soulmate from hell

       Белые клыки с желтоватыми пятнами глубже впиваются в плоть, тянут края раны вниз, разрывая тем самым пласты тканей. Кожа неидеальна: шероховатая, с темной сеткой шрамов и буграми рубцов. Каждая отметина старая, плотно сросшаяся, но сверху на них легкие свежие царапины, следами которых пестрит вся рука от запястья до локтя. От неё пахнет пыльцой и полынью, но запах сухой и пресный, как его воспоминания, утопающие в годах. Текучая, разжиженная кровь скапливается под клыками, стекает тремя неровными дорожками вниз к локтю, перехватываясь горячим широким языком, трепетно слизывающим каждую каплю, оставляя на бледной онемевшей коже оранжевые пятна. Дурманящий запах крови заполняет нос, от чего голова хмельная, не отдающая отчета действиям. Плоть и кровь своим контрастом вызывают внутренний трепет, выходящий из горла с гортанным рыком, обжигающим истерзанную кожу. Движение клыков ощущается остро, будто плотоядные личинки вгрызаются в обнаженное мясо, словно на струнах нервов играют острой бритвой, вот-вот готовой обрубить представление. И ломающийся крик то затихает во всхлипах, тающих в пустых соленых слезах, то разворачивается оглушающей мелодией, когда язык скользит по укусу, надавливая на воспаленную плоть, проникая самым кончиком внутрь, продолжая разрывать края раны.       Кажется, он хочет достать до кости, смакуя сладковато-кислую, слегка солонковатую, драгоценную для истощенного организма жидкость. Но в реальности не может и сомкнуть челюсть, пытаясь не повредить вены и артерии с сухожилиями. Жертва вяло сопротивляется, обессиленная болью, но его рука, лежащая на, как оказалось, тонкой талии, изредка опускается вниз, скользя по ягодицам до широких бедер, сжимая грубой ладонью, то возвращается на место, вжимая девушку в сидящего под деревом демона. Руку не отстранить от чужого лица, на котором блаженно прикрыты шесть глаз — второй рукой он удерживает её ладонь. Свободной рукой она пытается оттолкнуть монстра, впиваясь сломанными ногтями в крепкое плечо. Красная нить между ними мельтешит как лишнее пятно, но отвлекает девушку от концентрации на боли. В голове стучит только одна мысль, распугивающая остальные: «Как до этого дошло?!». Но ответа нет, как и нет ответа на его вопрос: «Почему же его так тянет к яркой и сладкой крови его соулмейта?». Демон довольно урчит в рану, сжимая когтистой ладонью её бедро. Больше нет этого жара, подобному смертоносному солнцу, на его месте едва заметное тепло красной нити, бегущее по кровеносным сосудам к слабо бьющемуся сердцу.

       Сутками ранее…

       Первое необдуманное раздражение отступило, позволяя мыслить трезво. Людей он пока что не тронет — уж слишком приятной закуской становятся дети и взрослые, забегающие в лес. Лишать себя такой легкой добычи из-за сбежавшей девушки — нерационально. Но зуд в венах запястья продолжался. Метку жгло, словно раскаленным железом прижигали открытую рану. Он догадывался о причине: нить, формирующая их связь, не является бесконечно растяжимой поэтому, из-за расстояния в несколько метров формирует метку, символизирующую связь. Теперь, скорее всего, расстояние насчитывает в себе несколько сотен метров, вынуждая неразрывную нить натягиваться, причиняя физический дискомфорт. Он прикрыл глаза, опираясь спиной о ствол березы. На его пути встала новая проблема — это ощущение отвлекает, но ему ведь приходится преодолевать километры, находиться то в Крепости Бесконечности, то в поисках лилии. Не будет же он таскать её с собой? Это бессмысленно — брать лишний груз, который может быть ранен, может потеряться, стать чьей-то жертвой. Но и терпеть все время жар, идущий от метки, невмоготу — словно содрали кожу, подставляя мясо лучам смертоносного солнца. На секунду мелькнула мысль рассказать о происходящем Музану. С Королем Демонов у них уже давно доверительные и партнерские отношения, которые постепенно переросли в дружбу, если это можно так назвать. Возможно, он решит хоть одну из проблем Кокушибо. Но сейчас, продолжая наблюдать за закатом, демон знал, что сорвется на её поиски, чтобы унять жжение, успокоить мечущуюся и ревущую связь. Фантомный запах полыни все еще щекотал нос. Вспорхнула с травы белая бабочка, садясь на тыльную сторону ладони, лежащей на колене. Стеклянный хруст заполнил стихшую округу, пока мелкая пыльца хрупких крылышек сыпалась на землю. Все живое замерло, опасливо следя за каждым шагом высшего существа. Даже ветер, казалось, прекратил свое движение.

Несколько часов назад…

      Уснуть не получалось. Ночь опадала гулким дождем на землю, проливая бездушные небесные слезы. Большинство людей в этом подобии барака, в котором на ночь остановились торговцы, спали, кто-то храпел, кто-то скрежетал зубами, некоторые метались из стороны в сторону, с протяжным болезненным стоном изгибаясь, не в силах проснуться от терзающего их кошмара. Недавний душ взбодрил, подарил ощущение легкости, смененные добродушными женщинами, бинты больше не натирают болезненно кожу, а резкий запах настойки сменился новым, мягким. Только даже прохлада ночи, которую девушка проводит у порога, не спасает от этого жара, не дарит спасительную дремоту. Метку словно горячими щипцами сорвали, теперь ковыряясь в обнажившихся мышцах острыми концами, подцепляя кровеносные сосуды, потягивая их. И это ощущение растекающейся крови, её гнилого и тяжелого запаха, заполняло сознание, заставляя волосы на теле встать дыбом. Хотелось бежать, но не было возможности и двинуться. В последнее время страх стал её нормальным состоянием, уже не побуждающим, а, наоборот, притупляющим тошноту. И в этом был свой «плюс» — она стала внимательней к окружению и своим ощущениям, избегая опасных для себя ситуаций. Всю прошлую ночь они спокойно ехали, находясь в сопровождении группы мечников. Эту же ночь, судя по всему, они решили переждать, не рискуя попасться демонам. К сожалению, переводчиков, или хотя бы людей со знанием английского, она больше не встретила. Хотя и та женщина была подобна манне небесной: в прошловековой глуши нелюдимой Японии найти человека, знающего иностранный язык — схватить удачу за хвост. Время шло, а проблемы так и оставались нерешаемыми. Ладно. В Токио она найдет хоть какого-то знатока английского, со слезящимися глазами сочинит грустную историю о том, что на неё и её семью напали, надавит на жалость и раздобудет как-нибудь документы, если, конечно, в ней не заподозрят преступника или по пути не убьют. С документами можно будет устроиться на работу, пусть даже и уборщицей, а жить… Жить было негде. Вряд ли тут есть общежития или готовые принять чужака в свой дом люди. Ночевать на улицах? Опасно. Пробираться в здания? Рискованно. Да и до первой зарплаты пришлось бы долго ждать, если её вообще дадут. Воровать? Девушка даже открыла глаза, морщась от отвращения. Да, она страдала подобием клептомании: это азарт от одной мысли о воровстве, это ожидание того, как выкрутиться из щекотливой ситуации, ожидание погони. Но дальше мыслей никогда не заходило. Ей и не нужны были чужие вещи и деньги — своих всегда хватало. Мысль о том, что ради выживания придется воровать, вызывала антипатию. Она легче продаст свои серьги, которые ей были дороже жизни. Из-под двери дунуло ветром, принесшим с собой тягучий отголосок крови и пыльцы. Знакомый запах, свойственный хищникам, заполонил пространство. Странно, но на звук чужих шагов не отреагировали собаки, сидящие на цепях. Ни звука, если не считать фоновый шум спящих и размеренные шаги за пределами барака. Поднявшись на ноги, девушка выглянула в окно. Черная пасть ночи развернулась в ленивом зевке, скрывая частокол деревьев, городушки повозок и отдыхающих людей. Что-то невнятное метнулось сбоку, прежде чем его обезображенная морда прижалась к стеклу, скребя по нему когтями. Омерзительно-захватывающее зрелище. Поплывший рот съехал куда-то в самый низ подбородка, чернея пятнами, скорее всего, незасохшей крови. Глаза тоже опустились, располагаясь на щеках, не моргая прожигая душу побледневшей девушки, хотя и моргать-то было нечем — веки отсутствовали, а при каждом движении темного широкого языка по стеклу, проваливались внутрь. Искореженные конечности топорщились тощими сочленениями, придавая телу немыслимые, с точки зрения анатомии, углы. Где-то среди меркнущего сознания промелькнула шаловливая мысль: «Показать бы это преподавателю зоологии! Он бы точно оценил сие чудо мутации». От потери сознания спас сдавленный крик с улицы, напугавший и тварь, развернувшуюся на звук. Не то что бы Влада была помешана на изучении аномалии — предпочитала с головой окунуться в изучение медицины и биологии, но этот мутант, или, если быть точнее, демон, имел слишком занятные отклонения от нормы человеческого тела. Искривление позвоночника достигло ужасающих масштабов — горб торчал острым концом к шее, позвонки пробили плоть, выходя наружу, кожа на ребрах натянулась, как струна, начала рваться, подобно резине. Отвратительное зрелище, которое вызывало маниакальное восхищение. Это куда интереснее, чем рассматривать мутации обычных животных. Владе было с чем сравнивать. Странное увлечение для подростка, но она любила биологию во всех проявлениях. И сейчас даже шесть бордовых склер с шестью горящими золотыми радужками были подобны россыпи циркония и золотого песка. Ровные черты лица обрамлялись аккуратными черными прядями, концы которых отливали шпинелем, а огненные волны метки алели подобно переспевшей вишни. Он красив. Со своими исключениями, но красив. Сжавшаяся под его клинком тварь выпускала из себя сизоватый дымок, который стоял в помещении, казалось, с самого начала ночи. Но стоило демону нанести косой удар по боку мутанта, как все очарование рассеялось, исчезая так же, как из раны начала вытекать вполне себе человеческая кровь. Дыхание остановилось, а сердце пропустило удар. На неё, через слой стекла, смотрел её соулмейт, потерявший былое очарование. Что это было? Наваждение? В памяти услужливо всплыли лицо и бок твари, от чего плотный комок поднялся из желудка в пищевод, а девушка прикрыла рот рукой. Мутант смог исказить её сознание, заставляя считать происходящее положительно-прекрасной картиной. Поиграл с ощущением реальности, а теперь оставил эту игру, страшась более сильного противника. Нужно было выйти, иначе желудок опорожнился бы в не совсем подходящей обстановке. Но куда? Не к двум монстрам же, в конце концов? С трудом развернувшись на одеревеневших ногах, она ушла вглубь помещения, пытаясь не наступать на спящих. Где-то в бараке было подобие подсобки, найдя которое, в царящей темноте, девушка опустилась у кадки, позволяя комку в горле высвободится. Её трясло. Крупный озноб часто пробивал тело, от чего пальцы с трудом удерживались за бортик кадки. Температура резко подскочила, кожа покрылась тонким слоем пота, который лишь увеличил скорость её остывания, вызывая мурашки. Воздуха не хватало, страх задохнуться пересиливал все остальное, вызывая этим лишь новые позывы. Слизистая обожглась желчью, спазм желудка рассосался, но её все еще лихорадило. Не задумываясь о том, что это далеко не культурно и негигиенично, она вытерла рот попавшейся под руки тряпкой, поправляя прилипшие к лицу пряди. Знакомый до боли запах осел в легких. Бежать некуда. Впереди лишь стены. Она сама загнала себя в ловушку, пытаясь спастись от реакции своего организма. Тяжелый взгляд пригвоздил её к месту. Она даже не оборачивалась и не пыталась бороться. От него ни убежать, ни спрятаться. Жара от метки не ощущалось, девушка и вовсе запуталась в этой связи. Его рука обожгла кожу шеи, когда, схватив её за ворот свитшота, он поднял её над землей, закидывая на плечо. Кокушибо и не пытался с ней заговорить, пытаясь найти ответы на свои вопросы. А вопросов было много. На его плече она продолжала дрожать, источая кислый запах желчи и привычный аромат полыни, приправленный потом и примесью чужих запахов. Так близко она находилась уже не в первый раз, но почему-то, скорее всего от радости от отсутствия жара, он впервые прислушался к ней. Учащенное сердцебиение, слабый стук зубов с хрустом позвонков. Под его ладонью не могли расслабиться напряженные мышцы бедра. Скосив глаза, он сжал ляжку, ощущая как когти скользят по плотной ткани, не разрывая её. Сжатые мышцы натянулись еще сильнее, девичье колено уперлось в ребра, причиняя легкий, почти незаметный, дискомфорт. Подобная одежда, не свойственная местным девушкам, натянувшаяся на объемных бедрах и ягодицах вызывала подобие смущения. Но и эти мысли исчезли из головы. Она поддалась искусству демонической крови. Что было бы, если бы он не вмешался? Смогла бы она остановить себя? Или пошла бы прямо в пасть?        Это гнилое беспокойство шевелилось в груди подобно кучи тараканов, налетевших на тухлое мясо. Он слышал от редких счастливчиков, нашедших свою судьбу, что смерть одного вела к истощению другого, доходящему до гибели. Проверять насколько демоны бессмертны в этой ситуации было нерационально. Но это беспокойство, вызванное связью и тревогой, озадачивало. Сложно отличить где его чувства. Что он вообще ощущает к ней?

***

       Забившись между корнями деревьев, она пыталась приглушить всхлипы, затравленно глядя на него, как заяц смотрит на настигшую его лису. Рука пульсировала в районе укуса, наливалась болью, от которой хотелось отгрызть конечность. Рана выглядела неприятно, но не критично: воспалившиеся края неровно вздыбились, крупные и средние сосуды, вроде, не повреждены, подвижность сохранена. Вгрызись он чуть выше, в запястье, и она бы могла стать инвалидом. Сожми он челюсть — рука бы потеряла дееспособность, а девушка бы потеряла слишком много крови. Кожа покраснела, отдавала жаром, припухла, реагируя на каждое движение воздуха. Оценить глубину было сложно, но, учитывая размеры его клыков, это было не так страшно, по сравнению с длиной клыков овчарки, оставившей на этой руке пару лет назад несколько шрамов. Все что сейчас надо — промыть рану, ведь кто знает, что у него на клыках. Чувство дежавю накрывало с головой. Она опять в лесу, он рядом, ей требуется медицинская помощь, но её она так и не получит. Как же много событий за такого короткого промежутка времени.        Наблюдая за расслабленно сидящим в тени демоном, она дрожащей рукой перематывала снятым с шеи бинтом рану. Не густо, но хоть что-то. Она догадывалась о том, чем спровоцировала его на «атаку» — дурацкая привычка расчесывать руки и шею до кровоточащих царапин. Раньше это был действенный способ избавления от стресса, хоть теперь кожа в этих местах была покрыта бледными шрамами. Раньше только два человека, не считая медперсонал, знали об этой привычке. И врачи долго ругались, когда воспаленная раздраженная кожа напоминала попавший под грубую наждачку пластилин. Видимо сейчас, расцарапав от нервов руку, она привлекла внимание демона запахом крови. Сама виновата, не так ли? Но просила ли она всего этого? Нет. Без жара от метки дышалось свободнее, но его присутствие не давало нормально вздохнуть. Страх перед хищником был ей знаком. В этом нет ничего странного. Простой инстинкт, вынуждающий искать спасения.        В памяти услужливо всплыли картины ночи, когда она, загипнотизированная тварью, видела происходящее совсем не так. Может, было бы лучше, если бы магия не рассеивалась? Ей бы казался соулмейт дьявольски красивым, а произошедшее кровопролитие она бы воспринимала актом любви. Простая защита рассудка, возникшая из искажения восприятия, разрушила бы её физически, уберегая морально. Она ведь совсем не этого хотела, когда прощалась с жизнью. Не хотела стать заложницей чужого мира, живущего по своим законам, своим нормам.        Но даже осевшее на языке послевкусие его красоты ночью не спасало от липкого ужаса, когда бедра и ягодицы горели под ладонью. Это неприятно. Это ненормально. Ей противно. Его руки скользили по телу, грубо сжимая, словно она была игрушкой-антистрессом. Эти движения до сих пор фантомно преследовали её, словно бедра сжимали тисками. Мерзко. Он сильнее её — ей не дать отпор. Быстрее. Он монстр и причиняет ей вред. Она личность и она несовершеннолетняя. Не чья-то собственность, не безотказная. Мысль о том, что эти «ласки» могли перерасти в домогательства — пугала. Попытки мыслить рационально не давали особого результата. Не будет же он лезть к ней? Они ведь даже не знакомы-то, по факту. Да и эта связь разве не должна смягчать их в отношении друг к другу?        Волком глядя на него, она поджала колени к груди, осторожно двигая рукой. Кровотечение вроде остановилось, но риск заражения был огромен. Возможно ли было донести ему, что если так продолжиться, то она умрет? Или он и хотел её съесть, наплевав на красную нить?        Её страх и недоверие он ощущал своей кожей. В ней кипело справедливое негодование, объяснимые чувства. Не каждый день тебя ранят так. Но Кокушибо было не особо интересно разбираться в её чувствах и действиях. Мысли витали где-то далеко, в безоблачном бесконечном саду, где протекала маленькая речка. Он был там довольно часто. Там нашел и прикормил кошку, что на следующее лето привела своих котят, учился рыбачить и орудовать мечом. Туда провел он кого-то очень важного, кого теперь пытался начисто стереть из памяти.        Удивительно. Нерастаявший привкус её крови на языке нес в себе отголосок горечи и золы. Её образ живо играл в фантазии, напоминая о том, как она пыталась бороться с ним, кричала, проливала быстро остывающие слезы, изгибалась, силясь оттолкнуть. В её отчаянье было что-то, что вынуждало ослабить хватку и разжать челюсть. Очевидно. С ней будет непросто. Она забавна в своей человечности, наблюдательна и достаточно умна. В ней даже есть что-то привлекательное, что приковывает его взгляд к её телу. Но она боится, часто ранится, что пробуждает в нем голод. От её ужаса пахнет кровью и плотью, сизым привкусом тумана и горькой ядовитой полынью. А еще у неё отсутствуют манеры, что, хоть и не удивительно для иностранцев, но все равно вызывает тупое раздражение, зудящее в венах.       Сначала, он все решит с Музаном, а после разберется сам. До этого времени её надо куда-то пристроить, чтобы за ней проследили, не дали вновь сбежать. Бегать за ней он не намерен.        Где-то вдалеке, на иссохшейся опушке леса продолжала лежать сломанная белая бабочка, пока десятки таких же порхали вокруг.