акварельные глаза

      В душной аудитории было необычайно тихо, только голос преподавателя разносился по всему кабинету. Несмотря на отсутствие противного шума и даже еле уловимых перешептываний, голова гудела, как во время громких мероприятий, где уши резал любой звук, заставляя потирать виски от неприятной боли и мигрени.       Дазай сидел на первом ряду и витал в своих мыслях: даже лекция по его любимому предмету никак не могла заинтересовать, он не в состоянии слушать совсем. Рука держит тяжелую голову, готовую вот-вот опуститься на парту. Осаму сдерживает себя, чтобы просто не уйти посреди пары хоть куда-нибудь. Хотя бы в туалет, в прохладную комнату с ледяной плиткой и всегда открытым окном. Хочется прислонить горящий лоб к холодной стене и просидеть в мертвой тишине, пока кто-нибудь не зайдет и не нарушит покой. Тем более там есть большой удобный подоконник, находящийся в самой крайней кабинке, который пользовался спросом у многих студентов. Благо лекция закончилась быстрее, чем этого ожидал Дазай. Он устало вздохнул, потирая виски, ложась на парту головой и закрывая ее руками. — Что-то случилось? — сидящий рядом парень легко дотронулся до его плеча. Он из тех, кто всегда заботится о чужих проблемах, наверное, больше, чем о своих. Иногда это раздражало, но Дазай не имел ничего против, тем более однокурсник никогда не лез в его личную жизнь, а лишь ненавязчиво интересовался самочувствием и тем, как обстоят дела. — А? — не расслышал. Он выпрямился, вновь принимая положение, в котором просидел всю пару, кивая головой в сторону парня, чтобы тот вновь повторил сказанное. — Я говорю, что-то случилось? — уже менее уверенно переспросил юноша. Каждый раз, когда кто-то был не в духе или очень подавлен, он считал своим долгом попробовать помочь. Словно синдром спасателя, с которым парень не в силах справиться. Но каждый раз ему становилось неловко, будто он лез не в свое дело, поэтому юноша старался быть как можно деликатнее. — Да, голова немного болит, — не соврал. Обычно это самая любимая отмазка Дазая, которую он пихает в любую неудобную для него ситуацию.       Она самая распространенная и не требует каких-то объяснений, чаще всего людям достаточно услышать такой простой ответ, чтобы свести свой интерес к минимуму. Ведь головная боль такая частая причина подавленного состояния, что все тебя поймут, да и расспрашивать не станут. Что интересного в головной боли? —У меня есть таблетки, если хочешь… — Не беспокойся, — перебил Дазай, не дав договорить, и улыбнулся, как бы в знак благодарности за проявление заботы. На этом диалог и кончился — всегда беспроигрышный вариант, но только если человек не слишком дотошный.       Осаму все не мог перестать думать о сне. Его настолько впечатлило увиденное, что он все утро не мог отойти, прокручивая воспоминания в голове. Дазай до сих пор помнил его в деталях, даже чувствовал запах теплого солнечного воздуха, когда вспоминал о таком реалистичном утре, которое он провел вместе с Чуей. Ошарашенный сном, Осаму долго не мог прийти в себя, ворочаясь в постели все оставшиеся на сон часы. Он даже предпринимал попытки заснуть еще раз и продолжить увиденное им ранее, но спать больше не хотелось. Жар. Разное присниться может, но, чтобы такое, — впервые. Осознанные сны и раньше посещали его голову, отчего после пробуждения казалось, что граница между реальностью и сном размывается, но чаще всего это были слишком абсурдные ситуации, в несуществовании которых и не было сомнения.       Как-то ему снилось воровство пакета с лимонами: он пронес их мимо кассы, а здоровый охранник под два метра ростом бежал за ним по всему городу, вызывая подкрепление, будто они гонятся не за мелким воришкой, а за особо опасным преступником, которого нельзя упускать из виду. Во сне Дазай действительно бежал из последних сил, уверенный, что его надолго посадят, если поймают, и когда он проснулся, то даже усмехнулся, что искренне поверил в приснившееся, словно это происходило наяву.       Сейчас же был иной случай. Он бы отдал все, чтобы еще раз окунуться в этот сон. Осаму чувствовал себя хорошо, в безопасности, словно никакие проблемы его не касаются, он счастлив и может ни о чем не думать рядом с Чуей. Тем более Накахара как его заветная мечта делал этот сон самым приятным из возможных. Казалось, что он впервые не упустил ценного для себя человека и сможет быть с ним счастливым. Словно они были знакомы так много лет, пропустив период неловкого знакомства или выявления недостатков друг друга, когда можно поссориться из-за любой мелочи. Дазаю во сне казалось, что он знает Чую всю свою жизнь, даже гораздо больше, чем самого себя. Такая необъяснимая связь, которая грела сердце. Но ошеломление после пробуждения в середине дня докатилось до подавленности. Он чувствовал такую тоску, щемящую сердце, что хотелось весь день провести в кровати и пытаться уснуть, лишь бы вновь его увидеть. «Пожалуйста, приснись мне еще раз, Чуя.»              Жар удалось согнать еще к утру, и температура держалась 36.9, не поднимаясь выше, будто ее и не было, но слабость в теле совместно с головокружением оставалась, хоть и не сильная. Весь вечер субботы Осаму посвятил рисованию Чуи, опираясь на имевшиеся у него скетчи и на собственную память, которая, к сожалению, была слаба в деталях, которые так хотелось изобразить на рисунке. «Может найти его в соц. сетях?» — рассуждал сам с собой Осаму. Изначально ему показалось это прекрасной идеей, тем более он знает его имя и фамилию. Или можно найти парня через Юан, это не составит совершенно никакой проблемы. — «Нет, это не то», — ему показалось, что образ Чуи на фотографии будет совершенно отличаться от того, как он выглядит в жизни. И, даже не попробовав, он оставил эту идею на потом и продолжил писать его по памяти.       Дазай комкал бумагу, отбрасывая помятые листы в сторону на пол, когда его не устраивал получившийся результат. Он хмурился, шептал себе под нос различные ругательства, вздыхал, отстраняясь от работы, когда готов был закончить и не рисовать больше никогда, потому что получавшееся в его глазах было самым отвратительным из всего, что он мог сделать. Но Осаму не сдавался. Перед глазами снова и снова всплывал образ Чуи, который мотивировал его как никто другой, которого не хотелось разочаровывать своей несостоятельностью, поэтому он вновь садился за работу, начиная все с чистого листа. Когда казалось, что выходит «ничего», — не настолько хорошо, но и не так плохо, как предыдущие рисунки, — он продолжал, стараясь завершить работу с таким же настроем. Но в конце концов, что-то шло не так.       То глаза получались пустыми и совсем не вписывающимися в его светлый образ, то подводили губы, становясь чересчур широкими и пухлыми, что совсем не совпадало с реальностью, но, когда его ожидания не оправдывали волосы, он совсем пришел в упадок. Осаму работал только в графике, карандашом, не подпуская самого себя к краскам. Ему казалось, что прежде нужно довести набросок до идеала и сделать его, для начала, максимально приближенным к истине, чтобы после приступить к работе с акварелью. Для Дазая все время было недостаточно. Только когда в его глазах рисунок будет выглядеть достойным по всем поставленным в голове параметрам, он сможет спокойно выдохнуть и похвалить самого себя. Осаму скинул всё на пол, а сам лег на кровать. На сегодня хватит. Несмотря на то, что Дазай всегда хочет прыгнуть выше собственной головы, он понимает, что путем долгой, пускай не всегда хорошей работы, добиваются успеха. Такой простой факт, про который многие забывают. Чем больше Осаму будет работать, тем выше шансы, — это он уяснил еще с детства.       Дазай распластался на кровати. Он усмехнулся, глядя в потолок, задумываясь о том, что из-за Чуи он готов продолжать работать. Парень прекрасно понимал, что не пробудет в таком состоянии долго и через неопределенное время вновь почувствует себя жалким, когда не сможет встать с постели за стаканом воды, проспав целый день дома. Он знал это, но его так восхищало, что Чуя появился в его жизни именно в этот промежуток времени, возможно даже собственной персоной посодействовал возбужденному состоянию. Пускай у Осаму остается все тот же ужасный беспорядок, зато начинает потихоньку заполняться холодильник, чаще всего едой на один раз, но это лучше, чем ничего. Дазай спокойно принимает ванну, умывается каждое утро, не уговаривая и не заставляя себя сделать это через силу. Ему и думать о том, что будет через неопределенное время, не хотелось, проще было отгонять такие мысли. «Я хочу тебя нарисовать.»       Осаму сидит в мастерской. Небольшое, полупустое помещение, вокруг лишь темные серые стены из-за которых комната будто бы давит на тебя, начиная уменьшаться в размерах. На холодном бетонном, испачканном яркими красками полу валялись кисточки и сами банки с гуашью и акварелью. В помещении прохладно, здесь однозначно требовался ремонт, ведь комната была совершенно не готовой даже для роли мастерской на несколько часов. Ни звука. Дазай находится в абсолютном одиночестве, полностью изолируясь от внешнего мира, кажется, что весь дом пустует, забытый людьми, и Осаму остался последним человеком в этом обветшалом месте. Прямо перед его глазами внушающих размеров холст: он проводит кистью по нему и отходит чуть назад, чтобы разглядеть свое творение. Дазай разглядывает картину, не понимая, что сам чувствует к написанному. Его удивляет масштаб проделанной работы, все как в бреду, хотя он четко помнит, как собственными руками начинал ее рисовать. Пускай картина еще не доделана, но смешанные чувства не перестают бушевать внутри.       Чуя, кажется, выглядит похожим. Длинные медные волосы кое-где завиваются в небрежные локоны. Оголенные бледные ключицы усеяны мелкими рыжими веснушками. Даже острота челюсти кажется точь-в-точь, как в жизни. Что-то не так. Осаму подходит ближе, въедаясь в картину глазами, начиная целенаправленно искать изъяны. Его охватывает ужас, когда он замечает отсутствие прорисованных черт лица. Вместо него просто светло-бежевое пятно. Дазай потирает глаза. Как же так? Он четко помнит, как прорисовывал каждую деталь. Его внешности он уделил самое большое внимание на этой картине, его попросту не может не быть на ней. Устал. Осаму все-таки много работал за последние недели, да и сна катастрофически не хватало. Сейчас он откроет глаза и все вернется на свои места. Но, растирая их до красноты и звездочек, он понимает, что ничего не поменялось.       Дазая охватило полнейшее непонимание и волнение, он отступил влево, всматриваясь в место, где должно находиться лицо, ничего не обнаружив повернулся вправо, вглядываясь в работу уже с этого ракурса, но и тут ничего. Абсолютно такая же картина, с какой стороны не посмотри. Вместо ярких черт лица уродливое бледное пятно, которое наводило панику. Чем больше Осаму в него всматривался, чем больше он глядел, тем больше казалось, что это пятно поглощает всю картину целиком. Дазай поспешил взять себя в руки, списывая все на собственную фантазию. Он слишком долго грезил этой идеей, представлял, как нарисует Чую, в своей голове, смешивал краски, наносил их на холст. Могло и привидеться. Осаму слишком долго думал о Чуе, что не заметил, как смешал реальность с фантазией, начиная выдумывать.       Дазай уже гораздо увереннее подходит к картине, готовый продолжать свою работу. Он начинает рисовать лицо заново: помечает прямой, но слегка вздернутый на конце нос, губы, выражающие легкую улыбку, немного напряженные, выделяющиеся рыжие брови и, конечно же, темно-карие глаза с легким отблеском. Часы работы пролетают, по ощущениям, за минуту. Собственные губы растягиваются в довольной улыбке, когда он заканчивает прорисовывать все мельчайшие детали. Осаму вновь отходит назад, чтобы разглядеть картину целиком. Пропадает самодовольная ухмылка, и слетает легкий, но громкий нервный смешок. Пусто. Вновь тот же бежевый фон, который начинает не шуточно напрягать. Дазай ощутил дрожь: это какая-то чертовщина. Из руки с глухим звуком вывалилась кисть. В его глазах засверкала ужасная ненависть к этому рисунку, но он был не готов останавливаться.       Подняв упавший инструмент, парень вновь берется за дело, перед глазами темнеет, все застилает белая дымка, но он продолжает видеть только картину. Брови, глаза, нос, губы. Все есть. Осаму отворачивается на миг, чтобы проверить останется ли лицо таким же. Повернувшись обратно парня словно прошибает током. Вновь пусто. Его начинает буквально трясти от гнева. Парень в порыве ярости кидает в стену наполовину опустошенную банку с краской. Яркое пятно красного цвета быстро стекает по бетонной стене крупными каплями, попадая на пол. В нее снова летит уже пустая банка, с дребезгом отскакивающая в сторону. И следующую постигает та же участь. Кисти Осаму швыряет туда же: он готов разнести всю мастерскую в порыве гнева. Он ненавидит эту картину. Она отвратительна. Дазай пинает и так уже пострадавшие тюбики краски, в которых практически ничего и не осталось.       Он разворотил бы всю комнату, если бы тут была хоть какая-нибудь мебель, или обои, которые бы он с удовольствием содрал со стены. Парень в отчаянии садится на пол, ему до безумия противно от самого себя. Как он мог написать такую чудовищную картину? Как Осаму мог изуродовать настолько светлый для него образ? Дазай запускает руки в волосы, готовый вырвать их на себе, лишь бы прийти в себя, и вновь смотрит на картину, которая так и просит обратить на себя внимание.       Осаму начинает казаться, что он однозначно выжил из своего ума. Перед глазами все нескладно кроме картины, ее он видит хорошо, на месте бежевого пятна появляются пугающие гримасы. Одно измученное лицо сменяет другое, они будто медленно плавают, меняясь меж собой. Дазай закрывает глаза руками, он не может поверить, что его творение и есть это. Мысли терзают голову. Как Осаму мог настолько отвратительно нарисовать Чую? Как он мог подвести его? — Я сошел с ума? — достаточно громко спрашивает сам у себя. Голос раздается по всей комнате эхом, начиная звенеть в ушах. Он вновь смотрит на холст. Эта чертовщина не пугает его, он начинает истерически смеяться, думая о том, как жалко выглядели его попытки создать шедевр.

Где он?

Чуя.

Я нашел смысл существования?

Чуя.

Почему он не пришел посмотреть?

Чуя.

Что если его не существует?

Чуя.

Я, кажется, выжил из ума.

Накахара Чуя.

      Осаму не знает сколько прошло времени, казалось, в этом месте не существует такого понятия, он готов провести здесь вечность. Встретить смерть с этой проклятой картиной, не переставая думать о ней, представляя, как прекрасен Чуя и как ужасно его творение. Сзади послышались глухие, уловимые только из-за полной тишины шаги. Нежные руки ласково провели по его плечам, а позже этот кто-то полностью навалился на него, обнимая со спины. Дазай не дрогнул, словно все это время он ожидал, что его не оставят одного и все-таки придут сюда. Ждал этих теплых рук, готовый вытерпеть весь ад находясь здесь, лишь бы он пришел сюда. — Чуя? — Осаму был уверен в ответе, даже не оборачиваясь в его сторону. Рыжие волосы свисали на плечи Дазая: сомнений, что рядом Чуя не оставалось. Накахара присел прямо за ним, положив свой острый подбородок на широкое плечо, впиваясь в кожу. — Знаешь, мне кажется я одержим тобой, — совершенно не думая начал говорить парень, слова будто сами вылетали, их было необходимо сказать прямо сейчас и прямо в его присутствии. — Ты идеален и до безумия красив, я не могу передать и частичку твоей красоты на картине, — замолчал, не ожидая никакой реакции на свои слова. Ему было необходимо перевести дух. — Пожалуйста не уходи. Останься со мной, — он сжал его руки в своих ладонях. На удивление были теплые, хотя в мастерской прохладно. Осаму прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, сжимая ее еще крепче. Он готов был вечность терпеть тишину, лишь бы остаться с ним. Дотрагиваться до тела, чувствовать тепло и запах его приятного сладкого шампуня. Знать, что он прямо сейчас лег на его плечо внимательно слушая Осаму, пускай ничего и не отвечая на его серьезные и искренние слова. — Красиво, — сказал Чуя. Пускай Дазай и не видел, но почувствовал, как его голова приподнялась и кивнула в сторону картины.       Накахара начал вставать, по всей видимости собираясь уходить. Осаму потянул его за руки, стараясь усадить обратно, сильнее сжимая чужие запястья в своих руках. Он был не в силах ни повернуться, ни сказать что-то, чтобы остановить юношу. Все же все попытки были тщетны. Чуя будто начал таять в его руках, Дазай никак не мог зацепиться за него. Руки, которые Осаму так крепко держал, словно рассыпались, он переставал их ощущать с каждой секундой все больше и больше. Будильник.              На занятие Осаму шел с полностью готовой и продуманной идеей в своей голове. Тревожные мысли о том, что все может получиться некрасиво и неумело отошли на второй план после его кошмара. И несколько дней он грезил о том, как начет работать с портретом Чуи. Казалось бы, после такой отвратительной ночи желание рисовать должно уйти вовсе, тем более его попытки во сне оказались не самыми лучшими. Но несмотря на то, что он проснулся в поту и слегка ошарашенным, он его вдохновил.       Конечно было несколько проблем с реализацией такой идеи. Самая основная — нежелание смущать Чую и обращать на себя излишнее внимание. Ведь он мог бы договориться с Накахарой, как с натурщиком, возможно тот бы и согласился, но Осаму не хотел давать знать другим, кто изображен на картине. Парень пожелал оставить легкие фрагменты, чтобы Чуя не мог полностью быть уверенным, что это он, но похожие черты все-таки указывали на него.       По приблизительным подсчетам вся картина выходила на два урока с учетом того, что какие-то моменты Дазай будет подправлять дома, чтобы уже в конце второго занятия представить работу небольшой публике. В этот раз ему по истине было важно мнение людей, особенно мнение Чуи. С учительницей он договорился об одной услуге — не показывать работу сегодняшним вечером. Это было довольно распространенной практикой ведь многие рисовали масштабные работы, на которые требовалось по несколько часов. Не то чтобы все обязаны были предоставлять результат или кого-то насильно заставляли демонстрировать свое творчество, но привычно было делиться результатами. Тем более Осаму как один из самых талантливых людей в этой группе пользовался спросом и интересом среди других посетителей студии. Многие не были скупы на комплименты, даже когда работа получалась совершенно обычной и ничем не выдающейся. Чуя с интересом посмотрел на Осаму, который переговаривался с преподавательницей через весь кабинет о своей просьбе. Он развернулся в его сторону, вникая в их диалог, но, как только Дазай обратил на него свое внимание, Накахара отвел глаза в сторону и устремил их на свой лист бумаги.       Самое сложное — рисовать человека, который не знает, что его рисуют. Постоянное движение, когда хочется, чтобы натурщик не двигался. Да и сидит Чуя в профиль, что не совсем удобно, но Осаму отталкивался от того, что видел. Пускай картина будет в ¾, зато сидевший у самого окна Накахара часто поворачивался направо, к Юан, что обеспечивало обзор к большей части лица, хоть и ненадолго. Дазай давно обдумал какие черты его внешности поменяет в работе.       Самое первое, но не самое примечательное — волосы. Менять их цвет было бы совершенно неуместно, так что решено было укоротить длину: чуть выше подбородка, оставить все также в хаотичном и красиво растрепанном виде. Следующая деталь уже сильно меняет внешность любого человека — нос. Осаму предпочел, чтобы на месте прямого миниатюрного носика был нос с горбинкой, который отлично сочетался со всей внешностью Накахары, особенно с темно-карамельными глазами.       На этом он и остановился, менять слишком много не хотелось, все-таки он рисует Чую, пускай и видоизмененного. Как художнику Осаму все-таки хотелось передать полное сходство с реальным Накахарой Чуей, и желание нарисовать его именно таким, какой он есть, никуда не уходило, но игра с заменой черт лица его слишком увлекла. Догадается или нет? Возможно заинтересуется, подумав про себя, а может быть и вовсе не обратит внимание. Конечно, готовый результат получится не точь-в-точь, но главное, что Осаму будет знать: «Я рисовал именно Чую.»              Уже дома, когда у него была целая неделя, чтобы подготовиться как следует и подправить все моменты, на него накатило приятное волнение. Давно он не испытывал такого необыкновенного чувства. Вроде бы переживаешь, даже чувствуешь, как неприятно скручивает живот от тревоги и сердце начинает стучать гораздо быстрее, чем обычно, но в то же время Осаму желает закончить как можно быстрее, чтобы восхититься собственным результатам и увидеть эмоции человека, которому посвящена эта картина. Приятное тепло проходит по телу, когда он думает о завершении работы, начиная предвкушать этот момент раньше времени.        Дазай завис над деталями, проявлял максимальную аккуратность, работая с заметным усердием, зная, что второго шанса не будет. Он вновь вкусил то самое приятное чувство во время любимой для себя работы. Когда ты долго работаешь и не можешь остановиться, потому что хочешь поскорее увидеть, что получилось, когда хочется достичь идеальности, подходя к творению с душой, делая это для себя, для собственных эмоций. Такое чувство эйфории Осаму не испытывал как минимум полгода: в какой-то момент он начал перегорать к рисованию, оно становилось для него совершенно таким же примитивным занятием, которое просто нужно делать. Зачем? Для чего? Нужно ли ему это? Дазай не понимал, продолжая метаться от полнейшей любви до совершенной апатии и отвращению к этому делу, как и ко всему миру.       Для занятия оставалась еще одна важнейшая часть этой картины — работа с акварелью. В этот раз в студию он собирался гораздо тщательнее, чем обычно. Для работы с красками нужно было чуть больше, чем он носил обычно. В моменты нежелания рисовать он предпочитал обходиться лишь карандашом, но, когда вдохновение и силы брали вверх, его тянуло к краскам. Такая работа ему была больше всего по душе, особенна та, которая требовала для себя немало времени, это его окрыляло еще больше, заставляя посвящать все свое свободное время рисунку.       Чуя все также сидел на своем месте. Осаму только сейчас подумал о том, что было бы, если бы Накахара решил сегодня не появляться на занятиях. Тогда бы весь вечер нарушил свой ход, а работа была бы бесповоротно испорчена. Но Дазай вздохнул с облегчением, наблюдая за спокойно сидящим Чуей, который еще не приступил к работе, уставившись глазами в окно. Осаму тепло улыбнулся, думая, что сегодня все сложится спокойно, без резких поворотов и обстоятельств, которых он не ждал (по крайней мере в работе уж точно).       Парень начал подготовку: сходил за банкой с водой, выложил салфетки, палитру, служившую ему уже несколько лет, кисточки разного размера, закрепил лист молярным скотчем, чтобы не съезжал, достал дополнительный для проверки получившихся цветов и звезду сегодняшнего вечера — акварельные краски. Дазая всегда завораживала акварель, он считал ее самой нежной и неповторимой из красок, ему нравилось, как водяные капли перетекают по рисунку, как появляются плавные переходы, как она растекается, смешивая оттенки меж собой.       Осаму приступил к работе, стараясь как можно реже переводить взгляд с листа на Чую, но для подбора идеального оттенка требовалась точность. Ему хотелось написать его волосы именно такими, какими ему удавалось видеть прямо сейчас. Хочется передать все веснушки на теле, подобрав для них собственный, неповторимый никем цвет. Теплые оттенки — снаружи Чуя походил на осень, он был олицетворением всех ярких желтых и красных листьев, опадавших на мокрый асфальт. Он был янтарным солнцем, которое покрывало все вокруг своими яркими рыжевато-золотистыми негреющими лучами. Холодным дождем, который заставляет всех промокнуть до нитки, но в тоже время всеобщая любовь не обходит его стороной, когда в не самую приятную погоду, оставшись дома, ты слышишь, как он стучит по крышам домов, тихо шумя и убаюкивая. Накахара Чуя, казалось, должен пахнуть запеченной тыквой и пряными яблоками, горячим глинтвейном с ноткой корицы.       В тоже время именно он, все тот же человек, был чертовски похож на весну. Запах сладких медовых вот-вот распустившихся цветов. Весенний гром, из-за которого на душе становится немного спокойнее. Теплый длинный день, который не хочет заканчиваться, продолжая греть своими золотыми лучами землю.       Внутри Осаму все расцвело за этот месяц, силы, которых так долго не было опять появились, желание жить хотя бы ради чего-то вновь вернулось и мотивировало. Он старался из-за всех сил, чтобы вернуться в привычную жизнь и пытался перепрыгнуть эту планку. Дазай даже ловил себя на мысли, что хочет стать хоть кем-то, выбиться в люди и зажить достойной жизнью, чтобы им могли по-настоящему восхищаться. Глядя на Чую ему хотелось продолжать тянуть самого себя из этого болота. Он правда его вдохновлял, как никто иной, сложно было сказать, когда все это прекратится, но он искренне хотел верить, что это навсегда.       Осаму закончил незадолго до конца занятия, даже раньше, чем ожидал. Как только работа была готова он отложил ее в сторону, чтобы вовсе не смотреть на результат. Дазаю показалось, что он слишком долго был занят этой картиной и его глаза не могут по достоинству оценить рисунок. Перед глазами до сих пор стояли оттенки акварельных красок, которые он намешал. Самым точным попаданием, которым он гордился уже сейчас, были рыжевато-медные волосы, оттенок ему казался невероятно точным, прямо как в жизни. И конечно же глаза. Он не мог быть уверен в том, что изобразил их достаточно точно, ведь, кроме редких непродолжительных взглядов, ему было не суждено вглядеться в них. Дазай рисовал их исключительно по своей памяти, бывало, что в редкие минуты, когда он не застывал на месте от этого взгляда и всматривался именно в них. Акварельные глаза были прекрасны! Янтарно-кофейная радужка и практически незаметные узкие зрачки, которые, казалось, вот-вот исчезнут, длинные рыжевато-коричневые ресницы. И, несмотря на всю серьезность взгляда, даже некую недружелюбность, когда он улыбался, глаза начинали красиво блестеть, вызывая у смотрящего в них симпатию и доверие. Осаму не терпелось представить рисунок, даже самому хотелось взглянуть на него, но чем дольше будет перерыв, тем объективнее будет его собственное мнение.       Преподавательница объявила скорое окончание занятия и все, доделывая последние штрихи, начали собираться в круг для демонстрации своих работ. Дазай чаще всего выступал последним, потому что подходил позже всех, в этот раз ничего не изменилось. Он представил свою работу, внимательно следя за реакцией окружающих. Все одобрительно зашептались, бросая похвальные слова в его адрес. У Чуи слегка округлились глаза, казалось, что так он реагирует на картину впервые за все его присутствие в этой студии. Осаму даже подумал, что он чем-то недоволен и крайне удивлен. «Быть может он обо всем догадался?» — проскочила неприятная мысль в голове. Очень не хотелось, чтобы отношение Чуи к нему переменилось. Вместо обычного, ничего не значащего взгляда, а, если повезет, даже слегка заинтересованного в его творчестве, встречать взгляд полного отвращения и брезгливости стало бы невыносимым. Но вопреки всем тревожным мыслям Дазая, его глаза одобрительно заблестели и губы расплылись в красивой улыбке. «Кажется ему нравится», — оценил Осаму. Он и сам не находил отрицательных сторон своей работы, все казалось гармоничным и складным, но ему было важно не столь это, как реакция Чуи, поэтому он продолжил наблюдение. Накахара что-то зашептал на ухо девушке, продолжая улыбаться. Он сделал шаг поближе, разглядывая какой-то отдельный момент на картине, скорее всего смотрел на волосы и сам машинально дотронулся до своих, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Если бы не нос, то он очень похож на тебя! — довольно громко сказала Юан.        Она верно подметила, и Осаму еле сдержался от звонкого смеха, когда Чуя начал тихим голосом сквозь зубы шептать ей обратное, словно переживая, что они доставят неудобства автору картины своими нелепыми шутками. Дазая же умилила внимательность Юан, возможно, Чуя совершенно невнимателен к окружающим и Осаму зря волновался об этом. — Да брось, — слегка пихнул ее локтем в бок и даже немного засмущался от того, что диалог оказался громче, чем он ожидал. — И правда чем-то похожи, — зачем-то сказал Дазай, но подумал об этом он уже поздно.        Такая нелепая отмазка звучала бы неубедительно, если бы он пытался перед кем-то оправдаться, но окружающим ровным счетом было все равно, кто на ней изображен, лишь бы было красиво. Покрасневший Чуя после слов Дазая вновь взглянул на картину и замер, хмыкнув и положительно покачав головой. Неужели он начал замечать схожесть с собой? «Зачем я это сказал?» — разочарованно подумал парень, но тут же, словно услышав чужие мысли Чуя внимательно посмотрел прямо на него. Его глаза уставились в глаза Дазая. Осаму хоть и застыл на месте, но тут же себя одернул, всматриваясь в его карие в ответ. «Как хорошо, что я нарисовал их акварелью», — думал Осаму, продолжая всматриваться в глаза.       Ему казалось, что это не он хорошо запомнил их и смог передать на картине, а его взгляд снизошел до него из самых прекрасных мечтаний и фантазий. Чуя стоял молча, что-то обдумывая, было видно, что он намерен говорить, но не знал, как лучше выразиться. Но тут же под долгим взглядом Дазая, Чуя негромко, обращаясь прямо к Осаму сказал: — Красиво, — он не переставал смотреть ему в глаза, улыбаясь, Чуя впервые вслух выразился о чьей-то работе: обычно он всегда одобрительно глядел и поддерживал аплодисментами.       Казалось, что он мог бы сказать и больше, но парень своей упорной игрой в гляделки сбил весь настрой. Дежавю. Дазай опешил, но даже не из-за того, что вспомнил недавний сон, который пробил его до мурашек. Он не ожидал, что слова Чуи будут обращены напрямую к нему. Внутри все резко сжалось, но тут же расцвело с новой силой. Ему показалось, что на него накатила целая теплая волна эмоций, которые он совершенно не понимал, а тем более не знал, что они означают, но, не теряя из вида лица, парень тут же благодарственно кивнул и улыбнулся в ответ. Это был крайне неожиданный ход, казалось, что получить награду лучше за проделанную работу просто невозможно.       Осаму был чертовски окрылен. Покрытое коркой льда сердце треснуло, закровоточило, и это оказалось еще болезненнее, когда место этого кровавого месива пронзили рвущиеся изнутри цветы, распускаясь пышными бутонами. Колючий и ядовитый, но такой прекрасный плющ обвил все его сердце, сжимая во всю силу. Дышать было все сложнее.       Для всех людей перемены критичны, кто-то им рад, зная, что это принесет пользу, кто-то относится к переменам с ненавистью, зная, что это предвестники беды. Кто-то же, как Осаму, не знает, что к ним испытывать, и мучается одновременной болью и самым теплым растекающимся чувством внутри. Из-под ног земля уходила, когда он думал, что все это произошло с ним в реальности. Дазай даже ущипнул себя, думая, что все это нереально, слишком затянулось. Лучшей наградой для него были бы даже блестящие карие глаза, которые одобрительным взглядом смотрели на его работу, но столь прекрасное вознаграждение он мог себе представить только во сне. Осаму и сам не заметил, как вышел из кабинета с улыбкой на лице, продолжая думать о своем.       Теплый вечер. На улице уже потемнело, но температура совершенно не поменялась. Легкий ветер обдувал кожу, слегка путал волосы, но оставался приятным, совершенно не жгучим. Казалось, что погода, услышав внутреннее ликование Осаму, решила устроить вечер приятных сюрпризов и не мучать его жутким холодом, наоборот, сделать минуты ходьбы до дома, которые однозначно будут заняты мыслями именно о Чуе, еще приятнее. И он готов был потратить весь вечер на прогулку, потому что не знал, куда деть себя вместе со своими чувствами. Хотелось все и ничего одновременно, застрелиться и бегать по набережной, признаваясь в любви к жизни. Дазай застыл около выхода, чтобы перевести дух, сложно держать себя в руках, когда такая гамма эмоций навалилась вся и сразу.       Следом за ним шел Накахара, но он остался за дверью и совсем не спешил выходить. Осаму косо на него поглядел, думая, чем может быть вызвано его поведение. Парень будто уставился в одну точку и что-то высматривал, раздумывая выходить ему или задержаться и переждать. Но через минуту, словно взяв себя в руки он вышел на улицу, двигаясь прямо в том направлении, в которое все это время были уставлены его глаза.       Чуя остановился на пол пути и вновь застыл на месте. В его сторону направлялся парень. Высокий, относительно худощавого телосложения, шатен с прямыми волосами не ниже подбородка и острыми чертами лица. Выделенная челюсть, на которой появилась легкая, еле заметная небритость, прищуренные небольшие темные глаза, широкие плечи, на шее висели массивные цепочки. Выглядел он хорошо, симпатичной наружности, да и лицом красивый парень, наверное, его ровесник. Дазай даже поймал себя на мысли, что они чем-то внешне похожи, прямо говоря, одного типажа, но явно не во вкусе в одежде.       Если Осаму выбирал официальный стиль, предпочитая носить рубашки, пальто, да брюки, то незнакомый парень был его противоположностью. Свободные черные штаны, которые скорее можно отнести к спортивным, большая белая футболка с рисунком, который Дазай не смог разобрать, и большая объемная куртка.       Он подошел к Чуе, начиная разговор. С места, где стоял Осаму можно было спокойно за ними наблюдать, чтобы ни одна деталь бы не проскочила мимо него, но ничего не было слышно. Парень поцеловал Накахару в щеку, прижимая ближе к себе. Чуя не проявлял никакой инициативы, но и не отталкивал юношу. Он хмуро смотрел на него, слушая все, что ему говорят. Парень приветливо улыбался, будто стараясь покорить Чую и перевести его настроение в более дружелюбный настрой. «На занятии он был заметно веселее», — подумал Осаму. В голове крутилось много предположений, почему улыбка Накахары сменилась на немилость, но он не отвлекался, продолжая наблюдать за парой.       Тут же незнакомый парень взял его руку в свою, нежно прижимая к себе, выражение его лица изменилось больше на влюбленное, с таким обычно признаются в своих чувствах и кокетничают с потенциальными партнерами. Он улыбался, глядя на него, продолжая поддерживать телесный контакт. Не оставалось сомнений, что их связывает что-то романтическое. Возможно, пара была в ссоре, вот Накахара и не настроен на общение, но Чуя, который продолжал вести себя холодно, кажется, растаял. Он посмотрел на него теплым взглядом, улыбаясь в ответ и позволил себя обнять, прижимаясь щекой к чужому плечу. Кивая на очередную реплику своего собеседника уже с улыбкой, они ушли вместе.       Осаму не сразу смог оценить ситуацию. Чуя хорош собой и нет ничего удивительно в том, что он с кем-то состоит в отношениях, но это все равно было слишком неожиданно для Дазая. Казалось, что ему лучше было бы не узнавать об этом, он понимал, что между ними ничего не будет, да и сам не хотел знакомиться. Но его влюбленный затуманенный разум, казалось, приуныл, когда увидел, как Чую целует кто-то еще. Внутри словно что-то запротестовало, ломалось, заставляя чувствовать себя некомфортно. «Я все равно не собираюсь с ним знакомиться», — хмыкнул Дазай, но уже менее веселым тоном, отгоняя от себя мысль о том, что для него это важно. Он продолжил себя убеждать, что Чуя его муза, за которой ему просто приятно наблюдать.