Белые крылья Чёрного ворона

Эвелина шла по коридору, направляясь в кабинет Зельеварения. Её шаги были быстрыми, почти беглыми — она старалась не думать о том, что произошло буквально пятнадцать минут назад в Большом зале. Но мысли возвращались, липкие и назойливые, как паутина, которую невозможно стряхнуть. Остальные ученики, мимо которых она проходила, не обращали на неё внимания — спешили по своим делам, болтали, смеялись. Кто-то, правда, замечал её поникший вид, но предпочитал не лезть. Эвелина была благодарна за это. В голову снова начали проникать беспорядочные мысли, которые требовали внимания. Вместе с утренним кошмаром они все перетекали в легкую головную боль. Она не ожидала увидеть его сегодня. Не так скоро. Не так рано. Не после всего, что случилось Ну почему снова? Эви остановилась напротив нужной аудитории и встала у стены, облокотившись на неё. На секунду она зажмурилась, чтобы хоть как-нибудь унять боль. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Бесполезно. Голова гудела, мысли путались, а перед глазами всё ещё стояло его лицо — спокойное, невозмутимое, будто он и не был тем, кто разбил её жизнь. Девушка сжала кулаки, чувствуя, как злость поднимается из груди в горло, перекрывая дыхание. Она не понимала, как реагировать на его появление. Часть её хотела подойти, закричать, ударить. Другая часть — та, что была слабее и честнее — хотела просто развернуться и убежать. Спрятаться в своей комнате, забиться под одеяло и не выходить, пока он не исчезнет. В итоге она сделала то, что умела лучше всего — сбежала. Идиотка. Трусиха. Ты всегда так делаешь. Эвелина огляделась. Подземелье встретило её сыростью и полумраком. Факелы на стенах горели тускло, отбрасывая пляшущие тени. Здесь народа всегда было мало — слишком мрачное, слишком холодное место для тех, кто не привык к темноте. Сюда спускались в основном только на занятия, либо слизеринцы, чья гостиная находилась здесь же, за иллюзорной стеной в конце коридора. Но сейчас, до звонка, коридор был почти пуст — только пара первокурсников, которые, судя по всему, заблудились, да пожилой призрак в цепях, проплывший сквозь стену и даже не взглянувший в её сторону. Из-за того, что не так много людей решили проходить дополнительный курс обучения, было принято решение, что все факультеты будут посещать занятия вместе. Правда, не все были этому рады. Гриффиндорцы косились на слизеринцев с привычным презрением, особенно на тех, чьи семьи были связаны с Пожирателями. Рейвенкловцы старались не вмешиваться, но иногда бросали любопытные взгляды. Пуффендуйцы вообще предпочитали держаться подальше от всех. Мало кто хотел учиться со слизеринцами, несмотря на все обстоятельства, на то, что война закончилась, и многие из них были не больше чем детьми, которых втянули в чужие игры. Но учителя всеми способами хотели прекратить эту внутреннюю вражду. Сейчас конфликты не нужны были никому. На этот момент школе требовалось восстановление не только физическое — залатанные стены, новые окна, отремонтированные башни — но и внутреннее, психологическое. Была необходимость в доброжелательных взаимоотношениях. В том, чтобы ученики снова научились доверять друг другу, а не шарахаться при виде зелёно-серебряных галстуков. Эвелина думала об этом, и горькая усмешка тронула её губы. Доверие. Забавное слово для тех, кто видел, как их пытают собственные родители. Послышался колокол, который объявлял о начале занятия. В кабинет начали заходить старшекурсники. Кто-то с книжками, кто-то с болтовнёй, кто-то — сонный, едва волоча ноги. Эвелина отлепилась от стены, поправила мантию и, глубоко вздохнув, переступила порог. Она поспешно зашла внутрь и заняла парту в среднем ряду — подальше от окон, поближе к стене. Через пару мгновений рядом с ней на стул опустилась Панси — шурша мантией, поправляя сумку, бросая быстрый взгляд на подругу. — Ты быстро ушла, — заметила она, без осуждения. Эвелина не ответила, просто разложила пергамент и перо перед собой, делая вид, что очень занята. За ними устроился Блейз — один. Он плюхнулся на стул, вытянув ноги под стол, и что-то буркнул про «ранних пташек». А на передней парте, так, что Эвелина видела их затылки, даже когда не хотела, расположились Драко и Нотт. Драко что-то говорил, негромко, без жестов. Теодор слушал, кивая изредка. Эви на секунду зацепилась взглядом за голову второго. Тёмные волосы, прямой пробор, чуть опущенные плечи. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается тошнота — не физическая, душевная. Почему он сидит тут? Почему он вообще здесь? Она заставила себя отвести взгляд, переключив внимание на профессора Слизнорта, который в этот момент поднимался с места за преподавательским столом. — Приветствую всех! — голос Слизнорта разнёсся по аудитории, бодрый и звучный, как всегда. Он сиял, поглаживая пышные усы, и явно был доволен собой, — Рад вновь вас видеть в целых стенах школы! Он не сдержал усмешки, произнося последние слова. Ирония была очевидна — все знали, как сильно пострадал Хогвартс во время битвы, как долго его восстанавливали. Но Слизнот предпочитал смотреть на мир сквозь розовые очки, даже когда вокруг заштопанные руины. Кто-то из студентов хихикнул. Кто-то закатил глаза. Эвелина просто смотрела на профессора, не видя его. Перед глазами всё ещё было пусто. — Ты в порядке? — шепнула Панси, наклоняясь к её уху. Эвелина сдержанно кивнула, не поворачивая головы. — Почему убежала? — не отставала Панси. Ответ она частично понимала, но ей нужно было услышать это от подруги. Чтобы понять, насколько всё серьёзно. Эвелина тихо выдохнула. Она знала, что Панси не отстанет. Знала, что должна что-то сказать, чтобы подруга успокоилась. Но признаваться в том, что сбежала из-за него, было выше её сил. — Душно стало, — ответила она, и голос её прозвучал грубее, чем хотелось бы, — Голова заболела. Она понимала, чего добивается Панси, но не хотела играть по её правилам. Не сейчас. Не здесь. Панси замолчала, но продолжала внимательно следить за соседкой — за тем, как та выводила на своём пергаменте бессмысленные линии, не имеющие отношения к зельям. Кружочки, чёрточки, завитушки. Просто чтобы занять руки. — Прекрати, — буркнула Эвелина, ощущая на себе прожигающий взгляд подруги. Это доставляло ей дискомфорт. Паркинсон отвела глаза в сторону. Она скучающе опустила подбородок на руку, решив не докучать подруге — по крайней мере, пока. Но в её взгляде читалось беспокойство, смешанное с лёгкой обидой. У Эвелины была плохая черта в том, что её легко разозлить, буквально любая мелочь может вывести из себя. В таком состоянии она часто не следит за словами и может спокойно высказать всё и даже какие-либо мысли, которые никто не должен знать. Она всячески пыталась избавиться от этой привычки, но порой, когда ты испытываешь сильные эмоции просто не хочется сдерживаться. Хочется кричать. Хочется бить. Хочется, чтобы мир рухнул, и вместе с ним — всё, что причиняет боль. Эви сжала перо так сильно, что оно хрустнуло, грозя сломаться. Она заставила себя разжать пальцы, положила перо на стол и глубоко вздохнула. — В этом году мы посвятим больше времени практике, — профессор ходил по аудитории со свитком в руках. Вероятно, там был полный план на занятия этого года, — Однако и лекции будут проводиться. Всё-таки итоговый экзамен вам никто не отменял. По кабинету частично прошлись разочарованные вздохи. Стоны, недовольное бормотание, кто-то даже уронил голову на сложенные руки, изображая глубокую скорбь. Явно не многие были готовы писать Ж.А.Б.А., хотя вернулись в школу в основном для этого. Экзамены, оценки, будущее — всё это казалось таким далёким и одновременно неизбежным. Остаток урока Слизнорт рассказывал какие-то бессмысленные истории, которые он каким-то образом привязывал к темам по Зельеварению. Про свою тётю, которая однажды перепутала корень мандрагоры с корнем аконита и три дня ходила зелёная. Про знакомого из министерства, который выиграл конкурс на лучшее успокоительное зелье, но случайно выпил его сам и проспал церемонию награждения. Про то, как в молодости он сам чуть не взорвал котел на глазах у самого Горация Слизнорта-старшего, но это было «совсем другая история, которую я расскажу как-нибудь в другой раз». Эвелина пыталась концентрировать своё внимание на учителе, ловила каждое слово, пыталась ухватиться за нить повествования, но другие мысли предательски лезли в голову. Они были как сорняки — выполоть один, вырастает три новых Девушка отклонилась на спинку стула и слегка запрокинула голову, уставившись в потолок, где плясали тени от свечей. На секунду она прикрыла глаза, надеясь, что темнота за веками принесёт хоть немного покоя. Но покой длился недолго. Лёгкое прикосновение к волосам заставило её вздрогнуть так сильно, что она чуть не подскочила на месте. Кто-то провёл пальцами по её затылку — невесомо, почти ласково, но этот жест, такой неуместный сейчас, вызвал у неё прилив паники. Она резко обернулась назад, готовая закричать или ударить. Позади сидел Блейз Забини — с самым невинным видом, на который только был способен. Его рука, та самая, которой он только что касался её волос, теперь лежала на столе, и он делал вид, что внимательно изучает пергамент. — Забини! — шикнула на него Эвелина, и в её голосе было столько ярости, что даже сидящие впереди обернулись. Она понизила тон, но не градус, — Руки! — Что я? — Блейз поднял глаза, изображая святое непонимание, — Мне руки деть некуда. Я сижу, слушаю, скучаю. Не умирать же от тоски. — А я при чём? — она прожигала его взглядом, чувствуя, как внутри закипает знакомая, пугающая волна гнева, — Держи свои руки при себе. Вот перо возьми — точно полезнее будет. Может, хоть что-то запишешь, кроме своего мнения о профессоре. Мулат лишь закатил глаза, отворачиваясь от подруги. Но его ухо слегка покраснело — то ли от обиды, то ли от того, что он понял: зашёл слишком далеко. Она не хотела так реагировать. Не хотела срываться на Блейзе — он не заслужил этого, он просто пытался быть дружелюбным, по-своему, неуклюже. Но её тело не слушалось. Эвелина редко принимает прикосновения от других людей. Она совершенно нетактильна, даже с близкими людьми. Раньше её радовало любое объятие, каждое касание к рукам или голове, но сейчас каждый такой контакт может вызвать от облегчения до сильного стресса или тревожности. Она слишком боится доверять людям, боится предательства даже от самых родных. Страх так сильно застилает разум девушки, что она не может мыслить спокойно, эмоции берут верх над личностью, и все из-за ужасных событий прошлого года. Ей придется долго работать над собой, научиться заново доверять, любить, принимать тех, кто хочет быть рядом. Эви вновь склонилась перед пергаментом, слушая занудные истории профессора Слизнорта. Каждое его слово проходило мимо ушей, но тем не менее радовало, что не было тишины, той, которая преследует девушку многие месяцы. Взгляд девушки то и дело блуждал по кабинету и все время возвращался к кучерявой макушке слизеринца спереди. Мысли все так же путались, вопросы по типу "Что же было не так?" застилали разум, но все же чувства обиды, ненависти находились выше всего этого. Эвелина просто не могла находится рядом с человеком, не то что разговаривать. Каждое его присутствие было как пощёчина. Как напоминание о том, что она была дурой, что поверила, что полюбила, что отдала ему всё, что у неё было. Идиотка. Из пелены разума девушку вывело прикосновение к колену. Она взглянула сначала под парту, затем на соседку: — Что? — Ты так нервничаешь, что я уже писать не могу, —Панси наклонилась к её уху, переходя на шёпот, который был слышен только им двоим, — У тебя в ноге скоро судорога случится от того, как ты трясешь ей. Эвелина опустила взгляд на свои колени. И правда — нога ходила ходуном, выбивая дробь под столом. Она не замечала этого, поглощённая своими мыслями. — Извини, — сказала она, понижая голос, — Я задумалась.. — Не извиняйся, просто я и так за тебя переживаю. Не задумывайся лучше ни над чем, — Панси легонько улыбнулась, убрав руку на стол. Она сказала это с такой лёгкой, почти невесомой интонацией, что уголок губ Эвелины дрогнул — не улыбка, но что-то близкое к ней. Эвелина окончательно убрала взгляд с парня, заставив себя сосредоточиться на остатке лекции. Она мысленно произнесла, как мантру: «Всё. Никаких мыслей во время учёбы. Только зелья, только ингредиенты, только профессор Слизнорт и его увлекательные истории о тёте и зелёных ушах». Время шло. Профессор рассказывал, студенты записывали, кто-то клевал носом, кто-то переписывался записками. Эвелина сидела, выпрямив спину, и делала вид, что ей интересно. Перо её двигалось по пергаменту, выводя слова, которые она не читала. И наконец занятие завершилось. — На сегодня всё! — Слизнот поднялся, поправил мантию и окинул аудиторию довольным взглядом, — На следующей неделе жду от вас эссе о применении корня мандрагоры в укрепляющих зельях. Не менее тридцати дюймов. И не надо мне пересказывать учебник — я его читал. Хочу увидеть ваши мысли. Он ещё раз поздравил студентов с началом учебного года — как будто делал это впервые, а не в пятый раз за день, — и поспешил к выходу, вероятно, на следующий урок. Кажется, у него был ЗОТИ — или что-то, что он называл ЗОТИ, хотя в последнее время этот предмет преподавали все кому не лень. Класс взорвался шумом. Заскрипели стулья, зашуршали сумки, зазвучали голоса. Ребята начали складывать вещи в свои сумки и параллельно перекидываться между собой впечатлениями от первого занятия. Эви взгляда не поднимала, она неспешно собирала принадлежности, слушая недовольные восклицания Блейза. — Хоть кто-то понял что хотел нам донести старик? Сначала рассказывает про свою тетку, — он активно махал руками, — а потом каким-то образом он пришёл к рецепту какого-то зелья, о котором знает только он сам и домовой Мерлина. По кабинету прошлись легкие смешки — Тоже в старости хочу нести бурду с серьёзным видом, — Забини прошёл к выходу. Остальная компания тоже двинулась к двери. — Боюсь, всех нас ждёт такая участь, — подал голос Драко, поддерживая шутку друга, — Все волшебники рано или поздно сходят с ума, ха-ха. — Ты прав, ха-ха-ха, — мулат хлопнул слизеринца по плечу. "Кажется меня это настигнет уже скоро", — подумала про себя Эвелина, выходя вслед за слизеринцами. Служи! Девушка неожиданно вздрогнула. Быстро огляделась. — Что такое?, — обеспокоенно поинтересовалась Паркинсон. Эви встряхнула головой и уверенно ответила, — Всё в порядке. Подруга недоверчиво покосилась на неё, но не стала настаивать на другом ответе. Теодор шёл за всей компанией наблюдая за происходящим. Ну или только за одной. Он видел, как она вздрогнула от чего-то, как напряглись её плечи. Старые инстинкты, выточенные годами близости, заставили его сердце сжаться. Он знал эти её мелкие жесты, знал, когда ей было плохо. Раньше он мог бы подойти, обнять её, шепнуть на ухо что-то глупое, от чего она бы рассмеялась. Теперь его объятия стали бы для неё новым ударом заклинания. Его жизнь так же перевернулась с ног на голову, как в целом и у всех. Много всего произошло за последний год, он много прокручивал все моменты, проживал их снова, даже после того как всё закончилось. Он не мог отпустить ни один момент из своей памяти. Каждый впился в мозг как репейник, болезненно отзываясь при каждом воспоминании. Он не пытался забыть, не пытался выкинуть из головы, он переживал их снова и снова, ощущал все те же чувства боли, вины. Нотт хотел страдать так же как она, потому что считал что заслуживает этого. Он чувствовал себя виноватым. Вина — это чувство которое въедается. Оно преследует тебя всю жизнь. Ты никогда не сможешь отпустить её, лишь приглушить, но она всегда с тобой. Она будет разрушать тебя изнутри, пока ты не сдашься под её гнётом. Война разрушила его жизнь, теперь главным его спутником была Вина. Он не делал ничего, чтобы избавится от этого чувства, он и не хотел. Он заслуживает страдать. Всё в его жизни перестало иметь смысл после предательста неё. И вот сейчас Теодор увидел её перед собой, живую, настоящую, ту, которую полюбил. Только это уже не та Эвелина. Эви..его родная Эви, такая любимая, яркая, та, ради кого он был готов горы свернуть, убить всех к чертям, в конце концов убитая им самим. Ни война, ни Волан-де-Морт, ни её мать, он — Теодор Нотт, тот кому она доверяла больше всех, убил её и себя. Вот он виновник. Его молчание было их щитом, который она восприняла как меч, удар которого приняла на себя. "Очередное наказание за, вероятно, ошибочное обвинение в предательстве. Каждый её истошный крик эхом раздавался по коридорам Мэнора. Каждый вопль доносился до самых укромных уголков. Каждая пылинка дрожала в страхе от всего того ужаса, что происходил в доме Малфоев. Тёмный Лорд давно не появлялся здесь, оно и к лучшему. Не стоит ему знать о том, что тут происходит. И речи не должно подниматься о подозрениях, потому что тогда эта комната была бы пуста. Каждый член сторонников тёмной стороны хоть раз мог провиниться, ну или имел личных врагов, которые могли его подставить. Эвелина имеет способность работать на два фронта, как в целом и еще несколько юных Пожирателей. Действительно юных. Никому из них не нужна эта война. Чистота крови отвечает за полноправное членство в рядах волшебников, уважение и почёт среди магических существ, но также это прямой билет в борьбу, в уничтожение, как говорят, недостойных магии, тех кто слабее. Их так научили. У тебя чистая кровь — ты имеешь безграничную власть. Именно она замылила разум всем родителям, принадлежащим к Священным двадцати восьми. Ни у кого никогда не было прямых доказательств того, что именно Эвелина сливала тайную информацию Ордену Феникса, она умело скрывалась, действовала всегда аккуратно, чтобы никто не узнал о предательстве. Однако из раза в раз девушка попадала в руки своей матери, пропитанной ненавистью к собственной дочери. Каждая пытка проводилась руками одной женщины. И вот очередной выброс магии в виде красной дымки попадает прямо в грудь молодой девушки. Силы настолько иссякли, что изо рта вырвался лишь сдавленный крик. Эвелина держалась на коленях, не позволяя себе полностью свалиться на пол. В глазах застыли слезы, губы пересохли, дрожь в руках все не унималась. — Отвечай, мерзавка!, — Беллатриса приблизилась, оставляя на щеке дочери красный след от удара, — как Орден узнал о Переулке? Перебил половину наших, А?!, — последовал еще один удар. Девушка молчала, ощущения, будто она вообще разучилась говорить. Молчание было её лучшим другом. Она тщательно скрывала любые мысли об Ордене, чтобы даже самые сокровенные знания не оказались во владении легилемента. Совсем недавно она этому научилась, не так то просто закрыть свои мысли от посторонних вмешательств, но обстоятельства вынудили. Эвелина знала что мать не будет залезать слишком глубоко, невыгодно ей это было бы, поэтому лишь поверхностной защиты воспоминаний было достаточно. Вокруг женской части Лестрейнджей собрались немного Пожирателей, среди них были: Люциус Малфой, один мужчина, которого Эвелина так и не узнала, Нотт-старший и..Теодор Нотт. Любовь всей её жизни. Смотрел безучастным взглядом, следил за каждой её конвульсией, словно наслаждался этим. Ни одного нерва не дернулось на его лице. Он смотрел как его любимой делают больно, но он просто стоял." Поздний вечер в слизеринском общежитии навевал спокойствие и умиротворение которого так давно не было. Комнату окутал едва заметный дым от благовоний, зажжённых Блейзом, пара светящих факелов, которые покрывали светом небольшой кусок гостиной, в котором сидела компания. Дружеская атмосфера помогала хоть немного расслабиться после первого дня в восстановленном, наполненном призраками прошлого Хогвартсе. Всем отчаянно нужно было отвлечься. Эвелина сидела, поджав ноги, в глубоком кресле у камина, в котором плясали изумрудные огни. В руках она крутила полный бокал сливочного пива, не делая ни глотка. Ей было...тепло. Спокойно. Редкое чувство за последние месяцы. Панси, развалившись на ковре у её ног, с жаром спорила с Блейзом о новых коллекциях модных мантий. — Ты просто не понимаешь эстетики, Забини! Этот крой — полный провал!, — Панси крепко сжимала ткань чёрной мантии собеседника. Казалось, вот-вот и изделие было бы порвано. — А я говорю, это ты застряла в прошлом веке, Паркинсон!, — отнимая свою мантию, как что-то ценное, возразил Забини. Драко, сидел на широком подоконнике, спиной к темным водам, снисходительно наблюдая за их спором, изредка вставляя язвительные комментарии. Он выглядел вовлечённым, однако в его глазах всё читалась усталость. Парень медленно потягивал бокал пива, изредка посматривая на сестру. Он был обеспокоен её состоянием, так как видел, что с приездом Нотта, она будто возвращалась в свое состояние месяцами назад. Малфой видел как изменилось её выражение лица, как напряжена она была при виде него. Она уносилась в воспоминания, которые были отравлены, и он это понимал. Он знал все, но это знание разрывало его изнутри. Драко понимал, что не может распоряжаться их информацией. Спасение утопающих, дело рук самих утопающих, в роли которых, близкие ему люди. Сейчас он наблюдал за сестрой, видел, как она периодически улыбалась, наблюдая за перепалками Паркинсон и Забини, пыталась вовлекаться в разговор, иногда выкидывая бессмысленые фразы. Он видел ту Эвелину, которая многие годы его поддерживала, сопровождала, не давала никогда унывать. Однако Малфой понимал, что зачастую этот образ был и будет скрыт за маской отчуждения, недоверия, боли. Нужно много времени, чтобы помочь сестре. Он отчаянно этого хочет. Хочет, чтобы все было как раньше, чтобы они веселились вместе, поддерживали друг друга, не знали бед. Но как раньше уже не будет. Драко бесшумно спрыгнул с подоконника. Он подошёл к мини-бару, налил два бокала огненного виски и, не говоря ни слова, вытащил из рук Эвелины так и не тронутое сливочное пиво и протянул обжигающую жидкость. Она с недоумением взглянула на бокал, потом на него. В её глазах читалась борьба — старый рефлекс отстраниться столкнулся с недавним, хрупким перемирием между ними. — Я не... — начала она. — Это не для веселья, — тихо прервал он. Его голос был низким и серьёзным, предназначенным только для неё, — Это чтобы не замёрзнуть. В этой комнате сегодня чертовски холодно. Он имел в виду не температуру. Она поняла. Медленно, почти нерешительно, она взяла бокал. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Драко присел на широкий подлокотник её кресла, развернувшись спиной к остальным, создав для них небольшое частное пространство. Он не смотрел на неё, уставившись на зелёное пламя в камине. — Блейз, наверное, пытался зажечь благовония «Умиротворяющий шёпот озера», — с лёгкой насмешкой в голосе произнёс он, — Но купил подделку в «Зонко». Пахнет так, будто гриндилоу наплакал в костёр. Из груди Эвелины вырвался короткий звук, похожий на смех. Это был такой теплый, искренний смех, от которого Драко невольно улыбнулся. — Он всегда был бездарен в этом, — тихо ответила она, делая маленький глоток виски. Жидкость обожгла горло, но согрела изнутри. — Я знаю. Но говорить ему об этом — только поощрять его упрямство. Они просидели рядом друг с другом в тишине, слушая очередные препирания Блейза и недовольные разговоры Панси. — Спасибо..,— прошептала Эви, не глядя на брата. — Хм?, — Драко непонимающе повернулся к Эви. — За то что рядом, и не давишь. В его серых глазах читалась сложая гамма чувств — боль, ответственность, усталость и та самая братская любовь, которую война не смогла уничтожить. — Я же говорил тебе перед отъездом, — его голос стал ещё тише, — Мы будем пробираться через это дерьмо. Медленно. Но вместе. Не обязательно говорить. Просто постарайся не отгораживаться снова. Прошу. Эвелина встретилась с его взглядом, и в её глазах блеснула влага. Она быстро опустила взгляд, кивая. Она не могла сказать «я постараюсь». Это было бы ложью. Но она прижалась плечом к его руке, опирающейся на спинку кресла. Лёгкий, почти невесомый жест. Но для Драко он значил больше, чем любые клятвы. Он понял. Это было всё, что она могла ему дать сейчас. И для него этого было достаточно. Он остался сидеть на подлокотнике, молчаливый страж её хрупкого спокойствия, пока в комнате звучала музыка, а за окном проплывали тени, зная, что самые опасные тени были не снаружи, а внутри неё самой. И его главная битва только начиналась — битва за доверие и душу его сестры. Спокойствие царило в гостиной для Эвелины. Она смиренно сидела в кресле, в окружении близких ей людей, смотрела на каждого, на все радостные эмоции, которыми ребята светились. И тут она поняла, что это то, чего ей так не хватало долгое время. Ей было хорошо. Внезапно дверь в гостиную бесшумно отодвинулась. Девушка не обратила на это внимания, она не хотела отвлекаться от успокаивающей атмосферы. Однако спокойствие вмиг разрушилось, когда краем глаза заметила знакомый силуэт. К компании приблизился Теодор Нотт. Так бесцеремонно ворвался в её зону комфорта. Вся боль, всё недоумение, вся ярость последних месяцев — разом вернулось на её лицо. Музыка в голове смолкла. Тёплый воздух вдруг стал ледяным. Эвелина застыла, превратившись в статую, сжимающую бокал так, что костяшки побелели. — Нотт, — Блейз первым нарушил напряжённое молчание, — Мы уж думали, ты про нас забыл. Теодор медленно опустился на диван напротив Лестрейндж, его движения были скованными. — Дела были, — голос прозвучал хрипло. Его взгляд на секунду задержался на Эвелине. Не настойчивый, не молящий, а быстрый, острый, как укол. Он тут же отвел его, словно прикоснувшись к раскалённому металлу. Она резко, почти механически, поставила бокал на стол. Звук стекла о дерево прозвучал невероятно громко. Драко, сидевший рядом с ней, мгновенно напрягся. Его взгляд метнулся от бледного лица кузины к пришедшему Нотту. В его глазах вспыхнуло понимание и предчувствие надвигающейся бури. — Мне пора, уже достаточно поздно, — произнесла Эвелина голосом, лишённым всяких интонаций. Она поднялась с кресла, не глядя ни на кого, особенно избегая взгляда Теодора. Панси инстинктивно встала с пола вслед за подругой, — Эви! — Все в порядке, — не оборачиваясь на друзей, ответила Эвелина, двигаясь в сторону своей комнаты, — Просто устала. Никто не посмел её останавливать, поскольку была ясна причина её поведения. Драко слегка дернулся в её сторону, в надежде успокоить, поддержать её, но его прервала Панси. Паркинсон тяжко выдохнула и направилась к спальне, куда вошла её подруга, — Я пойду проверю. Доброй ночи, — тихо произнесла девушка. Слизеринцы понимающе кивнули. Драко какое-то время просто стоял, с пониманием того, что не смог ей помочь в этот момент, а она не обратилась за помощью. Снова. Он устало опустился в кресло, где прежде сидела его сестра. Блейз, до этого сидевший на полу, поднялся на ближайший резной стул. Закинув ногу на ногу, он наблюдал за друзьями, точнее за их напряженными переглядками. В его руках тихо катался бокал сливочного пива. — Доволен? — холодную тишину прервал Драко. В его голосе не было презрения или ненависти, лишь искреннее любопытство и переживание за родного человека. Темно-зелёные глаза Нотта на мгновение сверкнули непониманием, — Чего? — Тем, что происходит? Доволен тем, что она так и остается в неведении?, — Малфой опустил руки на колени, слегка поддавшись вперед. — Ты же знаешь, я не могу... — Это всё отговорки!, — голос Драко слегка сорвался - его переполняли эмоции. Он понизил тон, — Столько времени прошло, она имеет право знать. Тео опустил взгляд, сжимая поочерёдно кулаки и прохрустывая каждой костяшкой. Он знал, чего хочет Драко, понимал его мотивы, но собственные страхи не позволяли ему открыть истину. — Я не знаю, как она отреагирует. Может ей в целом лучше не знать об этом, пусть продолжает ненавидеть меня. Так явно будет проще всем, — Он говорил это абсолютно без эмоций, ни один мускул не дрогнул, когда он это сказал, словно ему было плевать на прошлое и на все, что он так ценил. — Нет, Тео. Так будет проще только тебе., — Взгляд Малфоя был устремлен на собеседника, его голос был тихим, но достаточно грубым, — Ты представить не можешь, через что она проходит. Её окружала ложь всё это время, она живет страхами предательства. Я пытаюсь ей помочь, но она боится доверять. И всё это - из-за тебя. Прости, но это так. Нотт незаметно вздохнул так, словно эти слова нанесли ему несколько ножевых ранений. Взгляд оставался отстраненным, но в душе бушевали миллионы эмоций. Драко ждал ответа, но его не последовало. Молчание Теодора было красноречивее любых оправданий. Оно было тяжёлым, гулким, как погребальный звон, и наполняло пространство между ними ледяной пустотой. — Великолепно., — Драко выдавил из себя, и в его голосе впервые прозвучала холодная ярость, — Значит, ты решил принять роль её личного дементора? Отнимать у неё покой, высасывать остатки надежды? Каждый твой взгляд, каждое твоё напоминание о себе - это заклятие, которое ты накладываешь на неё снова и снова. И ты делаешь это сознательно. — А что мне делать Драко?! — голос Тео не сорвался на крик, он стал ниже, острее, как лезвие, вонзаемое между рёбер, — Что, сказать правду ей? Думаешь, она поймет? Она услышит лишь то, что я бросил её, что предал и поступил как мелкий трус. Это убьет её окончательно. Он откинулся на спинку кресла, и его тело обмякло, будто из него выдернули позвоночник. — Так что да. Пусть ненавидит. Пусть боится. Пусть я буду для неё чудовищем. Драко смотрел на него, и его собственное лицо, обычно такое надменное и закрытое, исказила тень тяжёлого понимания. Он видел эту ловушку. Ловушку, в которую Теодор загнал Эвелину и себя сам. Молчание убивало её медленно, день за днём. Вероятно, правда могла бы сделать это еще быстрее. Хотя, что добивать, если ничего уже не осталось. — Ты идиот, Нотт, — прошептал Драко, но уже без злобы, — Ты строишь из себя мученика, а в итоге мучаешь всех вокруг. И хуже всего то, что я тебя понимаю. Проклинаю, но понимаю. Теодор медленно поднял на него глаза. И в этой глубине, за ледяной гладью отчаяния, мелькнула вспышка чего-то дикого, почти животного — чистой, необработанной боли. — Просто и ты пойми меня. Я всеми силами пытаюсь помочь ей, вытащить её из всех кошмаров. И если эти обрывки, за которые я так цепляюсь, в один момент разлетятся в щепки из-за твоего "искупления" - тебе просто придётся уйти. Навсегда, — Он просто посмотрел на Нотта, и в этом взгляде было всё: давняя дружба, растоптанная войной, усталость от постоянного выбора меньшего из зол, и холодная, стальная решимость, — И я забуду всё, что я понимал. Блейз Забини всё это время сидел на стуле, уставившись в тлеющие угли камина, но каждое слово вонзалось в него, как игла. Он был не из тех, кто лезет в чужие драмы, но эта... эта была слишком огромной, слишком мрачной. Она заполнила собой всю комнату, вытеснив воздух. Его голос рассёк напряженную тишину. — Вы оба рвёте друг друга на части, пытаясь решить, кто больший мученик, кто несёт тяжкий крест. Драко — за неё. Тео — за себя, — Драко и Теодор, словно по команде, повернули к нему головы. Их взгляды - один холодный и оценивающий, другой пустой и отстранённый теперь были прикованы к нему, — И ей всё равно, кто прав, кто виноват. Ей просто больно. От всего. И ваша вот эта...эта дуэль - она не для неё. Она для вас. Чтобы вы почувствовали, что помогаете. Хотя эта помощь - просто медленное взаимное уничтожение. Теодор смотрел на Блейза, и в его мёртвом взгляде что-то дрогнуло, словно луч света упал на дно глубокого колодца. Малфой же нахмурился, но не стал перебивать. — Я не претендую на понимание, — продолжил Блейз, разводя руками, — Но, Тео, Драко прав в одном: твоё присутствие её калечит. Каких бы намерений у тебя не было, — Его глаза были устремлены на блондина, — Драко, ты не прав, думая, что можешь это контролировать. Что можешь быть «проводником». Ты не проводник. Ты такой же утопающий, просто хватаешься за неё, чтобы не пойти ко дну самому. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в тяжёлом воздухе. — Если вы действительно хотите ей помочь, разберитесь в себе сначала. — Блейз наблюдал за мимикой каждого, следил за взглядами. Он не ждал от них ответа, лишь хотел увидеть понимание своих слов., — Я пойду спать. Спокойной ночи, страдальцы. Забини скрылся в темноте спален, оставив после себя не просто тишину, а новое, неудобное осознание. Его голос, обычно бархатный и полный ленивой иронии, звучал непривычно плоско и устало. Слова, грубые и лишённые изящества, вонзились прямо в суть. Они не принесли решения. Но они на миг развеяли туман самооправдания и самобичевания, заставив двух оставшихся мужчин увидеть ситуацию как общую, грязную, безнадёжную катастрофу, в которой нет правых, и в которой у них есть общая цель.

***

Холодное, серое утро окутало замок от нижних подземелий, до самой высокой башни Хогвартса. Хоть лето закончилось совсем недавно, осень давала о себе знать. Проливной дождь лил с самого раннего утра. От чего Эвелина вынужденно проснулась. Не сказать, что она крепко спала - в очередной раз голоса в голове устраивали полный переполох, кошмары преследовали маленькую девочку, которой всего лишь хотелось спокойствия. С пониманием того, что уснуть уже точно не получится, она тихо вышла из спальни и машинально спустилась в общую гостиную, где всё ещё витало ощущение вчерашних посиделок. Девушка устроилась на широком диване, рядом с потухшим камином. В нём до сих пор оставались тлеющие дрова. Голова запрокинулась на спинку дивана с тяжелым выдохом, словно она пыталась вмиг вытянуть из себя всё плохое, что вновь накопилось за последнее время. Тело оставалось неподвижно, глаза были прикрыты. Просидела Эвелина так достаточно долго с надеждой заглушить терзающие голоса, но всё безуспешно. В моменте виски пронзило очередным всплеком боли, от которого девушка непроизвольно зажмурилась. Она склонила голову вперед до момента пока спазмы не ушли. Руки упёрлись в колени, как бы поддерживая обмякшее тело. Эви медленно начала разминать шею, поворачивая голову из стороны в сторону. Взгляд остался где-то сбоку, где внимание привлек едва уловимый шелест бумаги. На отдалённом журнальном столике небрежно лежала газета Ежедневного пророка, на вид слегка смятая. Вероятно, кому-то было не очень интересно читать бессмысленные статьи. Желание отвлечься пьянило разум Эвелины, она резко встала и решительно направилась к бумаге. Девушка снисходительно возвышалась над столиком, взгляд был тяжелым и устремлён на статью. Она замерла. "Нотт" Часть её — та, что измучена и хочет только покоя, — приказывала отвернуться, уйти, вычеркнуть это имя из реальности. Но другая часть, та самая, что цеплялась за обрывки прошлого, будто утопающий за соломинку, заставила её медленно, почти против воли, протянуть руку. Глаза бегали по тексту, то и дело цепляясь за знакомую фамилию. Каждое слово складывалось в голове в холодную, ясную картину. Эвелина непроизвольно хмурилась, пальцы крепко сжимали газету. Теперь часть завесы была приоткрыта. Теодор всё так же оставался обидчиком и предателем, но теперь он стал ещё одним ребёнком, на плечи которого вновь легла тяжелая ноша, хотя война была завершена. В голове у Эви не было ни капли сожаления или же сочувствия. В мыслях всё так же крутилась обида и даже ситуация, которая случилась у него, не вызывала у нее грусти, лишь победу, что парню приходится отдуваться за содеянное, что теперь он сам страдает. Она не знала, что у него происходит на самом деле. Что он испытывал и испытывает по сей день. Эвелина лишь хотела его страданий. Он этого заслуживает. " ЕЖЕДНЕВНЫЙ ПРОРОК Известный Пожиратель смерти обвиняется в попытке скрыться от правосудия. Неудачный побег из Азкабана! Как известно нашему изданию из информированных источников в Министерстве магии, Торквил Нотт-старший, осуждённый Пожиратель Смерти, содержащийся в отделении максимальной безопасности Азкабана, предпринял на прошлой неделе отчаянную и, разумеется, безуспешную попытку побега. Подробности держатся в строжайшей тайне, однако, по слухам, Нотту-старшему почти удалось обмануть дeменторов, используя сложную и запрещённую манипуляцию с собственными воспоминаниями (процедура, схожая с созданием окаменевших мыслей, но гораздо более тёмная и опасная). Последствия данного действия были более чем непредсказуемыми. В рамках экстренного расследования, Отдел магического правопорядка провёл серию допросов всех, кто имел хоть какое-то отношение к заключённому, включая его единственного сына и наследника —Теодора. Юноша был задержан для дачи показаний на целые сутки. «Это стандартная процедура в таких случаях, — заявил нашему корреспонденту неназванный сотрудник отдела. — Мы должны были убедиться, что молодой Нотт не был вовлечён в планы отца, не получал от него тайных посланий или инструкций. Несмотря на… репутацию семьи, юноша сотрудничал полностью. Никаких доказательств его причастности обнаружено не было». Тем не менее, этот инцидент вновь бросает тень на молодого Нотта, который, как и многие дети осуждённых Пожирателей, пытается начать жизнь с чистого листа в поствоенном мире. В то время как его одноклассники подписывали контракты на мётлы или выбирали элективные курсы, ему пришлось отвечать на неприятные вопросы о тёмном наследии своей семьи. Поместье старшего Нотта, согласно новым законам Министерства магии, находится под временной опекой, а все юридические и финансовые вопросы ложатся на плечи юного наследника, которому едва исполнилось восемнадцать. «Теодору также пришлось остаться для подписания ряда документов, связанных с управлением семейными активами и условиями содержания отца, — сообщил наш источник, пожелавший остаться неизвестным. — Процесс осложняется тем, что Министерство проводит тотальную ревизию всех активов, связанных с осуждёнными Пожирателями». Вся история молодого наследника и его предшественника до конца так и не раскрыта нашей редакции. Главный вопрос так и остаётся открыт: Станет ли молодой Нотт продолжателем мрачной традиции своего рода или же, испив чашу позора и юридических сложностей до дна, достойным наследником древнего рода? "