soulmate from hell

       Прогнившее дерево потрескивало, неся с собой симфонию увядания. В темных пятнах, пропитанных водой, зияли проеденные насекомыми дыры. В сырой, покосившейся лачуге, пол которой был устлан невысыхающей сероватой массой древесных опилок, они пережидали этот день.        Нестройные ряды кривых деревьев, стоящих позади строения, уныло заглядывали ветвями в пустое окно, где несколько осколков, держащихся в развороченной раме, были покрыты слоем грязи. В неосвещенных уголках помещения расползались дорожки плесени и лишайников, кое-где прорастал мох, пестрящий своим окрасом. Среди всего этого разнообразия сновали мелкие насекомые. Многочисленные мокрицы и многоножки любопытно шмыгали по отсыревшим стенам, пауки свисали с паутин, перебираясь с одного угла на другой. Среди этой вакханалии природы, островком безмятежности оставался только демон, полулежа облокотившийся на угол северной стены.        Жаркое солнце припекало землю. Лес дышал пряностью, впитывающийся в горчащий запах внутри лачуги. От сухого воздуха, проникающего во внутрь, жутко хотелось пить. Но отлучиться было сложно: дремлющий монстр сразу же просыпался, недоверчиво следя за каждым её шагом. Какой выдержки стоило, глядя ему прямо в глаза, выходить из лачуги, едва улавливая его бесшумные шаги, когда он следил за тем, чтобы она не отходила далеко. Оттягивая от себя все еще не запахнутое кимоно, Влада изнывала от этой жары, краем глаза следя за Кокушибо. Поджав к груди ноги, она уткнулась в колени лицом, ощущая как горят щеки. От жары ли, или от общего стресса для организма?        Губы вытянулись в тонкую линию, когда неприязнь промелькнула в девичьих глазах. Ойкнув, девушка мучительно свела брови, языком проходясь по ранкам на нижней губе, наливающихся болью почти при каждом движении. Губа немало её беспокоила — кто знал, какую заразу можно подцепить? Демоны едят людей, а человеческое мясо может быть инфицировано, что, учитывая местную кухню, помешанную на морепродуктах, было бы неудивительно. Чистота пасти Кокушибо тоже была под сомнением, учитывая легкий, но неприятный запашок. Следят ли за личной гигиеной демоны? Вряд ли. Да и при трапезе кусочки мяса могли застревать между клыков, гния и становясь благоприятным субстратом для бактерий. Да и ей самой не как было нормально умыться: ниже лачуги, в овраге, бил холодный ключ, найдя который, Влада была несомненно рада. Смывая с себя кровь, полоща рот да и просто освежаясь, она чувствовала как с плеч спадает тяжесть. Но каждый раз он загонял её обратно, недовольно, утробно рыча.        Сбежать? Эта мысль не отпускала её ни на секунду, но возможность все не появлялась. Она не знает местности, а он легко может её найти. Жара замедляла мысли и движения, но спать она не хотела. Да и как тут уснешь? Обернувшись на демона, Влада совсем по-детски надулась: свела тонкие брови к переносице, опустила голову, глядя исподлобья, приподняла верхнюю губу с одной стороны, не скрывая зависти и отвращения. Ему-то что? К нему не рискует подлезть ни одна тварь — все бегут прочь. А ей приходиться вскакивать каждый раз, подавляя визг, когда очередная многоножка подбирается прямо к ногам. Но есть ли смысл буравить взглядом его спокойное лицо, когда этим ничего не добьешься?        По ногам прошлась едва заметная судорога, когда в голову полезли мысли о прошедшей ночи. Не то, чтобы она любила когда над ней доминируют — эту роль она предпочитала забирать себе, всецело отдавая свои ресурсы партнеру. Она любила давать им максимальный комфорт, растрачивая свои деньги и свободное время, любила наступать на горло, перекрывая доступ к кислороду, становясь единственным, что должно интересовать и беспокоить. Да, это было не самым здоровым отношением, но, контролируя партнера, она сама оставалась свободной. Изменой в отношениях она считала не поцелуи с другим, нет. Изменой она считала то, что человек разлюбил свою пару, но оставался с ней. Это было неправильно. Она это понимала. Но сделать ничего не могла — этим она оправдывала и отца, и себя. В любом случае, даже сейчас, её бросало в жар. У него обалденный запах, сочетающий в себе нотки опасности, тонкий шлейф дождя, в аромате смол и пота. У него красивые черты лица, хоть и изувечены природой демона. А его сила, скрывающаяся, наверняка, в литых мышцах, что недоступные её взгляду… Влада не любила накачанных мужчин, что обычно, в шутку, называются «шкафами», но от него веяло опьяняющей властью, забивающей и легкие, и мысли, вынуждающей свести ноги, в жалкой попытке не поддаться провокации.        Нет. Она мотнула головой, пытаясь отделаться от таких мыслей. Он её не привлекает — просто ей, с самого попадания в этот мир, не удавалось уделить время самой себе. То рядом был кто-то, то мысли были зациклены на теме спасения собственной шкуры. Вот и все — напряженному организму требовалась разгрузка, которую он так и не может получить. Озноб прошелся по плечам, на которые она вновь накинула кимоно. Не об этом стоит думать. Что раньше, что сейчас и, скорее всего, в ближайшее время, её мысли будут всецело направлены на выживание.        Встав, она на цыпочках, не отрывая колючий, недоверчивый взгляд от него, пробралась к двери. Старая приоткрытая дверь могла нарушить очередную попытку выйти: поржавевшие петли, не смазываемые годами, протяжно скрипели при любом движении. Боком проскользнув в дверной проем, она на минуту забыла как дышать. Но вот послеполуденная жара обдала бледную кожу сухим, горячим воздухом.        Путь к ключу не столь дальний — в паре метров от лачуги начинается овраг, по дну которого мелким, буйным ручейком бежит холодная вода. Ступая по невидимой взгляду тропе, затерявшейся среди высокой травы, она тихо ругалась, наступая на камни. Но вот, в тени раскидистого куста, чьи корни проглядывали над землей, она осела на землю, с явным наслаждением снимая обувь, натершую ремешками нежную кожу.        Раньше она ненавидела лето и солнце: бледная кожа быстро краснела, обжигалась, а едкая взвесь разнотравья вызывала приступы астмы. То ли дело — зима. Морозная свежесть и белизна снега радовали глаз, позволяли дышать полной грудью. Влада любила гулять зимой, порой до глубокой ночи, когда даже перчатки не спасали пальцы от переохлаждения, а обмороженные сухим, колючим ветром щеки не начинали неметь. Как на зло, день рождения Влады было в июне. Радовало лишь то, что обычно на него припадали дожди, плотно затягивающие небо тучами.       Но, даже не смотря на послеполуденную жару, Влада чувствовала призрачное счастье и спокойствие. Стоит лишь прикрыть глаза — и вот, она словно со своими подругами отдыхает летом у ставка. Красивая сказка, да хрупкие слезы навернулись на глаза. была бы возможность — она бы не отказалась от них, не променяла бы на этот ад. Но она здесь. Медленно опуская ноги в леденящую воду ручейка, она блаженно запрокинула голову назад, закатывая глаза с легким вздохом. Короткая судорога прошлась по стопам к коленям, перед глазами безоблачное голубое небо сменилось решеткой сочных, зелено-серебристых листьев куста. Здесь и в правду сидеть бы с подругами, травя несмешные шуточки с бутылкой сливочно-клубничного ликера и сетом роллов. Желудок свело в спазме — она еще не ела. Но возможности поесть она не находила: они находятся вдали населенных пунктов, местную флору она не знает. Рисковать своим здоровьем Влада не собиралась.        Медленно опускаясь спиной на землю, она зацепила ладонью высушенные солнцем травы. В овраге прохладнее и спокойнее, чем в лачуге, да и нет того давления только от одного присутствия демона. Прикрыв глаза, она позволила и себе погрузиться в тревожный дневной сон, стараясь не думать о насекомых и мелких животных, что могут быть поблизости.

***

       Непреодолимая, сладостная тяжесть давит на грудь, распираемую изнутри неуютной легкостью. Конечности наливаются свинцом, тормозят движения. Мутная, зеленовато-желтоватая вода, кажется, заполняет полностью, плещась в ушах, проникая в рот и нос, обжигая глаза. Там, наверху, над поверхностью воды, раздаются смутно знакомые, веселящиеся голоса. Она открывает рот, желая что-то сказать, но лишь пузырьки воздуха окончательно покидают тело, всплывая вверх неровной линией. Перед глазами начинают мельтешить темные пятна, но бороться не хочется. Её словно тянут ко дну десятки рук, опутавших тело хищными стеблями водорослей. Но в безмятежную картину утопления волнами врывается нечто страшное. Оно мелькает темными пятнами в толще вод, играя на периферии зрения. Оно опасно. Оно — чужое. Оно ворвалось на её территорию, утвердив за собой роль хищника. И она открывает глаза, сталкиваясь с ним лицом к лицу. Мутный взгляд скользит по рельефу мышц, поднимается по крепким рукам, обводит подбородок и… зрачки в панике сужаются. Шесть глаз смотрят на неё с презрением и интересом, с мутной дымкой чего-то большего, что она не может воспринимать. Он держит её за предплечье, впиваясь когтями в нежную кожу, тянет вверх, к ослепляющему и устрашающему свету, но руки-водоросли плотно обвивают её ноги, утягивая вниз…

***

      Вечер опал на встревоженную землю жемчугом горячих дождевых капель, прибивающих поднявшуюся в пряный воздух сепию пыли. Холодеющий ветерок, пропитанный разгоряченным буйством разнотравья, ласково трепал остывающие почву да растения, трепетно играл в серебристо-зеленых, сочных листьях деревьев да кустов. Птицы сбились в плотную стаю, рассекая воздушные потоки совсем низко, пробуждая от мутного сна, от которого по телу разливалась волна холодных мурашек. В онемевших конечностях ощущалась смертельная усталость.        Подставляя лицо косым линиям совсем теплого, мелкого дождя, она рассеянно обернулась назад, медленно моргая, позволяя демону разглядеть движение бледных ресниц. В встревоженном, ничего не понимающем, поддернутым дымкой не ушедшего сна, взгляде, во взмахе светлых ресниц, в движении распущенных длинных волос, спутавшихся и собравших в себя травинки, в лихорадочном румянце от жары и в странной, женственной хрупкости, что читалась в подрагивающих почти обнаженных плечах, она выглядела как мимолетный призрак прошлого, как увядающий цветок, который либо стоит посадить в землю, либо засушить между страниц книг, не давая красоте зазря пропасть.        Почему каждый раз он смотрит на неё как впервые? Демон попытался отогнать эти мысли, но поймал себя на том, что следит за каплей, огибающей линию подбородка, скатывающейся по тонкой шее вниз, в ямочку под ней. Пусть он и стоял в паре метров от неё, на вершине оврага, он мог видеть красную родинку в ямочке под шеей. Это вызывало интерес. Даже как-то жаль, что едва натянутое кимоно скрывало остальное тело. В своем рассеянном, смятенном, словно обнаженном естестве, она едва-едва будоражила кровь.        Но заинтересованности не возможно увидеть в глазах Кокушибо. Он подзывает её ладонью, как подзывают собак или котов. Она ушла пока он расслабился. Но не сбежала — словно выучила допустимые границы. Приятный вечер, скрывший ненавистное солнце, лишь способствовал хорошему настроению. Конечно, было бы лучше, если бы она знала его родной язык — не было бы стольких разногласий и неразрешенных вопросов. Она поднимается наверх с опаской, в полусогнутых коленях он улавливает дрожь. Торопливо она затягивает полы кимоно, завязывая пояс совсем нетрадиционно. От неё разит полынью и мятой, влажным запахом чистой воды и речного песка, едва уловимым шлейфом неприязни. Такая спокойная композиция, не раздражающая рецепторы, что он почти чувствует удовлетворение. Её нижняя губа опухла, но в целом, не критично. Той ночью ему понравилось практически все, жалеть её или чувствовать вину ему было не за чем.        Ступая впереди, по холмистой равнине, изрезанной оврагами и островками деревьев, он слышал каждый её торопливый шаг, каждое спотыкание и едва различимое шипение, когда она оступалась на камнях, цеплялась за спутанные стебли. Много звуков. Раздражает. Она тихо цыкала каждый раз, когда капли начинающегося ливня били по лицу, просачивались за шиворот. Глубоко вздохнув, он останавливается столь резко, что она, не успевая среагировать, врезается в его спину, испуганно ойкнув и отскочив. Забавная. Аккуратно развязав тандзен, он снял его, подзывая её вновь. Страх в прищуренных бледных глазах сменился на недоверие и ожидание. Мысленно девушка уже выла, продумывая план побега, но продолжала подходить на негнущихся ногах.        Когда она подошла практически вплотную, он поднял тандзен над их головами, вынуждая прижаться её к его разгоряченному боку. Плотная ткань не давала каплям просочиться во внутрь, но дышать было нечем. Прижавшись к нему, она едва ли не лицом уткнулась в его ребра, втягивая носом терпкий природный запах демона. С трудом выпрямившись, она зашла чуть впереди него, бедром ощущая сая, в котором лежала катана. Горячая кожа была удивительно мягкой, литые мышцы перекатывались под ней, завораживая. Скулы обожгло стыдливым жаром, когда она, не удержавшись, провела по косой мышце, едва цепляя её сухой подушечкой пальца, щекоча и раздразнивая ногтями. Глубокий и тяжелый выдох вырвался из груди Кокушибо, что продолжил движение. Мысленно дав себе пощечину, она пошла сбоку от него, иногда цепляясь макушкой за его руку, удерживающую над ней фиолетовую ткань. Главное избегать взгляда шести глаз, переисполненного осуждения и чего-то неизвестного ей.        Одинокая растущая луна сияла в окружении звезд, лежа на подушке из дождевых туч, когда двое запутавшихся медленно брели в сторону гор. Похолодевший ветер неприязненно накатывал на них порывами, заставляя рефлекторно прижиматься к теплому боку. Замершая природа ожидала раскрытия цветка ночи, что своими ненасытными лозами-тенями поглощал округу. Лишь вдалеке белая бабочка погибала в агонии, утопая в горячей воде. Зажигались благовония с вечерней молитвой…