нашего взаимного влечения друг к другу, но чувствую, что эти духи, поселившиеся близ меня, мне теперь безумно дороги. И я хочу им помочь, какого бы рода помощь им не требовалась и чего бы это не стоило. И Элфио… Он правда нравится мне. Пускай я пока не готова ещё по-настоящему открыть ему душу, но… возможно, если у нас получится сблизиться более естественным образом, то однажды смогу это сделать.       Я взяла Элфио на руки, переместила на плечи и осторожно встала. Порывистым движением одёрнула одеяло на кровати, вновь скрыв под ним останки Февронии. Я…должна буду вновь озаботиться вопросом о погребении? Не знаю…Наверное. Чёрт. Эйден, вероятней всего, предложит помощь в этом деле, но… Не могу позволить себя принять её. Я должна полностью нести ответственность за последствия своих действий. — Лучше спуститься обратно, — растерянно промолвила я. — Согласен.

***

      Едва мои ноги вновь соприкоснулись с шоколадным ковриком близ нежной кровати, как я осознала, что разместилась в комнате Февронии… Точнее, той, что была как бы наиболее интимной для неё. Она никогда не запрещала заходить сюда и осматриваться, но я старалась этого не делать, заботясь о сохранности её личного пространства, о наличии которого она, возможна, и сама не знала. Такой уж была Феврония — вся нараспашку, что порой казалось даже маниакальным. Да, поэтому, наверное, она и не смогла долго утаивать свои тайны и отвратительный эпизод из моего прошлого. Поэтому оставила тот секретер открытым.       Ящички туалетного беззеркального столика ванильного цвета приоткрыты, словно пытаются меня зазвать погрузиться в них. Могу ли я позволить себе это? Была бы Феврония всё ещё не против этого? — О чём думаешь? — спрашивает Элфио, наблюдая за моим смотрящими в никуда глазами. Змей ползёт на правое плечо и дружелюбно трётся о щеку. — Не хочешь здесь как следует всё обыскать? Вампирша, наверняка, могла ещё что-то…оставить для тебя! Никакое новое знание не бывает лишним! Весьма идеалистичный взгляд на положение вещей. — Ох, не знаю…Может стоит пока немного… — я осеклась, почувствовав и увидев нетерпеливые подпрыгивания браслета. Корделия…Она хочет поговорить со мной? Вслед за браслетом пробудилось ожерелье, начав вытягиваться в сторону туалетного столика.       Я беспокойно перевожу взгляд на Элфио. Он выглядит предельно озадаченным. — Твои… украшения... Они… живые? Думаю, нет смысла отрицать очевидное. Тем более, чувствую, что надо приступить к выстраиванию по-настоящему доверительных отношений с Элфио. — Да в каком-то смысле. Видишь ли, — я замялась, поразмыслив о том, как соблюсти баланс в своих ответах и не наворотить чересчур откровенных или отчуждённых монологов. — Это духи людей из прошлых веков. Они помогают мне восстановить утерянные воспоминания. Я отыскала их в заброшенных домах, и теперь они сопровождают меня...       Элфио на секунду ошарашено замер, а потом задёргался на моём плече. Я испугалась, что невольно вызвала некую нестабильную реакцию, но тут змей пришёл в себя и тихо изрёк: — Я странно себя чувствую… Мне врывается что-то в голову, но никак не может туда войти. Поползаю-ка пока во дворе и ос-с-свежу мысли. Ты не обидишься, что я оставлю тебя пока одну? — Нет, нет! Ч-что ты! И не надо с-спрашивать о-о таком! — уход Элфио на самом деле сейчас был очень даже кстати для меня, ибо знаю, что обратное очень бы утяжелило атмосферу разговора с Серласом и Корделией. Делать какого-то свидетелем моих нелепых потуг на общение ощущается почти также, как если бы я танцевала голой на публике. Хотя мы с Серласом вроде хорошо наладили наш своеобразный контакт, я стыжусь, а порой и ужасаюсь тому, как неизящно, грубо и абсурдно формирую местами диалог с ним. И гнёт этих чувств усилится чёрте знает во сколько раз, если я позволю кому-то ещё услышать или увидеть эти моменты.       И мне хочется сохранить хоть какой-то жалкий огрызок веры, что это краснеющее, дрожащее, криво улыбающееся и немыслимо слабое существо — не настоящая я! Что просто страх исказил мой облик, забрал всё лучшее… И я ещё могу вернуть его… Верну… мне нужно только… Вспомнить. Другая я существует. Я найду её. И снова стану сильной.

***

      Итак, я подошла к туалетному столику. Беспокойно поглядываю то на себя, то на него и тут замечаю ручку да раскрытый сиреневый блокнот в верхнем ящике. Я тянусь к увиденным предметам до того, как браслет указывает на них. На первом листке явно что-то было написано, довольно жёстким почерком, словно выцарапано. Если присмотреться можно различить некоторые буквы…Озеро? Остров? А…К…? Владычество?       Браслет задрыгался с необыкновенной энергичностью. Я озадаченно взяла ручку. А затем произошло то, отчего мне парализовало мысли на какое-то время. Моя рука, точнее правая кисть принялась двигаться сама по себе! Возможно, имей мои конечности хоть какое-то подобие собственной души или разума, они, разочарованные в своём «руководстве», уже давно захотели бы потребовать автономию. Однако, какие бы необычайные явления и безумные даже для магического и анархического царства законы не открывались мне в этом мире, до сего момента моё тело и разные его части оставались моими.       Течение тревог, приобретающих экзистенциальный окрас, прервал «заговоривший» со мной Серлас. Лёгким покачиванием и толикой нежного тепла он призвал меня успокоиться и довериться происходящему. Правая рука сжимала ручку и я, нерешительно улыбаясь, кивнула ей. Ручка понеслась к блокноту и вскоре произвела на свет слово. Здравствуй — Здравствуй, — почти машинально отозвалась я на написанное. Но тут засомневалась, не уместней ли было бы поддержать жизнь нового диалога письменно. Однако я не могла остановить себя на середине действия и продолжила своё высказывание, которое уже само рвалось на волю. — Это ты, Корделия? Ручка поспешила настрочить новую надпись под приветствием. Да, это я. Словами не передать, как рада тебя слышать! И просто быть рядом!       Напряжение слегка спало. На лице даже непроизвольно возникла улыбка при перечитывании этих искрящихся дружелюбием и сердечностью строчек. В голове явственно предстал образ милой рыжеволосой, нежно улыбающейся девушки. Вместе с этим фантазия принесла уютный аромат, в котором улавливалось что-то напоминающее ваниль и лесные ягоды.       Да, это была Корделия. Та чистая и безумно заботливая девушка, пожертвовавшая всем ради тех, кого любила, и сохранившая безмерную доброту духа даже после жестокой смерти.       Я мягко дотронулась до браслета. Пытаясь унять сковавшее меня во всех уголках тела и души напряжение, я выпустила из себя как можно больше добродушия. — Я т-тоже рада, что ты со мной, К-Корделия.       Я говорила это искренне. Хотя рассудок уже шептал, что наш своеобразный союз может принести гораздо больше печали, чем радости. Спасибо. Нам всем предстоит ещё многое вспомнить и пройти. Но пока мы вместе, я верю, сможем со всем справиться. И уже сейчас, даже не зная всех причин оного, я чувствую особую прочность нашего союза. — Т-ты говоришь, что мы все как-то с-связаны? Да, поэтому мы должны завершить этот путь вместе. Со временем вернёмся к более традиционному способу общения, а пока будем пользоваться тем, что имеется.       Кстати, то, что Корделия может меня слышать, наверное, облегчает ситуацию. Ведь почерк у меня, судя по последним здешним образцам, которые я наблюдала, пока вела читательский дневник и разные бытовые записи, довольно корявый. И в такой…волнительной ситуации он вряд ли стал бы опрятней. Тем более, если бы выяснилось, что правая рука полностью занята Корделией и писать бы мне пришлось левой. По полям бумаги вновь понеслись новые фразы. Пальцы беспокойно подпрыгивали, выводя их. Извини, что пришлось завладеть твоей десницей! Но так я смогу избежать в своих сообщениях двусмысленности. — В-всё хорошо, я понимаю! — с немного гротескной интонацией вымолвила я, силясь выжать из себя невозмутимо-весёлый тон. — П-правда, мы с Серласом м-могли общаться одними знаками… Да, я чувствовала поначалу большую ограниченность в движениях…Но потом, когда ты вспомнила нечто наверху, преисполнилась большей силы. Вскоре я уразумела, что могу частично слияться с тобой! — Это ч-чудесно, — самым неубедительным образом промямлила я и, смутившись собственной разговорной неловкости, случайно укусила губу до крови. Прости, я должно быть испугала тебя внезапным вхождением! Обещаю, что больше не буду этого делать без предупреждения! — Да-а, спасибо, Корделия. Н-не переживай, я в порядке. С-скорее удивилась, чем испугалась…       Думаю, никакой испуг не грянет во мне яростней, чем тот, который призывает начало и процесс новой беседы. Почти никакой… Ручка вдруг приподнялась и задумчиво замерла над бумагой. Затем аккуратно написала следующее послание. …Карина, как ты себя чувствуешь? Я знаю, что случилось…Это было ужасно. Как хорошо, что пришла помощь! Тебе нужно как следует отдохнуть и залечить раны, прежде чем... продолжать путь. Мне физически больно сейчас даже упоминать Февронию… — Да, я пока н-неважно себя чувствую. Но… всё не так плохо, я жива, и за это стоит быть благодарной. Спасибо з-за заботу, Корделия! Девушка что-то начала судорожно писать и внезапно порывисто зачеркнула это. Тебе сейчас приходится нелегко. Я постараюсь помочь, чем смогу. Теперь, когда я могу более отчётливо передавать свои мысли, возможно поспособствую возвращению твоему здоровью.       Хотя в словах Корделии уже засветился вполне ясный намёк о добровольном пребывании в браслете, я не смогла удержаться, чтобы лишний раз не подтвердить это. Однако ответ, что она дала на несмышлёный вопрос разрушил оптимистические перспективы нашего знакомства. Да, я с тобой, потому что желаю сопровождать тебя! Это последний мой долг перед тем, как я отправлюсь искать Силестина в раю! Моё дряблое тяжёлое тело бессильно повисло над столом. Корделия, нет, она же может говорить всё это всерьёз… Разве ей не открылась агоническая правда перед или после смерти? Она не могла быть настолько слепа… — Корделия, т-т-ты уверена, что-о он ждёт тебя… там? — с тяжким трудом, но я дала себе право это сказать. Конечно! Мы поклялись в этом друг другу! — я слышала за этими словами безнадёжно счастливый голос.       Я знала, что какой бы бессвязный и неделикатный сгусток речи не вышел бы из меня, возненавижу себя гораздо сильнее за умалчивание, чем за него. — К-Корделия, я-я-я должна сказать, что…! — с надрывом выпаливала я. — С-Силестин он…возможно, не т-такой, каким ты его видишь! Он п-поступал ж-жестоко! Острие ручки мгновенно вонзилось в бумагу. Мне ведомо, каким он может казаться тебе. Да, иногда Силестин был очень… суров. Он не идеален, как и мой отец. Но кто я такая, чтобы судить его? Он любит меня и выказывал любовь, как мог. Это всё, что важно.       Я прикоснулась к браслету. Взгляд с бесконечной озадаченностью упал к роковым словам. Сердце сжалось в немом болезненном крике, а разум зашатался в жажде найти ответ.       Способна ли я донести до неё правду? Стоит ли мне это пробовать? Что если, я со своей постыдной неумелостью нормально разговаривать сделаю хуже и преподнесу всё максимально неправильным образом?       По бумаге взволнованно поплыли новые фразы, прерывая мои потуги прийти к какому-либо согласию внутри себя по ворвавшейся туда дилемме. Спасибо за заботу, Карина. Но нам стоит поговорить о более насущных проблемах. Я ещё не сказала самого важного…       Пожалуй, сегодня произошло слишком многое для меня. Новые увечья были почти что ерундовой проблемой в сравнении со всеми эмоциональными потрясениями. Следующее место… — Нет! — невольно вскрикнула я, и Корделия сразу же прекратила писать. — П-Прости, я…мне тяжело п-продолжать сейчас разговор. Нужно…обдумать многое. Ох, да я чересчур затолковалась…Прости, я была слишком напориста. Прошу, отдыхай сейчас. Мы поговорим тогда, когда ты будешь готова. И не спеши, мы подождём столько, сколько тебе необходимо. — С-спасибо, — измученно проворковала я и почувствовала лёгкое головокружение.       Я побрела к кровати и со свинцовой тяжестью в сердце и лёгких рухнула на неё. В животе бурлит неукротимая тревога. Я должна её переварить. Нервный вдох и резкий выдох. Всё будет хорошо, я справлюсь… Должна. Я уже слишком далеко зашла, чтобы отступать. Я итак смогла пережить гораздо больше, чем рассчитывала…

***

      Думаю, это не иначе, как дьявольское везение, что я всё ещё жива. Такое чувство, что этот мир всё настойчивей пытается надеть на меня роль, которая мне не по зубам. Дома…Проклятые дома, которые я обязана посетить, ещё не кончились! Одному чёрту известно, сколько их ещё будет. И неужели каждый будет отдавать мне призрачного спутника? …Моя тщедушная душа замученно трясётся уже с двумя. И всех придётся впустить в свои личные границы… Каким бы неблагодарным сволочизмом это ни было с моей стороны, никак не могу сбежать от мысли, что одной мне было бы легче. Пускай страшнее, опасней и печальней, но… Не было бы этого непосильного груза внутри! Феврония…Я не смогла защитить её. Каким образом я тогда сумею уберечь Серласа и Корделию?! И даже, если я как-то преуспею в этом, непонятно что будет дальше с последней. Возможно, Корделия отправиться туда, где её никогда не ждали и…потеряется навсегда…Или вообще будет бесконечно блуждать в поисках места, которого не существует… Я не могу позволить, чтобы это случилось с ней!       Сейчас мне, наверное, как никогда раньше нельзя быть слабой. Но как мне помочь другим, когда я не всегда могу помочь самой себе? Хах, интересно говорила бы Феврония всё ещё обо мне, как о прекрасном создании, если бы знала, чем для неё всё обернётся? Она казалась… такой счастливой, когда мы сблизились. Порой счастье может лишить всякого благоразумия. Не сожалела горько ли она в последние секунды о том, что решилась ждать меня в подвале до последнего? А вдруг нет…?

Ох, уже голова начинает болеть от бесконечных вопросов. И некоторые, возможно, так и останутся неразрешимыми. Может мне тоже не помешало бы немного прогуляться в саду?

***

      За все дни, прожитые с Февронией, я не так уж часто выходила во двор для личного удовольствия. Видно, моя пугливая натура больше склоняется к домоседству. Хотя и не мешало бы осмотреть каждый уголок этого сада.       Он средних размеров, и добрую его половину занимают округлые грядки, по краям которых расставлены раскрашенные камни, в основном с изображением сердечек, солнца или цветочков. Реже на этой незатейливой ограде встречались добрые пожелания в адрес растущих овощей.       Забор почти незаметен и в тёмно-зелёной раскраске сливается с большинством ягодных кустов. Верхушки некоторых приобрели форму кроликов.       В меланхоличном променаде я огибаю дом и набредаю на небольшого, но прочного вида сарай. Сюда я ещё не заглядывала. Надеюсь, в нём нет погребов… Тяну дверь на себя, и она отлетает вбок с визгливым скрипом, похожим на непрекращающиеся возмущения капризной старушки.       Тело в страхе подкосилось, и из меня уже готовился выпрыгнуть крик, стоило глазам только заметить нечто, похожее на шевелящуюся белую фигуру. Но в следующий же момент эмоции поняли свои поспешную реакцию, и я озадаченно замерла с полураскрытым ртом, что не успел принять вид, соответствующий новым чувствам.       В сарае сидело животное. Коза. Белее едва выпавшего снега и пушистая почти как овечка. Глаза цвета чистого серебра. Её стройную шейку обрамляет ожерелье из ягод и цветов.       Копытное сонно поднялось, встряхнувшись, и посмотрела на меня. Слишком разумным взглядом. В котором читалось недовольство. Коза фыркнула и вдруг заговорила высоким, почти девичьим голосом. — Ну и зачем ты разбудила меня? Я так сладко спала! А дойка должна была проходить раньше! — И-и-извините, я п-понятия не имела, что здесь кто-то спит, — растерявшись протараторила я.       Во дела. Впрочем, после говорящего змея мне не стоит сильно удивляться. Тем более, я рано или поздно должна была задаться резонным вопросом, откуда Феврония добывала свежее молоко. Очевидно, что не наколдовывала его. Коза раздражённо тряхнула белой головкой. — Ладно уж, что сделано, то сделано. Кто ты вообще такая? Твоё лицо вроде бы знакомо…или я ошибаюсь? — Я-я Карина. Вряд ли мы з-знакомы. Я… была гостьей Февронии. О-она приютила меня, когда я…сбилась с п-пути. Коза задумчиво вскинула голову. — О, ещё одно заблудшее дитя? — Е-ещё одно? —… Неважно! В голове полная неразбериха! Я сама ещё не до конца всё понимаю! Да и говорить-то я, по правде сказать, начала недавно. Вместе с тем накатила куча воспоминаний… Ладно, всё это надо обсудить с Февронией. Странно, что она сегодня забыла подоить меня днём. Где она? Ч-что ты на меня так смотришь? Я приглушила очередной вопль ужаснувшейся души. Перестань, Карина. Очевидно, что не тебе здесь приходится хуже всего. — Я…я…мне безумно жаль, но Ф-Феврония…погибла. Глаза моей собеседницы на какое-то время потеряли всякое выражение. Затем в них отразилось полное непонимание, словно она услышала иностранную речь, в которой не знала ни слова. — То есть как…это? — её слова разбивались друг о друга. Еле-еле ей удалось вытащить из себя цельный вопрос. — Ч-что случилось? — О-она была убита. Х-хозяйкой. — Хозяйкой? — …белой дамой, — почему-то именно такое дополнительное определение первым пришло мне на ум.       Глаза травоядной зажглись страхом. В её горле застрял вскрик. Коза встала на дыбы и попятилась назад. — Но как?! Это невозможно! — шокировано вскричала копытное. — Она не должна была попасть сюда! — П-подвал…Она напала на Февронию там.       Прерываемая собственными заиканиями, нервной дрожью и вскриками козы, я коротко рассказала о роковых событиях под домом и попыталась успокоить её, заверяя, что чудовище ушло, во всяком случае пока.       Сердце сжалось едва не до размера горошины в болезненном ожидании обвинения. Серебряные глаза козы потемнели, как готовящиеся бушевать воды бездонного источника, но устремились они не на меня, а куда-то в сторону. — Ох, Феврония! До чего же беспечно с твоей стороны! — гневно запричитала она. Коза умолкла и опустила взгляд к копытам. Больно даже представить, насколько нещадную тряску претерпел её некогда уютный маленький мирок. Я до тошноты боялась совершить ошибку. Но жажда сделать хоть что-то ободряющее на сей раз кое-как преодолела страх — я осторожно протянула руку к козе и замерла, дожидаясь реакции. Сначала она покосилась на мою ладонь с недоверием, но потом, настороженно обнюхав её, всё же прислонила к ней свою мягкую голову. — Ах, Феврония! — завыла она. — Я ведь всего лишь коза! Я даже не знаю, могу ли плакать!       Жалость совсем помутила мне рассудок, и я поспешила обняла копытное. Однако на продолжение тактильного контакта она оказалась не так радушно настроена: коза раздражённо упёрлась головой мне в живот и сделала «бодающее» движение. На лице выросла неловкая улыбка. — Хватит уже, — проговорило копытное, отходя от меня. — Довольно жалости! Коли ты тут, то просто подои меня. Это будет наилучшее утешение. Я покорно кивнула и кинулась в сторону в поисках ведра или чего-либо подобного.       Коза порастягивала ножки, прежде чем встать в манерно-выжидающую позу. Быстро найденный по невероятной удаче вместо фонарика выключатель не слишком облегчил работу. Затруднениям поспособствовали общее ослабленное состояние и постоянно ноющие раны. Меня окружало густое скопище, хоть и аккуратно расставленных, но всё ещё озадачивающих своим числом и расположением хозяйственных предметов.       Как бы отчаянно я ни желала проделать поиски предельно бесшумно, каждое неуклюжее движении давало о себе знать звенящим столкновением сарайной утвари, что вскоре превратилось в бряцающий оркестр.       Я принялась то и дело извиняться за шум и устроенный мной беспорядок, но коза отстранённо молчала. В конце концов ведро было найдено, но оказалось столь грязным, что оскорбило бы и копытное, дарственно извергающее самое невкусное молоко.       С козьего позволения я помчалась на кухню и повозилась ещё там какое-то время, прежде чем сочла одну из кастрюль достаточно крупной, чтобы в неё смогли вместиться результаты весьма обильной дойки.       Усевшись прямо на засыпанный травой пол, я осторожно подтолкнула кастрюлю под козу и нерешительно замерла. А знаю ли я вообще, как нужно доить коз? Я начала переживать, что в столь деликатном деле могу как минимум сделать больно копытному. Но отступать было поздно, я должна была хотя бы попытаться сделать то, о чём меня попросили. Руки принялись что-то делать.       Что-то изнутри на пару мгновений унесло меня неведомо куда. Я увидела образ крепких, морщинистых и бережных рук, отдающих жаром. Они доили мирно стоящую корову карамельного цвета. Крупинки воспоминаний не преминули исчезнуть, оставив туманный идиллический отпечаток в душе. — Посильнее, — вяло отозвалась коза. — Ты слишком мягко тянешь, так из меня выйдут жалкие капли. — Д-да, извините… — Кстати, ни к чему ко мне на «вы» обращаться. Я же всего лишь коза. Да и ты так заставляешь меня чувствовать себя старой. — Д-да, хорошо, — очевидный, но едва напрочь не забытый вопрос вдруг осенил меня. — А у-у…тебя есть имя? — О, да…Феврония звала меня Белоснежкой. Я непроизвольно улыбнулась. И в этом имени я услышала забавное и милое простодушие Февронии.       Руки заработали уверенней. Кастрюля радостно зазвенела от молочного ливня внутри себя. Белоснежка потерянно крутила головой, словно одним взглядом пыталась вычертить что-то на земле. Застывшее безмолвие становилось тягостным, и я решилась попробовать что-то сказать. — Я т-так сочувствую! Белоснежка приподняла голову. — Спасибо…Вы были близки с ней? — Да… стали. М-можно сказать, она — мой первый… живой друг… здесь. — Хм… что-то подобное я уже слышала, — печально и задумчиво промолвила Белоснежка. — Правда? — Я вспоминаю…да…девочка… — Белоснежка тряхнула головой, похожей в этот момент на взлохмаченное облачко, и в её глазах заискрились некие сложные чувства. — Когда-то давно я встретила её, потерявшуюся и что-то ищущую. Она сказала тогда: «Милая козочка, ты — мой первый друг в этом мире!». Что за славное было дитя! Как жаль, что я так мало о ней помню… Даже имя никак не могу вспомнить. — А о-она была человеком? — Да, несомненно, — Белоснежка вдруг развернула голову в мою сторону и посмотрела на лицо внимательным взглядом. — Знаешь, а ты… чем-то похожа на неё… Так же много грусти и страха в глазах. — Э-эта девочка… она случайно не искала тоже те…заброшенные дома? — О, нет! Вряд ли… Кстати, могу ли я узнать зачем тебе понадобилось соваться туда? Я позволила себе паузу, необходимую для более-менее внятной формулировки ответа. Не пестрящего жуткими откровениями. — Е-если вкратце, то…думаю, эти дома не только помогут мне вернуть воспоминания, но и…прольют свет на тайну того, что произошло и п-происходит… — Многое ли ты забыла? — Похоже, что да…. Многое уже вспомнила, но чувствую, что это далеко не всё. — Понятно…Знаешь, я похоже тоже многое позабыла, — Белоснежка старалась звучать невозмутимо, но я ощущала дрожь и холод в её теле. — Едва ли воспоминания стоят того, чтобы их возвращать… Лучше не ходи больше в эти дома. Это слишком опасно. То, что ты до сих пор жива после двух дерзких вылазок, можно считать чудом. Но вечно оно продолжаться не будет. — Я знаю, но… мне нельзя останавливаться на достигнутом. — Почему же? — слегка возмущённо вздёрнула ушки Белоснежка. — От этого зависит не только моя… судьба, — тихо произнесла я, коснувшись поочерёдно ожерелья и браслета. — Кое-кто надеется на меня. И они…слишком дороги мне, чтобы я не исполнила их завета.       Возможно мне показалось, но браслет и талисман робко качнулись в ответ на мои слова. Белоснежка заинтригованно посмотрела на украшения, но ничего спрашивать не стала насчёт них и вскоре отвернулась.       И тут вспыхнул вопрос. — А сама ли ты хочешь того, что они требуют от тебя? —…Да, — ответила некая моя часть, не знаю, лучшая или худшая. — Что ж, дело твоё, — фыркнула Белоснежка. — В-вы что-нибудь знаете об этих домах? Мне бы могла помочь любая новая информация. — Нет, в этом я тебе не помощник. Я лишь знаю, что там безумно опасно. Ну и что домов то ли шесть, то ли семь всего. По спине пробежалась жирная капля пота. Семь… Я и половины не прошла. Я опомнилась, когда Белоснежка нетерпеливо тряхнула ножкой, прося меня не прерывать дойку. — Я-я не знала про число, спасибо!       Однако от дойки меня вновь оторвал взволнованный голосок, ворвавшийся в сарай. — Карина, Карина! Ты должна это увидеть! Это был Элфио. Он на всей своей скорости полз ко мне, зажав в клычках какой-то листок бумаги. Белоснежка опасливо дернулась, заметив его, но быстро успокоилась, поняв, что змей мало ею заинтересован. Всё ещё сидя на полу, я нагнулась и осторожно вытащила из Элфио проткнутый сверху листок. Уже с первого слова написанный текст поглотил моё внимание, всю меня.

Записки лесника

      Она здесь. Она повсюду. Негласно властвует над всем. Её появление противоестественно, она — насильник этого мира, который отвергает её всём своим существом, но никак не может до конца этого сделать. И пока истинный хозяин или хозяйка по каким-либо причинам остаются бессильны и неспособны одолеть её, она продолжает порабощать всё и искажать на свой манер. Скоро её будут звать Хозяйкой. Лес заполонили монстры, многих из которых невозможно убить. Есть лишь один способ избавиться от них и вернуть всех убитых ими и белой дамой — уничтожить её…       Записка резко оборвалась, разорванная снизу. И вряд ли это сделал Элфио. Я сжала бумагу в руках. Тихо вдохнула. Попыталась выпить одновременно ядовитую, парализующую и живительную силу прочитанных слов.       Элфио беспокойно завертелся на моих коленях. Белоснежку пытало любопытство, и она, не выдержав, положила голову мне на плечо. Я не знала точно, какие чувства или их гремучая смесь пронзили её в этот момент, но на всякий случай ободряюще улыбнулась.       Теперь я точно знала, что не позволю себе остановиться.