soulmate from hell

       С лезвия упала капля крови, просачиваясь в сырую рыхлую землю, жадно пожирающую эту влагу. И кто же высший хищник, когда земля хоронит всех одинаково, а черви с насекомыми растаскивают гниющую плоть? На запах свежей, густой крови слетелись мухи, припадая к остывающим телам. В глазах еще живых людей читается первородный страх. Они дрожат, пытаются отползти, откреститься. Кто-то выталкивает своих детей вперед, к демону, желая спасти свою шкуру. Трава темная, влажная, пахнет железом и тонким, тошнотворным зловонием — свежие трупы еще не отдают гнилью, но из них, из-за расслабления мышц, начинают выходить выделения.        Это мерзко, но он уже давно научился закрывать на подобное глаза. Какая разница людям? Они все равно рано или поздно умрут, а в муках или нет — не должно их волновать. Он остановился, словно почувствовал удар в спину, выбивший из легких такой ненужный кислород. Действительно. Он и забыл. Сам же боялся смерти, чувствуя её дыхание на своем затылке. Сам же трусливо променял свое прошлое и своих близких на возможность жить вечно. Отстой. Теперь он вынужден постоянно умирать изнутри, но не физически. Живет ли демон? Вряд ли. Сердце практически не бьётся, потребности в дыхании — минимальны. У демонов могут редуцироваться одни органы и функции организма, другие — наоборот, улучшаться. Он вытянул свободную руку вверх, разглядывая ладонь. Он похож на человека, но больше им не является. Очередной тихий всхлип отвлекает от размышлений, возвращая к грязной реальности.        Глаза у ребенка большие от страха, голубые, словно чистое небо, и совсем-совсем живые. Кокушибо опускается на одно колено рядом с ним, когтистыми пальцами проводя по его щеке. Мальчик дрожит. Стук его сердца громко отбивается в ушных перепонках, улавливается и напряженное сглатывание. Кокушибо смотрит, кажется, сквозь него, но прямо в прошлое. У него тоже были дети. Старший ребенок — был мальчиком. Мальчиком с голубыми глазами. Только вот… разве глаза Мичикатсу не были такого же рубинового оттенка, что и у его брата? Демон нахмурился, насколько это было возможно с его особенностью. Были ли у его жены голубые глаза? Он не помнил. Он вообще мало что помнил о семье, от которой так трусливо отрекся. Но одно Кокушибо помнил точно — он любил их. Как любил и брата, несмотря на зависть, разверзшую пропасть между ними. Интересно, а его дети выжили? Продолжили род? Стали ли они охотниками или жили как обычные люди?        Вихрь ненужных, обременяющих мыслей, тяжело давит на голову и плечи, словно сверху навалили булыжников. Не об этом стоит думать. Не об этом стоит сожалеть. Но от чего же так горько? Кокушибо, нет, Мичикатсу всегда желал стать идеалом. Нет, он хотел стать им — своим братом. Ёриичи был подобен богу — ни единого изъяна, высокая физическая сила, гениальный ум, выдающийся талант, сильнейшие способности. Ёриичи был Солнцем. Недосягаемым и величественным. Кто-то в шутку называл его перерождением Аматэрасу. Мичикатсу в это охотно верил. Только в этой истории он был воплощением Цукуёми — луной, что обманута солнцем, тенью, что никогда не достигнет величия света. Ровно, как и боги они оказались по разные стороны.        Сожалел ли демон? Он и сам не знал. Он был бесконечно предан Музану, но порой ненавидел саму свою природу. Как и сейчас, ощущая пьянящее веселье смерти, он слышал призрачный голос брата. Слов было не разобрать, только бесконечные жалость и упрек. Кокушибо никогда не желал убивать демонов или людей. Всю свою жизнь он стремился к идеалу, но так и не дошел даже до половины сил Ёриичи. Зависть. Это действительно страшное чувство.        Вновь заглянув в глаза ребенку, что готов был умереть от страха, он отмахнулся от мыслей о прошлом, поддаваясь мыслям о будущем. Дети. Нет, не так. Дети от этой девушки, что является его соулмейтом. Он скривился, представляя как они могут выглядеть — ей ведь еще предстоит обращение в демона. Кто знает, какой облик примет она. С другой стороны это будут первые дети-демоны, если не считать неудавшихся потомков Прародителя. Сможет ли он воспринимать их как своих детей? Сможет ли он вообще завести с ней детей? Ведь им двоим не нравится эта идея. Кто знает, что она сможет сделать, сможет ли вообще иметь детей. В себе Кокушибо был уверен: когда ему надо было — он спал с девушками, не пренебрегая ни юдзё, ни девушками из уничтожаемых поселений. Правда ни одна долго не проживала: кто-то умирал сразу же после совокупления, от ранее полученных ран, кого-то он убивал сам, некоторые накладывали на себя руки и лишь единицы выживали, неся на себе метку позора для людей и насмешек от демонов. Люди, переспавшие с демонами, никогда не могли вернуться в общество с былой честью. Хотя везде были свои исключения.        Поднявшись, демон вновь скривился, отходя от ребенка. Полдеревни разрушено: горят дома, трупы выстилают дороги. Выживших немного, но им он сохранит жизнь. В конце концов эта деревня ему еще нужна. Пора возвращаться. Ему еще предстоит найти её. На этот раз придется не отпускать её из виду, буквально привязать её к себе. Едва теплый ветер принес с собой пряный аромат трав. Скоро поднимется солнце. Стоит уходить.        Ступая прочь от деревни, он входил во тьму, царящую между деревьев этого чертовски странного леса. Ржание водяных демонов раздалось сзади, но было проигнорировано. Демон уходил прочь, оставляя за собой кровавые следы. Но почему то призрачная ладонь ощущалась на его ладони. И он хотел бы её сжать, не отпуская больше, но пальцы прошли свозь неё.

***

       Она проснулась посреди ночи, едва дыша. Ей снились странные сны, холодящие кровь в жилах. Она тонула в мутной воде, едва слыша веселящиеся голоса оставшихся на поверхности воды. Она возвышалась над ним, сидя на его бедрах в каком-то храме. Она танцевала с призраком на рассвете под свою любимую песню. Она прыгала с облаков вниз, на острые скалы, омываемые водами красного океана…        Схватившись за воротник нижнего кимоно, зарылась одной рукой в распущенные волосы, ощущая, как взмок лоб и как ткань одежды липнет к вспотевшей спине. Дышать приходилось через силу. Осмотрев комнату, она убедилась, что находится еще здесь. Здесь — в мире граничащим между адом и новым шансом. Духота комнаты давила на плечи, вязкая слюна скопилась во рту, мелкий тремор сковал руки. Вдох-выдох, она пыталась разглядеть в ночной мгле окружение. Выделенная ей комната больше напоминала нормальные помещения. Узкая кровать-односпалка, небольшая тумба вместо шкафа, простые деревянные полы и крашенные в синевато-зеленый стены. Пустота комнаты напрягала. Открытое окно пропускало тусклый свет луны, но его было недостаточно. Тени вились в углах, корчились, щерились хищными пастями, перебегали с места на место. В их густом черном нутре легко мог притаиться любой кошмар, что ходит днем из уст в уста легендой или сказкой.        Схватив со спинки кровати брошенное персиковое кимоно, она быстро накинула его подобно халату, лишь для вида подвязав поясом. Решение выйти на свежий воздух пришло само собой, словно было одним-единственным правильным вариантом. Новые деревянные половицы поглощали звуки, позволяя идти практически бесшумно. Ночная прохлада неприветливо встретила её своими объятиями, сковав в движениях. Но дышать и в правду стало легче.        Дорожки, выложенные галькой, сплетались в хитрую паутину, неуклонно ведущую к дому главы. Стоит быть осторожнее, чтобы за зря не тревожить охотников-охранников. Вокруг дорожек были высажены аккуратные сливы, что-то шепчущие своими кронами. В подобном месте плечи рефлекторно опускались, а мысли заполняла благовейная пустота. Вдалеке виднелись огни в домах неспящих, тихо перекликались птицы, заводил песню сверчок. Прыткая ящерица шмыгнула с дорожки в сторону, испугав на секунду. Бредя по дороге, Влада чувствовала наступающее расслабление. В накинутом кимоно довольно холодно, хоть это тоже приносит какой-то комфорт. Девушка любила гулять такими ночами: тишина расслабляла, некого было бояться. Раньше, при жизни, таких ночей она практически не заставала: то пугала недремлющая птица, то случайный прохожий, то игра разума, без причин подкидывающая параноидальные мысли. Одной из таких спокойных ночей была ночь выпускного. Даже идя закоулками, чтобы сократить путь к ставку, они не чувствовали себя уязвимыми. Они… Их было трое.

***

       Летом темнеет позже, чем зимой. Небо дольше держит на себе сереющую массу огней заката, хороня в себе зарождающиеся сны одних, и пробуждая ночные стенания душ других. Эту ночь, как и многие до этого, она проведет в душной малосемейке, на которую их занесло, кажется, случайно. Дым тревожно вьется, скользя по влажным девичьим губам, клубиться перед глазами, тая в воздухе под потолком. Глаза светловолосой слезятся от этой необъяснимой тоски, что сжала горло, темноволосая в очередной раз бездумно затягивается. У мужских сигарет неприятный запах и привкус, что ощущается на языке, но что есть, то есть. — Значит, — на секунду запнулась Влада, — ты беременна… — Да. Четвертый месяц уже. В июле мы с Димой распишемся, — буднично, без сожаления протянула Лера. — Тебе семнадцать, — с невысказанным укором напомнила Влада. — И что? Я всегда об этом мечтала, — метнулся в её сторону взгляд зеленых глаз. — Почему раньше не сказала? — Предугадывала твою реакцию. Не очень хотелось, чтобы его посадили или искалечили, — хихикнула девушка, выпуская дым.        Молчание повисло в воздухе, вместе с сигаретным дымом перекрывая доступ к кислороду. На фоне играла Dance with the devil, и Влада иронично улыбнулась. Не слишком ли они молоды для этого дерьма? Для того, чтобы сидеть на съемных квартирах, выкуривая сигареты, будучи выгнанной из дома? Для того, чтобы спать часа три за сутки, готовясь к поступлению в университет? Из открытого окна доносился шум проезжающих машин. Им не надо и выглядывать, чтобы понимать, что этой очередной ночью их окно — единственное, что светиться во всем дворе. Какая печаль, не правда ли? — У меня есть к тебе просьба, Влад, — внезапно нарушила тишину Лера. — Какая? — устало перевела на неё взгляд девушка. — Если что-то пойдет не так… — Лера прикусила губу, — ты ведь будешь любить и заботиться о моем ребенке? — Что ты имеешь ввиду? — нахмурилась светловолосая. — Просто пообещай. Я не знаю почему, но чувствую, что что-то случится, — отвернулась от неё говорившая. — Обещаю, — через время откликнулась Влада, вздрагивая от холодного ветерка, — Обещаю, что твой ребенок будет самым счастливым, что бы ни произошло…

***

       Влада замедлила шаг. Что-то неясное, смутно-тревожное навалилось на неё. Перед слезящимися глазами мелькнула незамеченная тень. Где-то вдали охотники подняли тревогу.

***

       Вот как, да? Рана на щеке только начала затягиваться, все еще причиняя боль. Врачи говорят, что милое личико не спасти — останется шрам. Но разве может подобное причинять боль, когда она опускает онемевшими руками букет: бледные викарии переплелись с геранью и белой гвоздикой, скромной каллой. Простой букетик, что кричит все то, что не успела сказать она раньше. Викария игриво движется в порывах ветра, калла успокаивающе напоминает о возможности жизни после смерти. Только влажная от дождей земля на могиле вынуждает кричать. Нет, на лицо Влада не изменилась — ни одной эмоции не видно, только сузившиеся от осознания зрачки мелко дрожат.        Снимая кольцо с указательного пальца, она опускает его в землю около креста. Это не её вещь. Влада не сможет больше носить то, что дала ей Лера — не сможет убедить себя, что в этом нет ничего плохого. Влада чувствует, что не успела слишком многое. Внутри себя она уже кричит от боли, что появилась со дня смерти Леры. — Хей, Лера, я… — обращается она к кресту, глядя в буквы на табличке, что упорно не хотят складываться в слова, — я уже не уверена, что справлюсь. Обещаю, твой сын будет всегда под моим крылом. Я буду его оберегать, — клянется она, дрожа, хватаясь за одежду чуть выше сердца. И это ложь. Такая очевидная, так легко читающаяся в её пустых глазах, в которых скапливаются слезы. — А помнишь, мы делали ставки на то, кто первый и когда откинется? — дрожит истеричная улыбка на обветренных губах, — Я думала, что не вернусь. Думала, что потеряла слишком многое. Но нет. Я потеряла многое только сейчас, — опускается она на землю, продолжая монолог, — А ведь обещали, что покончим с этим вдвоем, чтобы на двоих вариться в котле. Где ты теперь? В Рай тебе дороги ведь нет. В Чистилище ли ты? Или в Аду? Или там ничего нет? — Нет, — через время трясет головой Влада, — не об этом ведь, да? Как ты там?        Но могила не ответит ей. Холодный ветер пытается разнести цветы по округе. Скоро начнутся снегопады. Но белая полупрозрачная бабочка опускается на ладонь Владе, что приветливо раскрывает пальцы. Ангелы плачут, скорбя по потерянным душам, обреченным скитаться во мгле. Бабочка тает на замёрзшей ладони. С неба начинают срываться первые снежинки.

***

       Она на коленях. Острое лезвие катаны направлено прямиком к её горлу, царапая обнаженную кожу. И в её взгляде что-то сложно разобрать: смотрит ли она на него, как на Бога? Или погрязает в пучине вновь вернувшегося страха?        Он перед ней. От него пахнет потом и смолами, что, кажется, въелись в его природный запах. Какая извращенно-прекрасная картина. Словно из очередного мутного сна, он помнит каждое её движение наперед. Она не сбежит. Не сегодня. А дальше — как повезет. Он смотрит ей в её пустые глаза, но видит отражение себя. Это кажется правильным. Так и должно быть. Она должна дышать через раз, ощущая дыхание смерти. Он должен дарить ей каждый новый день её жизни. Так и должно быть, когда высший хищник сталкивается с потенциальной добычей. Почему же они становятся исключениями из правил? От чего он не может ощутить привкус жажды к жизни у неё?        Тени словно начинают сгущаться, подползают со всех сторон, желая пронзить её насквозь своими острыми изгибами. Нет. Это все игра её больно разума. Нет. Она не может пошевелиться. Это уже не голос здравого рассудка: от него несет кровью и гнилью, меч покрыт чем-то склизким, то ли сочащимся из многочисленных глаз, то ли оставшемся от жертв. Впервые она смотрит на него совсем под другим углом: он — пустота, чернеющая пасть непрерывного греха, он нечто, что гораздо хуже людей. Он влияет на её рассудок изнутри, навязывая параноидальные мысли. Что ОН на самом деле? И как он смог найти её здесь?        Демон убрал катану обратно, легко поднимая её за воротник кимоно. Кажется, она в очередной раз добегалась. Вот и все? Она вновь в плену у своего кошмара?        Он рассматривает её лицо, пытаясь игнорировать ступор от страха. В какой-то степени она миловидная: черты лица аккуратны, даже горбинка на носу не портит картину. Зрачки дергаются, сужаясь до критического минимума, расширяются обратно, она смотрит на него в ответ, не пытаясь прикрыть неприязнь во взгляде. Что на уме у неё? Он смотрит на неё как впервые: без видимого интереса, с толикой превосходства. В его снах она имеет два грязных серых крыла. В его снах она тянет его на дно. Но сейчас эту роль он возвращает себе. Ей так легко свернуть шею, так легко сломать кости. Как она может тянуть его вниз каждый раз, не давая соприкоснуться с прошлым? Глаза демона резко расширились. Он понял. Но что это капнуло ему на руку? Неужели он не заметил, как задавил её своей аурой? Психологическое воздействие на людей всегда проявляется одинаково: их мысли путаются, страх заполняет каждую частику тела, прилив крови к голове только способствует этому. Значит, сосуды не выдержали подобного. Из носа девушки густыми каплями сочилась кровь.        Вновь этот опьяняющий запах. Демон притягивает её практически вплотную, игнорируя слабые попытки освободиться. Горечь и полынь. В этом запахе есть что-то еще, что-то вызывает помутнение в рассудке. Острый кончик языка прошелся по фильтруму, собирая капли, мазнул по носу, и прошелся следом за очередной каплей прямо по губам. Прикрыв глаза, он абстрагировался от выражения отвращения на её лице. Кровь. Ему интересна эта кровь. Она пьянит и привлекает. Весьма ощутимый укус приходиться по языку, когда он вновь мажет им вслед за пропущенной каплей по девичьим губам. Приоткрыв глаза, он ловит взглядом скопившиеся слезы и раскрасневшиеся скулы. Она его укусила? Что за абсурд? Все еще опьяненный её кровью, он накрывает её губы своими, опускаясь с ней на землю.        Укушенный язык уже давно не болит, но задетая гордость ноет. Это не похоже на поцелуй, когда он вжимает её в землю, прокусывая нижнюю губу своими клыками. Это нечто животное, чужеродное людям, что-то, что тяжело сдерживать, даже взывая к разуму. Он нехотя отстраняется от неё, но недостаточно далеко. Он видит, что она хочет сделать и потому перехватывает её руку раньше. Хватит. Она его раздражает. Но видя эту всепоглощающую ненависть в её глазах, он видит частичку себя. Он смазано прикасается к её губам, плотно поджатым от переполняющих её чувств. Где-то он тоже заигрался. Вырубить её ударом по шее не представляет труда. На утро все найдут лишь пару капель крови и её следы. А сейчас демон забирает «ангела» с собой. Кто знает, кто из них кого утянет на дно?