soulmate from hell

       Фраза билась о стенки черепной коробки, гулким стуком сбивая мысли. Колкие слова были готовы слететь с языка, удерживать их было трудной задачей. Она так и застыла, исподлобья глядя широко открытыми глазами, поджав губы, слегка отвернувшись, словно ей дали пощечину. Что, простите? Стать матерью его детей? От нервов дернулись плечи, слетел истеричный смешок, привлекая внимание мужчин. Отвернувшись от них, она прикрыла глаза, пощипывая переносицу. Её вообще за человека не воспринимают? С какой стати она должна становиться матерью его детей, когда они даже толком не знакомы? Да и разве её мнение ничего не стоит? Влада была против самой этой затеи. Дети никогда не были центром её жизни — сначала самой надо нагуляться, найти хорошо оплачиваемую работу, жилье, быть уверенной в себе и партнере и еще сотня различных пунктов, которые вытесняли само понятие семьи. Но, даже опуская это все… иметь детей с мутантом? Да, он был в какой-то степени красив, если не смотреть на его лицо. Но он даже не человек. Межвидовые спаривания редко когда дают потомство. От следующей мысли её пробило ужасом. Она же не будет в роли инкубатора?        Смотреть на убийственно-спокойного демона и нервничающего переводчика не хотелось. Находиться с ними в одной комнате было невыносимо, хотелось выйти, хлопнув дверью, но вряд ли бы ей это удалось. Да и в принципе, у неё не было возможности сейчас выпустить агрессию, вызванную этим коротким диалогом. Повернувшись к ним, она наклонила голову к плечу, щуря глаза. Гнетущая атмосфера давила на плечи. — Я против, — подняла она голову, поведя, в отвращении к ситуации, бровью. — Мисс, вы не поняли, это не предложение, это при… — засуетился мужчина, бегая глазами по комнате. — Я не его собственность, чтобы мне приказывать, — отрезала она, сжимая длинный рукав ладонью. Держаться достойно получалось из рук вон плохо, но идти на поводу чужих желаний не прельщало. У неё только появился шанс прожить жизнь так, как она хочет. Он не имеет права решать за неё. Пятнышко гнилой ненависти в душе стало разрастаться, пожирая её целиком. Да что он о себе возомнил? Высший хищник в пищевой цепочке?        Теперь от одной мысли о связи начинало тошнить. Судьба явно издевалась над ней за старые грехи, то дразня шансом новой жизни, то выбивает почву из-под ног, даруя «непременно ожидаемого и горячо любимого соулмейта, имеющего заскоки и нечеловеческую сущность». Влада скривилась, не пытаясь прятать эмоции сейчас.        Бледнея, переводчик, судя по всему, передал её слова Кокушибо, заламывая руки в мольбе о чем-то.

— Господин, прошу, дайте ей время, — взмолился Ясухиро, до этого попросив право голоса.— Она молода, в голове — ветер да веселье. Посердится, побесится, подумает и примет.

       Ответом для Ясухиро послужило молчание и тяжелый взгляд. Недовольство демона он ощущал кожей. От чего-же Господин не в духе? Вряд ли из-за её «отказа» — и до этого аура свинцом давила на плечи. Кроткий кивок и приказ убираться из комнаты — демон вышел, теряясь в коридоре. Кинув угрюмый взгляд на девушку, переводчик покачал головой, собираясь выходить. В спину ему прилетел не менее мрачный взгляд, с колкой фразой, кинутой в полутьму дома: «Передайте ему искреннейшие пожелания побыстрее сдохнуть». Саркастичная улыбка цвела на её дрожащих губах.

***

       Влада все еще искренне плевалась ядом и закатывала глаза. Иногда Ясухиро всерьез тревожился о том, что последнее может плохо сказаться на её здоровье — так часто закатывать глаза могло быть вредно, но само это выражение лица, цоканье и поведение чем-то цепляли. На ней новое, приглушенно-синее кимоно, вновь сковывающее движение. С «боем» Влада отвоевала у хозяйки дома право на нетрадиционную прическу — легкий пучок с парой украшений, среди которых ярко выделялась заколка с тканевыми белыми и голубыми цветами. Хотя, на самом деле, хозяйка сдалась только из-за пришедшего переводчика, имя которого Влада так и не знала.        Поджав губы, девушка пыталась закончить утреннюю трапезу, благо, она умела использовать палочки, за что благодарила своих подруг. От обильного завтрака болел живот, спазмом охватывая низ ребер. При таком раскладе хотелось бы сесть в углу, обхватив себя руками, вовсе не сидеть за одним столом с двумя незнакомыми людьми, огрызаясь на каждое сказанное ей слово. Оставшееся до рассвета время она не спала, пытаясь переосмыслить ситуацию. Её слова могли ничего не значить для демона — принуждение никто не отменял. Побег? Из этого дома её не выпускают — ночью не спит демон, в любое другое время суток — люди. Ночью она-то предприняла попытку выйти из дома, но Кокушибо настиг её, как настигает собака дичь. Он стоял за её спиной, схватив за запястье, когда Влада попыталась открыть «дверь». Стальная хватка, острые длинные когти, тяжелый запах подгнивающей плоти. Он оборвал эту жалкую попытку выбраться, развернув её обратно, как стервятник, следя за тем, как она заходит в свою комнату. Это было жутко. Раненная им же рука вновь разразилась фантомной болью, оттесняя сон все дальше и дальше. Но что было бы, если бы ей удалось сбежать? Он бы её непременно догнал бы, нашел, выследил, вынюхал. И это удручало.        Под недоумевающие взгляды Влада сложила палочки, не доев порцию, и поднялась, уходя в свою комнату. Тошно. Эти люди тоже невольники, которые борются за свою жизнь. Уже в коридоре она поняла, что стоит перед последней спальной комнатой в этом доме. Она знала кто там, и все равно, приоткрыв сёдзи, заглянула в царящий полумрак. Растрепанные черные волосы с карминовыми, насколько она помнила, концами прядей, собранные в хвост, немного закрывали обзор на фигуру. Спать с конским хвостом? Влада так пробовала — неудобно и голова на утро жутко болит. Нижняя часть тела была накрыта одеялом, а мощная спина, красуясь рельефами мышц, белела в темноте. Нервно облизнув губы, Влада скользила взглядом по открывшейся картине, прислушиваясь к любым звукам в помещении. Оперевшись на косяк, она даже забыла, как дышать, щуря глаза; губы стянулись в тонкую полоску. Красив. Да, красив как дьявол, и уродливая сущность соответствует этому обману. Нет, Влада не святая, но здесь он — демон. Порождение темных человеческих желаний и пороков. В серых глазах появился лихорадочный блеск. Дьявола изгоняют экзорцизмом. Можно ли убить Кокушибо?        Одернув себя от этой мысли, Влада закрыла сёдзи, возвращаясь в свою комнату. Убить? Идея интересная, но трудная и не соответствующая ей — те, кто идут в медицину — идут спасать жизни, а не отбирать их. Мысль об убийстве противоречила её натуре, но, в то же время, воодушевляла. Это могло бы решить множество её проблем, но если бы демонов можно было бы легко убить — люди бы их так не боялись. Рухнув на футон, который, к слову, с боем она тоже спасла от участи быть сложенным в углу, Влада прикрыла рот рукой, болезненно мыча в ладонь. Как же тяжело. Слишком много событий, слишком много проблем. Она не могла увидеть ни одного хорошего исхода, ни одного разворота для действий. Он наступал ей на горло, ничего не делая для этого.

***

       В бледно-коричневой поверхности расплывалось отражение, неясными бликами двигаясь по ряби. Остывший кофе с молоком сиротливо стоял на подоконнике. За окном царила грязь и слякоть внезапного потепления, светило холодное солнце, качались на ветру ветки голых деревьев. Облупившаяся дверь раскрылась, девушка зашла, на ходу снимая с себя шапку и куртку, пытаясь ногой закрыть дверь. Сероглазая отвела взгляд от окна, убирая руку от кружки. Приветливая улыбка с привычным наклоном головы, ласковый прищур тусклых глаз. Она сидела на подоконнике, скрестив длинные ноги, закутавшись в плед. Вошедшая бросает одежду на кровать, кидает под стол сумку с конспектами и спешит к гостье, что давно поселилась в этой квартире. Такие нежные и едва теплые объятия, от которых пахнет виноградными сигаретами и миндальным шампунем, легким отголоском кокоса и кофе. И сероглазая обнимает её с какой-то легкой грустью, водя одной рукой по карминовым волосам, фыркает на новый, не ассоциирующийся с ней запах сочного арбуза, прожигает холодом ладоней. — Не занимайся опять допоздна, — шелестит её голос над ухом хозяйки квартиры, — Ты же знаешь, это вредно для твоих глаз,— и вновь принюхивается,— Фе. Арбузный шампунь? Мне не нравится, ласточка. Поменяешь обратно на кокосовый? — Угу, — расплывается девушка в улыбке, прижимаясь к теплой ткани лавандового кардигана. И она слышит хрустальный звон смеха, такой… непривычный? Смех сероглазой всегда, если превышал границы простого смешка, переходил в задыхающеся-истеричную ноту, сопровождаясь мелкой дрожью тела. И этот смех был заразным, в отличие от такого стеклянного смеха. Стало холоднее.        Девушка открыла глаза, уставившись на сжимаемый в руках кардиган. Лавандовый. Пропахший виноградными сигаретами. В комнате было пусто: равнодушно светило солнце, грудой валялись кинутые вещи, стоял на столе ноутбук. Смятый ночью плед лежал на кровати под подоконником. Фотография в резной рамке отражала солнечные лучи, стоя на столе. На ней улыбалась, все так же щуря глаза, сероглазая причина тяжелых мыслей.        У неё всегда были серые глаза, приобретающие голубой оттенок перед дождем или после слез. Голубели они и на ненастную погоду. Влада всегда была такой. Ласковой как довольная кошка, с легкой насмешкой в поведении, с небрежной заботой, когда посреди ночи она заваривала чай или кофе, приносила шоколадки или печенье. Теперь она призраком преследовала Карину, теряясь в мелочах. Она ловила её присутствие в случайном запахе, в музыке, в прохожих. Смириться с потерей было невозможно.        Забравшись на кровать, Карина уронила голову на, подтянутые к груди, колени, ощущая гулкую пустоту внутри. Она сходит с ума? Может ей действительно стоит сходить к психологу? И она прикрывает медовые глаза, не находя в себе сил заплакать. Увидеть самоубийство своей лучшей подруги — слишком большая травма. Это как потерять часть своего тела, своей души, оставаясь только с сахарными осколками воспоминаний. И в простой двухкомнатной квартире около центра Москвы, лишенный крыльев ангел тонул в сотне невысказанных слов и запутанных мыслей. Одно только было непонятно: она не заваривала кофе с молоком. Уж в этом она была уверена.

***

       Смертельная скука вновь навалилась на плечи неподъемным грузом. Пустой разговор с Ясухиро не смог зацепить и развлечь, попытки помочь по хозяйству превратились в пару минут мытья полов, которые и так были чистыми. От мыслей болела голова, стоило прикрыть глаза — неясные образы заполняли сознание. Маясь от безделья, она уже делала «березку» и «мостик», имитировала образы какой-нибудь знати или воинов, пародировала ранее знакомых людей. Наиболее точно получился образ преподавателя философии, который, однажды, на экзамене, поставил ей пять, только за то, что она придерживается марксистских взглядов. Но придерживалась ли она их? Кто знал. Философия была для неё темным лесом, а лучшим философом в жизни был пьяный дядя, которого было так легко уговорить на покупку шоколадки или игру на гитаре, когда пустела бутылка пива.        На обед она так и не пошла, не ощущая голода. Вновь пришедшего Ясухиро она даже не пустила, ощущая иррациональную неприязнь к нему за сотрудничество с демоном. Несмотря на общее тепло помещения и одежд, она мерзла. Кончики пальцев побелели от холода. Но, угомонившись, она села на пол, разматывая бинты на укушенной руке. Приятного было мало. Края затягивающегося укуса были воспалены, покраснели, хоть и признаки заражения или гноения не наблюдались. Трудно оценить сроки полного заживления, но в одном Влада была уверена — левая рука — несчастливая. Она была покрыта самыми разными шрамами: по некоторым можно рассказать историю, другие — и не вспомнить. В шрамах было все предплечье. Теперь его будет украшать и уродливый шрам от демона. Пожалуй, на его фоне, пять шрамов от овчарки выглядят не так уж и плохо.        Чужое присутствие ударило острым клином в лопатки. Органы, казалось, подпрыгнули на месте, сердце рухнуло вниз, и в голове потяжелело. Она ненавидит, когда подходят сзади, пугается до дрожи в ладонях. Он снова за её спиной, и горькая ненависть, несвойственная ей, поднимает голову, распространяя гниль в душе. Влада не способна ненавидеть. Все люди, которых она должна была бы — такие же, как она. Она находит сотню оправданий и причин. Не прощает. Но никогда не ненавидит. Он пробуждает в ней это странное чувство. Необоснованная злость, не цепляющаяся к словам и поступкам — она прочно связана с самим образом, с душой, с мыслями.        Он стоит сзади и его пристальный взгляд скользит по хрупкой бледной фигуре, впивается в воспаленную рану, обводит видимую часть лица. Она скашивает на него свой взгляд, не двигаясь, не провоцируя. Он хищник. Его дразнят движения. Это напоминает вечернюю встречу со сворой собак в подворотне — неверный шаг — и ты уже безымянный труп. От него веет чем-то тошнотворным. Оно осело в его сущности, скрепилось с образом, породнилось с плотью. Но запахи трав и земли, такие тяжелые и горькие — гораздо хуже той взвеси. Они оба молчат — все равно нечего сказать, не как понять. Что роднит его с человеком? Знание языка? Мыслительный процесс? Анатомия? Кто вообще такие демоны, и какой моралью они обладают?        Когтистая ладонь невесомо касается головы, вытягивая незатянутую бледно-голубую ленту, держащую пучок вместе. Русые пряди распадаются из прически, неровными взлохмаченными волнами опадая на плечи и спину, даруя мимолетное наслаждение. Она оборачивается на него, отшатываясь. Глаза у неё серые, пустые, с каким-то странным блеском, играющим на дне зрачков. И в ней есть что-то болезненное и очаровательное. И голубой, конечно, ей подходит, но он выходит из комнаты, кидая перепуганному Ясухиро замечание: «Пусть завтра будет в красном.» И красный смотрится на ней лишним, тяжелым, но он сбивает это странное ощущение, что возникает каждый раз, при виде девушки. Когда она обычная — бледная, полупрозрачная, не выделяющаяся — она мозолит глаза, напоминает о происходящем. Красный, как тряпка для быка, привлекает внимание к себе, и он перестает видеть в ней… неё? Между когтистых пальцев все еще зажата лента. И демон понимает, что что-то определенно не так. «Только вот что?», — звучит один и тот же вопрос в их мыслях.        Это странное чувство. Оно балансирует между ненавистью и раздражением, жаждой и страхом, ожиданием и напряжением. Он слишком много думает о самом приказе Музана, она теряется в попытках разрешить свои проблемы. Но их проблема одна и та же, и побега от неё нет. Девушка втягивает голову в плечи, когда не неё остаточной волной нахлынывает страх. Демон выпускает ленту из пальцев где-то в комнате. Они оба заложники чужой игры. От этого, как ни странно, не становиться легче, не появляется сочувствие. Гулкое раздражение уже рефлекторное. Они не знают, что ждать друг от друга, скалят зубы на каждое движение.