Я заставлю тебя ненавидеть

      В главном штабе «Бонтена» было неспокойно. Это ощущалось каждой клеточкой тела; каждый мимолётный взгляд натыкался на какую-то видимую и невидимую тревогу на лицах каждого члена организации. Шагнув за двери главного входа, Мэй не сразу поняла, над какой именно пропастью они повисли: Харучиё уехал раньше неё на несколько часов, объясняя это возникшими организационными вопросами. От него веяло уверенностью и спокойствием, когда он целовал её на прощание и покидал дом, и это передалось и ей. Но ровно до тех пор, пока она не заметила, что все были крайне встревожены. Охранники, которые раньше стояли с каменными выражениями лица, после неведомых ей событий ловили приступы паранойи, обыскивая каждого, кто только заходил на чужую территорию.       Громкие крики Такеоми, казалось, были слышны на нижних этажах, не говоря уже о холле недалеко от кабинета Манджиро. Чувство тревоги, которым пропитался весь воздух на последнем этаже, вселилось и в Мэй, не знающую, куда податься: то ли спрятаться в своём кабинете, ожидая объяснений от Харучиё, то ли подождать на излюбленном диване рядом с Диего. Все звуки на несколько мгновений стихли. И вдруг снова послышались крики, но уже не Такеоми, а Какучё. Тогда-то и стало ясно, что никаких организационных вопросов изначально не возникало, а «Бонтен» столкнулся с чем-то опасным, с чем-то, чего раньше не видел.       Потому что Какучё никогда не повышал голос.       Страх облепил Мэй, пытаясь стать с ней одним целым, когда взгляд цеплялся за бледных охранников, вздрагивающих от каждого звука, особенно если он исходил с той стороны, где был лифт. Из двух возможных вариантов она выбрала самый простой — скрыться в своём кабинете, в котором даже дышалось чуточку легче, и уделить несколько минут новостной ленте. Только запланированные пять минут плавно превратились в двадцать. И с каждой секундой сердце начинало биться чаще и чаще, а с губ периодически срывалось тихое «блять».       Дрожащей рукой она отложила телефон на стол и спрятала лицо в ладонях. Перед глазами мелькали пёстрые заголовки и короткие — пока что — статьи, в которых говорилось о сорванных этой ночью поставках наркотиков и задержании нескольких десятков человек, которые эти самые поставки обеспечивали. И все они были членами «Бонтена». Последняя новость добила окончательно: на одном из кораблей, которые пересекали северную часть Тихого океана и перевозили крупную партию героина, были ещё и люди, которых должны были доставить в Мексику по особому договору. Для мира открылись ужасающие подробности, связанные с торговлей людьми, однако ещё никто не догадывался о том, что за этим тоже стоял «Бонтен».       Было несложно понять, что если кто-то из пойманных решит заговорить, то дни каждого члена организации будут сочтены. Если вскроются все подробности занятий «Бонтена», то надежд на спасение не останется вообще. Риск того, что кто-то всё-таки откроет рот был очень велик, даже несмотря на то, что стукачей наказывали очень жёстко, а их близких — ещё жёстче. Головорезы программу защиты свидетелей не боялись; огромные суммы денег за заказ перекрывали все страхи.       Часы громко тикали над головой каждого — обратный отсчёт уже начался.       Послышался топот шагов. Мэй подорвалась и в нерешительности застыла посередине кабинета: стоило ли ей выходить сейчас и расспрашивать про произошедшее? Обдумать решение не успела — Харучиё сам заглянул к ней, прикрывая за собой дверь.       — Какого хрена? — шёпотом спросила она, смотря на него так, будто увидела перед собой призрака. — Что, чёрт возьми, происходит?       — Тише-тише, — успокоил он её, притягивая к себе. — Сами не понимаем, дорогая. Мне нужно отъехать на несколько часов, а ты посиди пока здесь. На незнакомые номера не отвечай, странные поисковые запросы не оставляй, чтобы не заинтересовались лишний раз, из кабинета выходи как можно реже. Ты поняла меня?       Мэй кивнула не сразу.       — Всё будет нормально, мышка. Это так, временные трудности, которые мы сейчас разрешим. Окей?       — Окей.       — Умница моя.       Она насторожилась, прищурилась, всматриваясь в его глаза — зрачки были в норме; никаких иных симптомов наркотического опьянения не нашла. Причин для такой нежности после небольшого конфликта у фонтана — тоже. Пытался сгладить острые углы и этой чересчур фальшивой заботой отвлечь её внимание от того, что у него теперь был «Шоколад» для личного пользования? Возможно. Подумать над этим он ей не позволил: обхватил одной рукой её шею, быстро наклонился и глубоко поцеловал, напоследок оттянув нижнюю губу. Когда очнулась — в кабинете его уже не было.       

***

      Речи о том, чтобы нормально работать, и не шло. Мэй пыталась первые пятнадцать-двадцать минут, но после того, как взгляд случайно зацепился за монитор компьютера, на котором появился крупный заголовок о том, что последними преступлениями заинтересовалась Международная организация уголовной полиции — Интерпол, — а ручка вылетела из подрагивающих пальцев, бросила эту затею. Первые несколько секунд её единственными эмоциями были шок и подступающий со спины страх; а потом она закрыла глаза и медленно выдохнула.       Этого и следовало ожидать.       Пробить информацию, откуда шло судно, было несложно даже простому человеку, не говоря уже о сотрудниках Главного следственного управления Министерства юстиции Японии и Национальной гвардии Мексики. И неудивительно, что именно Интерпол заинтересовался этими делами: преступления совершаются в одно время, теми же людьми, но в абсолютно разных государствах. Разумеется, организация, занимающаяся координацией международного розыска и борьбой с организованными преступными сообществами, распространяющими своё влияние на несколько стран, борьбой с преступлениями, связанными с торговлей людьми и контрабандой взрывчатых веществ и взрывных устройств, оружия и боеприпасов к ним, а также наркотических и психотропных веществ, рано или поздно заинтересовалась бы этим. Но чтобы настолько быстро — никто и не предполагал такого.       Когда-то это должно было случиться.       Она знала, что не сможет заниматься этим до конца своей жизни. Знала, что рано или поздно это всё закончилось бы, но надеялась на то, что словит пулю или нож в бок, а не тюремный срок или смертную казнь, перед которой пришлось бы прожить ещё несколько лет, ожидая того момента, когда за ней придут, чтобы подвести её к плахе и накинуть петлю на шею. Когда она только начинала, то всё казалось ей таким несерьёзным — был план достать деньги на недвижимость, машину и на пару лет вперёд, чтобы не бояться каждого нового дня. Хотелось только крепко встать на ноги, а после уверенно выйти из игры. Но затянуло. Затянуло в это болото так, что только и оставалось смириться и позволить трясине засосать себя на самое дно.       Раньше люди гибли за благие цели, а теперь — за бумагу, которая в этом мире решает всё.       Мэй, как бы ей не было тяжело это признавать, была одной из таких. Она убивала ради денег, избивала и пытала ради денег, торговала наркотиками и психотропными веществами ради денег. Но она не была Робин Гудом — не помогала бедным, а предпочитала тратить эти жалкие бумажки на себя.       И только оказавшись в западне и обернувшись назад, поняла, что никогда не была хорошим человеком, заслуживающим хоть чего-то светлого. Загубила столько человеческих жизней, что и смерть теперь ей казалась подарком: она заслуживала более страшного наказания за все те деяния, которые совершила. Сколько разрушенных судеб из-за её приложенной руки? Сколько подростков подсело на наркотики, которые она передавала дилеру за огромные деньги? Сколько человек пострадало от смерти близких, на которых она или указала пальцем, или наставила дуло и выстрелила?       Понимание всего, что она натворила за всю жизнь, пришло давно. Осознание — только тогда, когда поняла, что оказалась у опасной черты, шагнуть за которую означало лишь одно — подвести себя к собственной могиле.       По щеке потекла первая слеза, которую Мэй не стала стирать. Она горько улыбнулась, когда поняла: даже зная о том, что ждёт её в будущем, всё равно бы пошла по этому пути; даже зная о том, сколько боли причинит другим, скольких она убьёт, всё равно бы встала на эту дорожку. Потому что она была никчёмной и слабой, как бы не пыталась утверждать обратное; потому что ничего не умела, кроме этого, а учиться не хотелось — лёгкий заработок манил, а отсутствие сильной тяги к жизни и постоянное желание ощутить, как адреналин бушует в крови, которое пропало совсем недавно, были лишь дополнительным фактором, порождающим волю к тому, чтобы повторить свой путь снова и снова.       Теперь Мэй полностью понимала тех дёрганых охранников, потому что когда рядом с её кабинетом послышались шаги, а ручка двери медленно опустилась вниз, то сердце у неё рухнуло куда-то в пятки. Ожидая самого худшего, она облегчённо выдохнула, когда увидела Харучиё, велевшего ей собираться; не успела даже посмотреть на него, как дверь захлопнулась обратно, отрезвляя её.       Он ждал её на парковке, присев на капот машины, и смотрел в одну точку, что было свойственно ей, но никак не ему. Мэй села на пассажирское сидение, не решаясь отвлечь его от собственных мыслей, и терпеливо ждала. Минуты тянулись мучительно долго. Харучиё выбросил бычок в мусорный бак и только после этого соизволил сесть рядом, хотя было видно, что уезжать ему совсем не хотелось: беспокоился то ли о безопасности Майки, не доверяя этот вопрос Какучё, то ли о том, что во время его отсутствия могло произойти что-то важное. И поводы для беспокойства действительно были — и много.       Каждый час приближал момент взрыва пороховой бочки, на которой они все сидели.       По радио крутили вечерние новости. Начали, разумеется, с той, которая взбудоражила каждого из «Бонтена», даже технический персонал находился в лёгком замешательстве, медленно перерастающим в панику. Харучиё заострил своё внимание на звонком голосе ведущей, но, заметив побледневшее лицо Мэй, выключил радио. Дальше ехали в тишине. Она не спрашивала у него, что и как произошло, а он не спрашивал у неё о самочувствии. Всё и так было ясно.       От него сквозило напряжением. Оно исходило из каждой клеточки его тела, излучалось как радиация — так же невидимо и опасно. И молчание, когда его обычно было не заткнуть, говорило о многом. И тот факт, что он не сказал ей больше трёх слов за последние несколько часов, говорил о том, что рано или поздно что-то между ними в очередной раз громко надтреснет, разрушая хрупкое перемирие.       Как чувствовала. За столом, когда во время ужина кусок в горло не лез, Харучиё отвесил ей хлёсткую пощёчину, спокойно сказав:       — Ты отстранена от всех дел «Бонтена».       Кружка с горячим зелёным чаем, от которого шёл обжигающий пар, замерла в паре сантиметров от рта. Мэй несколько секунд смотрела перед собой, ожидая, когда будут названы причины для такого решения, но он молчал: то ли не считал нужным объяснять ей что-либо, то ли боялся её реакции, то ли всего вместе.       — Почему? — таким же спокойным тоном спросила она, поставив кружку на стол.       Его удивление было заметно несколько секунд, затем оно сокрылось за холодной маской, которую он в последнее время начал надевать слишком часто, находясь рядом с ней.       — Мы отстранили почти всех, кто присоединился к нам за последние три года. Нам показалось, что это достаточный срок для того, чтобы…       — Почти всех? — переспросила Мэй, бестактно перебив его. Он не обиделся — и сам не отличался манерами, — хотя в глазах промелькнуло что-то похожее на раздражение. — Кого-то оставили?       — Да, нескольких парней.       — И Диего, я так понимаю, тоже. Он же ведь «сильный парень», да?       Харучиё её скрытую претензию оставил без ответа — и это молчание являлось подтверждением её догадок. У них уже был разговор, в котором он требовал, чтобы все их разногласия оставались за пределами «Бонтена»; неприязнь — одно, а работа, в которой не место всем лишним разборкам и междоусобицам, — другое. И ему показалось, что эта мысль была успешно донесена до неё, однако каждый раз происходила осечка: если речь шла о Пеларатти, то все предупреждения и просьбы ею старательно игнорировались. И всё это напомнило ему одного человека, которого в последнее время хотелось застрелить в каком-нибудь тихом месте.       У Какучё была точно такая же реакция на всю итальянскую мафию и в особенности на Диего. Какое-то время возмущался и Хаджиме, но быстро перестал, потому что понял — это бесполезно.       Узнав о замысле Майки отстранить всех от дел и скрыться под водой, оставляя только поплавок, чтобы окончательно не растерять прибыль и мощь, первым человеком, кого Харучиё попросил убрать с шахматной доски, оказалась Мэй. Просто чтобы не зацепило, если вдруг нагрянет буря; чтобы не путалась под ногами; чтобы медленно вывести её из игры и оставить себе в качестве спутницы жизни и фарфоровой куколки, похожей на ту, какая у него стояла в гостиной на полке. И просто для того, чтобы она начала привыкать к тому, что в её жизни должен быть только один мужчина — он сам.       — Вы крутитесь в этом несколько лет, поэтому должны понимать, что крысами могут быть и те, кто стоял с вами у истоков. Нужно…       — Давай-ка я напомню тебе одну простую вещь: ты не являешься руководителем «Бонтена», поэтому свои советы можешь попридержать, мы и без них справимся. Ты начала забываться, Асано. Если ты живёшь у меня под боком и периодически трахаешься со мной, то это не значит, что тебе всё можно. Помни своё место, а иначе мне придётся опустить тебя с небес на землю. И падение будет очень жёстким.       Стул с противным скрежетом отодвинулся со стола. Харучиё молча встал и направился в сторону кабинета на первом этаже; послышался звук запираемой на ключ двери. Мэй долго смотрела на неё, словно пыталась прожечь в дереве дыру, а после забылась и схватила кружку, делая один большой глоток. Сил не хватило даже на то, чтобы зашипеть от боли. Кажется, обожглась.       

***

      Прошедшие тридцать семь одинаковых серых дней напоминали настоящий срок, проведённый за стальными решётками. Не золотыми, как казалось раньше, а именно теми, за которыми держали настоящих преступников. Благо, что надзиратель был к ней благосклонен: не бил, не кричал, не угрожал, практически не показывался ей на глаза для собственной безопасности. Со временем Харучиё понял, что никто не будет устраивать ему истерик, не будет разбитой посуды и глупых манипуляций, потому что ему понравилась не простая глупая девчонка, которая романтизировала и драматизировала каждый чих в свою сторону, а вполне себе осознанная дама, которая раньше варилась в том же котле, что и он сам. Но ещё со временем он понял, что лучше бы Мэй кричала на него, била посуду и угрожала убить себя, если её не выпустят на улицу, чем сидела или на заднем дворе, или в своём кабинете, читая книги, и не обращала на него никакого внимания.       Ему хотелось острых ощущений, снова почувствовать тот пожар между ними, какой был до того, как они сошлись. И это желание усиливалось в несколько раз, когда он мешал наркотики с алкоголем поздним вечером. Нормальные люди назвали бы то, что между ними происходило конфликтом интересов: он хотел внести в их отношения нотку безумия, а она — спокойствия, — и мирно разошлись бы. Но они не были нормальными людьми, поэтому считали, что их отношения — это что-то само собой разумеющееся. Неправильное, но имеющее право на существование.       Для неё стало нормой, что Харучиё поздно возвращался домой, делал какие-то пометки на большом плакате, втягивая носом одну дорожку за другой и периодически прикладываясь к хорошему виски, игнорировал её присутствие, а после без сил валился на другой край огромной кровати, тем самым показывая своё якобы безразличие к ней, а в глубоком сне всё равно оказывался за её спиной и жался так, как маленький ребёнок не жмётся к родной матери — цепляясь конечностями за неё, пряча лицо то в её затылке, то в груди, то в шее. Ранним утром, когда она просыпалась, его уже не было. И так день за днём, неделя за неделей. Из его настроения было понятно одно: крысу так и не вычислили, а «Бонтеном» интересовались всё больше и больше. Практически каждая сводка вечерних новостей не обходилась без теневой преступной организации. Когда во все бары, бордели и казино пришли с проверками, которые оканчивались ничем для правоохранительных органов и органов безопасности, было принято непростое решение всем залечь на дно.       Это было лучшим решением для безопасности всей организации, и худшим для Мэй, потому что видеть на протяжении всего дня Харучиё с пустыми глазами и заплетающимся языком — настоящая пытка, которую ей приходилось волей-неволей терпеть. Ведь он был прав: она от него никуда не денется — в ближайшее время так точно.       Какучё: — «Ты совсем пропала с радаров. У тебя всё хорошо? Когда Санзу планирует тебя выпустить в свет?»       Мэй поморщилась от последнего вопроса: это звучало так, словно она была или красивой собачкой, которой можно было похвастаться, или девушкой-аксессуаром, которую обычно выводили в свет для того, чтобы показать свою власть и богатство. Кем она была для него — оставалось загадкой.       Мэй: — «Он не планирует. Буду сидеть взаперти даже после того, как интерес пройдёт».       Какучё в другой части города задумался, про какой именно интерес шла речь: к «Бонтену» или к ней. Устало провёл ладонью по затылку, взъерошивая отросшие непослушные волосы, и откинулся на спинку кресла, не зная, как её поддержать.       Мэй: — «Не спрашивай про меня у Харучиё, окей? Он в последнее время нестабилен».       Мэй: — «Не хочу, чтобы тебя это задело».       Мэй: — «И ты хотел поговорить со мной. Это связано с новым человеком?»       Какучё: — «Да, это связано с ним. Мне кажется, что мы думаем об одном и том же».       Какучё: — «Будешь предпринимать какие-нибудь действия? Ты знаешь их гораздо лучше, чем мы».       Какучё: — «Я поддержу любой твой выбор».       Мэй: — «Я вышла из игры. И прости, но если ни у кого не хватило мозгов прислушаться к здравому смыслу, то я предпочту остаться в стороне и с удовольствием посмотреть на то, как сильно им выйдет это боком».       Мэй: — «А тебе по старой дружбе дам совет: не огрызайся на них, потому что они это запомнят, а после обязательно припомнят».       Какучё: — «Я тебя услышал, Мэй».       Она отложила телефон, чувствуя, как в груди что-то натянулось до невиданных пределов, потому что он, в отличие от того, кто сидел напротив, действительно слышал и слушал её. Прислушивался и не терял при этом голову, считая, что он «прогибался» под неё. Когда-то давно она поняла, что кому-то может повезти с таким парнем, как Какучё; и в это же время поняла, что ей не оказаться на этом хорошем месте, потому что её всегда тянуло на плохих парней, имеющих катастрофические проблемы с головой.       Ей никогда не везло с противоположным полом.       Глядя на откинувшегося на спинку дивана Харучиё, на кончике носа которого осталось маленькое белое пятнышко, Мэй поняла, что дважды позволила обвести себя: первый раз произошёл тогда, когда она доверилась ему и дала своё согласие, а второй, — когда поверила Гастону, который рассказал про сделку с «Шоколадом». Разумеется, всё это не закончилось пусть и опасным, но по сравнению с кокаином или героином безобидным наркотиком — «Шоколад», который является порошком с кристаллической структурой, белых следов на носу не оставляет. А вот тот же кокаин и героин, напоминающие собой муку, — очень даже.       То натяжение в груди резко прекратилось. Что-то внутри звонко оборвалось, отчего у неё получилось глубоко вздохнуть; появилось огромное желание расплакаться от собственного бессилия. Наблюдать за тем, как близкий человек медленно скатывался в огромную пропасть, выхода из которой нет, было тяжело. Наблюдать за тем, как она и сама скатывалась туда же, а привычная жизнь рухнула за пару месяцев, было невыносимо.       — Мне плохо, — раздался его тихий голос. — Подойди ко мне.       Мэй затаила дыхание и сделала вид, что не услышала его просьбы: боялась, до ужаса, до дрожи в конечностях. Жизнь научила её тому, что лезть к человеку во время сильного опьянения, наркотического или алкогольного, опасно. Если это Харучиё — опасно вдвойне.       Он повторил свой приказ, даже не просьбу, и ей ничего не оставалось — пришлось подчиниться. Стоя рядом с ним, Мэй чувствовала, как гулко билось её сердце, как оно стучалось о рёбра с бешеным ритмом и заглушало прочие звуки. Шум перегоняемой по венам крови будто бы стоял в ушах, потому что не было слышно ничего, кроме собственного сердцебиения и шумной пульсации. Когда он схватил её за запястье и с удивительной для его состояния силой потянул на себя, чтобы она заняла место на его колене, с губ едва не слетел вскрик — не удивления, а ужаса.       — Это всё вынужденная мера, дорогая, — прошептал Харучиё ей в шею, а она только сидела и гадала, что именно он считал вынужденной мерой. — Это очередное испытание, которое мы пройдём. Только поверь мне, пожалуйста.       Руки змеями обвили её талию, а холодный нос скрылся у неё в сгибе между шеей и плечом. Мэй осторожно повернулась в сторону кофейного столика и, увидев раскрытый пакетик с белым порошком, поняла, что верить ему ни в коем случае нельзя. Когда увидела на огромном плакате имена, своё и Озэму, и знаки вопроса рядом с ними, то осознала, что это «испытание» они не пройдут.