soulmate from hell

       Каждая новая история, каждое приключение начинается примерно одинаково: светило солнце, был обычный день.        Натертые ремешками обуви, ноги кровоточили, пекли, замедляли. Незамеченная ветка хлестнула по лицу, ошпарив волной резкой боли. Она наклонилась назад, но её упрямо продолжили тянуть вперед, вынуждая бежать. И, если честно, бегать по лесу в кимоно — не самое приятное занятие. Каждая кочка грозилась стать причиной падения, каждый камушек ощущался стопой осколком впившегося стекла. Влада была уверена — он сможет найти её хотя бы по запаху крови, сочащейся из разодранных сухой порослью щиколоток. Почему-то её спасение напоминало похищение.        В жжении лица сложно было выделить жжение метки, начавшей гореть еще утром. Теперь, знойное солнце, растекающееся по воздуху патокой смол и сухих трав, пекло в спину сквозь слои полюбившегося приглушенно-синего кимоно. Рядом, с не менее мученическим выражением лица, бежал Ясухиро, на ходу читая молитвы. В голове была неразбериха, вызванная сумбурным, скомканным днем.        Еще сегодня утром, впервые за последние недели две, Кайка, хозяйка дома, взяла их с собой на рынок, закупиться продуктами, а вот они уже убегают с людьми в форме, не успев бросить и короткого прощания. Только душу тревожила мысль о том, что для этой несчастной жизнь окончилась в тот же час.

***

       Журчит прохладный ручей, переливается мелодичной трелью природа, стылая земля дышит согревающим солнцем середины марта. Люди неторопливо бродят по улицам, фальшиво почетно приветствуя знакомых. Картонные улыбки на фарфоровых лицах девушек, наигранный смех за длинным рукавом. Они украдкой стреляют кукольными глазками в сторону мужчин постарше, кокетничая с ровесниками. Взрослые женщины снуют по магазинчикам, выбирая продукты посвежее, да товары подешевле. В каждом грациозном движении читается строгость и легкость. Но усталость не скрыть за краской и нарядами.        Среди них Влада чувствует себя белой вороной. Под короткие замечания хозяйки дома, она идет медленно, пытаясь избавиться от привычной скачущей походки, едва семенит ногами, пряча кончики пальцев под рукавами. Приглушенно-синее кимоно, столь полюбившееся ей, скрывало все то, что не мог скрыть макияж: броскую татуировку на руке, все еще незажившую рану, ставшую болезненной худобу. Да, в весе Влада стремительно потеряла. То ли виной стресс, то ли отказ от нормального питания. В любом случае, она сама надеялась, что не заразилась ничем из местной рыбной кухни. Кто знает, как эту рыбу готовят?        На ней задерживали взгляд случайные прохожие: слишком светлые волосы, просвечивающаяся из-под макияжа ярко-красная метка соулмейта, европейские черты лица. Чувствовать себя зверушкой в цирке она никогда не хотела, но вот она здесь. За прошедшие недели две это первый её выход в свет. И поглядывая на легко и располагающе улыбающуюся женщину, Влада принимает как факт то, что улыбаться ей нечему. Ей удалось уменьшить количество неприятных встреч в доме, хоть тут больше играла роль его вечная занятость. Лишь один раз они столкнулись ночью в коридоре, когда сонная она шла к бочонку с водой, а он вернулся в дом. Короткое столкновение Влада, кажется, не забудет больше. Это стыдно. Это смущает. Вначале она даже и не поняла, почему он смотрит на неё так долго, щуря все свои шесть отвратительных глаз. Интересно, что будет, если ему ткнуть в тот, глаз, что ниже скулы? А у него что с мозгом, если глаза занимают часть лобной доли? Его взгляд прожигал насквозь. Расстояние в пару шагов показалось критично малым, а привычный при его виде страх нагнал чуть позже. Тогда до неё и не дошло, что она стоит перед мужчиной с распущенными волосами в этой замене местного нижнего белья, что она упрямо называла то нижним кимоно, то просто халатиком.        Привыкнув к носке кимоно, которое, как оказалось, было удобным в её бездельной жизни, она не задумывалась о рамках приличия в Японии. Ведь для неё было одно правило: носить то, что дают, позволять плести на голове то, что плетут. Но когда к ней пришел смущенный Ясухиро, пытающийся перефразировать слова Кокушибо: «Понимаете ли, Мисс, может это нормально у вас на родине, но здесь не стоит появляться перед мужчиной в таком внешнем виде. Это считается крайне вульгарным поведением» — нервно теребя рукава, осекся переводчик. Влада так и не узнала всего, что ей хотел передать демон.        Находиться далеко друг от друга было невыносимо, это понимали оба. Метка давала не самое большое расстояние комфорта — едва ли больше пятидесяти метров. Дальше она начина жечь, словно горела синим пламенем. И сейчас, прогуливаясь по рынку с всученной корзинкой для продуктов, она знает, что вскоре вновь будет лежать на полу, пытаясь холодом дерева остудить жар на лице. Переводчик не отходил ни на шаг, деловито осматривая товары, пока хозяйка торопливо ушла, теряясь в толпе. Покупать ничего Влада не собиралась — все равно кошелек у Кайки, как выяснила её имя девушка. От долгожданного выхода на улицу совсем не ощущалась радость. Люди раздражали. Они сновали туда-сюда, смеялись, болтали, были счастливы. Да, Влада завидовала, кривя губы. Она хотела бы быть как они, не погрязать в трясине мыслей о связи и судьбе. Почему здесь никто не может её понять? Влада была словно рыба, выброшенная на берег — не издать ни звука, не дождаться помощи. Только ощущать боль и бесцельно изучать потолок комнаты.        Конечно, Кайка и Ясухиро пытались обучать её языку, хоть это и было больше похоже на дрессировку животного — ей указывали на что-то и произносили, как оно звучит на японском. Неплохой способ, особенно когда она смогла выпросить карандаш и бумагу. Кисть с чернилами ей не подходила. И, записывая транслитом каждое слово, она уже могла произнести их, хоть и не без помощи текста. Самыми тяжелыми словами, как бы это ни было удивительно, оказались «да» и «нет».

***

       Таким запомнилось ей это утро. Интересно, что будет с Кайкой? Женщина сама нашла в толпе охотников, попросила о помощь, а потом вручила Владу и Ясухиро в руки мечников, сдерживая слезы. Дети изгнаны из дома демоном, муж ранен им же. Оборвется ли от его руки её жизнь? Или сможет она найти спасение? Голос подсознания вкрадчиво шептал, что, скорее всего, она покончит с собой, не желая оставаться на растерзании судьбы.        Теплый и сухой воздух дунул в лицо от чего-то ностальгическим ароматом, заполняющим легкие. Кажется, в каждый сезон маленькая Влада ездила с семьёй в лес. Зимой они катались на санях: Влада со старшей сестрой часто врезалась в деревья, мама съезжала вместе с отцом, бабушка, несмотря на возраст, учила младших правильно кататься. Весенние поездки обозначали долгие посиделки у речки с купленными домашними пирожками и теплым, свежим молоком. Владу часто пугали кишечной палочкой, тем самым отбивая желание зайти в воду. Летом они либо сидели на пикнике среди смешанного леса, либо обгорали на солнце, плещась на мелководье ставка. Осенью всегда было интереснее — с термосом чая, в посадке елок, которые можно было украсть себе домой, они выискивали часами грибы, искали белок и ежей, прыгали в подушки из опавших листьев. Было весело тыкать палочкой в гриб-дождевик, лупить гриб-синяк, сбивать поганки. От чего-то, еще с детства Владе казалось, что жареные грибы и сыр должны хрустеть. Разочарование, к слову, преследовало её до сих пор. Хотя, едва поспевая за охотниками, Влада была готова рыдать, не в силах прекратить вспоминать. Четыре раза в год они были семьёй. Той семьёй, которая всегда вместе, где можно посмеяться с неудач и найти поддержку. Пару раз в год, на праздники, они бывали семьёй, на которую люди смотрели и восхищались: отец смотрел на маму глазами полными любви, играл с двумя дочерями, покупал им сладости и подарки. Один раз в год они были семьёй, собирающейся за одним столом, но это длилось не долго — после боя курантов он уходил, мама с бабушкой начинали ссориться, а дети уходили спать.        Влада с детства наблюдала за распадом своей семьи. Каждая мелочь оседала пластом в памяти, вытесняя любовь обидой, но, не давая ненависти. Она помнит и то, как отец возвращался домой пьяным, с бутылкой пива. Помнит, как наблюдала за тем, как он флиртует с женщинами, целуется, изменяет, оправдываясь перед ними, что мама Влады бросила его. Она помнит и каждый пьяный бред, когда, уйдя из семьи, он сидел с ней на кухне его новой пассии, заливая в уши сладостную ложь о том, что он любит их всех. Но Влада была старше своих лет, насквозь видя за каждым «я вас люблю» наполненное ужасом «я боюсь, что умру в одиночестве». И каждый подарок, что он дарил, чтобы Влада молчала, забывала — она выбросила, безжалостно сожгла. Только два подарка остались с ней к её последним дням жизни: серебряное колечко с бирюзой, что висело на брелоке ключей, и то, что она в себе глубоко ненавидела. Быть точной копией отца, что характером, что внешностью, исключая, конечно, его черные волосы — было худшим наказанием Влады за чужие грехи.        Потому что бабушка всегда отмечала их схожесть, упоминая все недостатки отца. Потому что мама всегда говорила, что Влада такая же пустая и бездушная, ведь любят не словами, как делала это она, а поступками. Осознать, что частая фраза «я тебя люблю», адресованная маме, была вовсе не привычкой, а следствием травмы, отчаянным криком, служащим для привлечения внимания, помогли только психолог с психиатром, когда Влада выходила из поликлиники, читая анамнез, где вырисовывался астено-невротический синдром.        Хуже всего было то, что Влада не злилась, не выказывала обиды. Она принимала каждое замечание в свой адрес, продолжала любить и оправдывать. Но сейчас, широко открыв слезящиеся глаза, узкие зрачки которых мелко дрожали, Влада понимает, что не помнит их лиц. Речь, манеры, все — помнит, только лица расплываются неясной картинкой. Были ли у её мамы зеленые глаза? Или они были серыми?        Сухая ветка зацепила рукав кимоно, болезненно проехавшись по незажившей ране, от чего короткий вскрик раскрылся из груди, отвлекая и от моральной боли. Не страшно умереть. Страшнее забывать.        Охотник, что держал её, остановился, сразу же начал осматривать. Задрав рукав, Влада впилась взглядом в бинты, наблюдая, как они розовеют. Неприятно. Еще не затянувшаяся рана начала кровоточить от удара. А дорога предстояла долгая. Знали ли охотники на демонов, о том, что с Владой? Она сомневалась. Ясухиро, конечно, им что-то рассказывал, но не может же он рассказать все? Охотник опустился перед ней, приглашая забраться на спину, что с опаской она и сделала. Если честно, она никогда не любила кататься на чужой спине. Может, её грызли комплексы, может, ей просто нравилось самой катать так людей. Ненужные воспоминания вновь нахлынули, становясь комом в горле. Сейчас бы едва теплого кофе с молоком, любимый кардиган, пушистый плед и хорошую книгу, чтобы под боком ругалась Карина, пытаясь пройти уровень, чтобы кошка лениво грелась на батарее, а давняя подруга записывала голосовые, жалуясь на жизнь и мудаков. Влада хотела спокойствия.        Ехать на чужой спине неудобно — она съезжала, билась об позвоночник, нечаянно душила, но, в целом, парень, несший её, неплохо справлялся. Нагруженные ноги неприятно гудели, метка горела, а воздух перекрывали непролитые слезы. Как же много она стала плакать. Это Владе тоже не нравилось.

***

       Впрочем, Кайка весьма удачно подобрала день — Кокушибо часто занят, так что он и не сразу заметит, что они сбежали. Постепенно холодало. Лес сменился фермерскими полями, земля стала каменистее. Уперевшись в плечо парня головой, девушка боролось с сонливостью. Прохладный ветерок приятно охлаждал метку, вызывая мурашки, сбегающие по позвоночнику до кончиков пальцев ног. Бывшая тревога и тоска сменились сосущей пустотой скуки. Темнеющее небо переходило из синего в фиолетовый, подмигивая первой звездой. Были бы у неё краски — она бы нарисовала этот пейзаж, спрятанный от занятых людей. Им некогда смотреть по сторонам — все в делах, работают, готовят, учат, а ночью сразу же засыпают, едва касаются головой подушек футона. А кто-то сражается за свою и чужую жизнь, кто-то умирает, кто-то рождается. Никому нет дела до равнодушного неба, пылающего в такт мыслям. Нет дела и до кривых древесных стволов, до буйных трав, встревоженных птиц, загадочных звуков. Люди вертятся в бесконечном колесе забот. Влада никогда не думала, что перестанет чувствовать себя человеком. Она словно из другого мира, но не в прямом смысле — она живет в мире, где пытается насладиться каждым глотком воздуха, они живут в мире, где из всего извлекают выгоду. Такие разные. Не совсем ей понятные сейчас. Быть может, ей стоит дать воспаленному мозгу отдохнуть. Желудок свело спазмом голода, но она привычно это проигнорировала, обмякая «на руках» охотника. Быть может, ей станет лучше, если она поспит хоть еще немного — спать в том доме не хотелось, что изводило её. Свежий воздух одурманил, вызывая головокружение и боль. Кажется, скакануло давление, из-за чего щипало в переносице, а на кончике языка ощущался солонковатый привкус крови.        Вдали, с белой каллы, вспорхнула бабочка, прозрачными крылышками рассекая воздух. Но её девственная чистота окропилась чужой кровью. Демоны в любой религии предстают осквернителями. И его крест — тонуть в этом море крови, небо над которым пугливо разлетается белыми бабочками, стоит лишь протянуть руку.

***

       Хашира всегда были проблемой. Преследуя обладателя дыхания Ветра уже битый час, Кокушибо искренне начинал ненавидеть этот стиль. Конечно, Ветер не Гром, скорость не та, но человек продолжал ускользать, строя примитивные, хоть и хитроумные ловушки для демона. Даже яд из глицинии, едва заметный на стреле, использовал. Умно, но неэффективно. Кожа у Кокушибо плотная, прочная — её не разрубить просто так даже клинком. Стрела безучастно стукнулась об неё, падая на землю.        Все что сейчас надо демону — отрубить голову этому старику, принести под ноги Прародителя, выполнив задание. Старик-то не промах — успел обезглавить шестую низшую луну.        Гулкая тоска разнылась внутри. Когда-то давно и он кромсал демонов на кусочки, сражаясь за чужие жизни. Кокушибо часто оглядывался назад, в прошлое, звенящее трелью лесных птиц, всегда певших при тренировках. Он сожалел, утопая в ненависти и ошибках. Если бы не эта зависть, он никогда бы не пошел против брата, которому был единственным близким человеком, не бросал бы все силы на самосовершенствование. Он бы жил обычной жизнью. Он бы … остался бы человеком чуть больше, чем сейчас. Однозначно. Стать демоном, согласившись на предложение Прародителя — самое противоречивое решение. Он добился своего — он практически бессмертен, ему не стоит бояться смерти: не разрубить клинком, не отравить ядом, который он учует раньше, чем человека, не погибнуть от старости, неведомой демонам. Бояться стоит только солнца, всепожирающими лучами искореняющее демонов. Но сколько же он потерял?        Кокушибо давно у демонов начал ассоциироваться с правильностью: соблюдение иерархии, безупречность, преданность. Первая Высшая Луна почиталась не менее Господина. О битвах на крови ходили слухи. Но даже так, ему все еще было куда стремиться. Оттачивать одни и те же движения до рефлекторного автоматизма, повторение кат до онемения языка, разработка новых.        Два клинка скрестились, отдавая металлическим лязгом. Удивительная особенность — его катана из его же плоти, но прочнее катан охотников. Конечно, сила и прочность катаны зависит от духа мечника, но с таким огнем в глазах, с такой волей к жизни, Хашира Ветра мог бы сломать его. Прозрачный мир позволял видеть старика насквозь — каждое движение он знал заранее, не утруждаясь уклоняться или отбиваться. Вечерняя святыня обрывает безысходный бой. Какой человек может выйти победителем в битве с Первой Высшей Луной?        Атака зацепила низ грудной клетки, почти разрубив человека пополам. Истекая кровью, Хашира силился подняться. Несколько дней поисков, пара часов бега — и вот, схватив человека за волосы, он заставляет стать на колени, без толку прижимая окровавленные ладони к огромной ране. Клинок где-то в стороне, но как бы то ни было — для Хашира все было предрешено заранее. Поддерживая голову за волосы, Кокушибо прижимает свой клинок к незащищенному горлу, с легким усилием рассекая плоть. И шесть глаз ловят прощальный взгляд, все еще полный этим огнем. Люди забавные существа. К людям Кокушибо уже давно с сомнением себя относит. Пора возвращаться. Музан ждет его.

***

       Беспомощность. Ужасающее чувство, разъедающее изнутри. Кончики пальцев дрожат, глаза подкатываются, а в голове что-то тяжело стучит, врезаясь в череп острой иглой гнилого сожаления. Как же много она не успела сделать и сказать, как же много глупых обид и ссор оставила нерешенными, а теперь сидит оглушенная осознанием, словно ей дали пощечину. Нет, её практически никто не ждал там, в настоящей жизни. Это она бесконечно гонялась за прошлым, игнорируя факт смерти. Она не плакала на похоронах, даже глядя в гроб, она не ощущала того вселенского горя. Делая шаг в пропасть, она не боялась происходящего. Но теперь ей страшно. Умирать неприятно для тех, кто остается жив. Забывать то, что маленькими кирпичиками выстраивает твое внутреннее «Я» — вот в чем заключается весь ужас.        Пару лет назад она сделала тату, заключив в него так многое, что она могла вместить в черные линии. Love с двумя сердцами, в которых терялись близкие, три цветка с четырью звездочками — символизирующая неразрушимую троицу самых важных, горячо любимых людей и ломанная линия с острыми краями — кривая дорожка жизни. Раньше она гордилась этим, теперь она не может прочитать не в одной черте всего того, что добровольно позволяя вписывать. Теперь это бездушные рисунки на теле. Потому что память составляют воспоминания — не предметы, не ассоциации. Глядя на одно и то же солнце в разные дни — ты вспоминаешь разное, глядя в одну и ту же кружку кофе — ты чувствуешь себя по разному — сегодня плачешь, вчера смеялся.        Белая бабочка сорвалась с сухой ветки, призрачно мелькая среди стволов. Осознание приходит никогда не сразу. И две одинокие души сейчас тонули в этом отвратительном чувстве.