акварельные глаза

а я все также не упаду

в глубине своего подсознания.

но найди лишь меня.

узнай по окраске тяжёлого дня.

притронься, спаси, и скорей разбуди.

      Смотреть на счастье других — дурное занятие. До них нет никакого дела, когда это обычные люди, которых мы встречаем на улицах и через пару минут стираем из памяти. Иногда мы можем их проклинать, находясь не в лучшем расположении духа, ведь они так счастливы и рады друг другу, в отличии от нас самих. Может, и среди нас найдутся люди, которые с улыбкой посмотрят на чужое счастье и порадуются за них, но таких крайне мало.       Куда болезненнее смотреть на человека, который счастлив с другим, но никак не с тобой. Его могут любить, каждый день любоваться моментами, о которых ты мечтаешь только во сне, им могут восхищаться не только в фантазиях, но еще и наяву. Вести разговоры и видеть, как он хмурит брови, когда задумывается о чем-то, или безудержно смеется над глупой шуткой. За ним можно наблюдать, находясь на другой стороне постели, как он мирно спит и шумно вздыхает во сне, как потягивается и сжимает подушку, а, просыпаясь, зевая, сонно трет глаза, не успевая прийти в себя.       Чую могут видеть любым, — даже банальные мелочи не будут бросаться в глаза — но все равно его парень может не только видеть Накахару, но и чувствовать его эмоции, говорить с ним, представлять, что творится в его голове, основываясь на настоящей личности Чуи. Особенно раздражало, что после занятия незнакомец вновь пришел за Накахарой. Он вел себя более уверенно, зная, что ему не откажут и ответят взаимностью, да и Чуя выглядел беззаботным и улыбался, находясь рядом с ним. Он тянется к нему, и Осаму соврал бы, если бы не сказал, что от Чуи веет теплом и заботой, когда он находится рядом.       Сколько они вместе? Это отношения, которые начались вновь, или они не расставались? Что он чувствует? Это любовь или просто влюбленность и мимолетная увлеченность? Дазаю так хотелось влезть в его голову, чтобы понять, что значат все эти жесты, слова и улыбки. Парень неплохо понимал эмоции других людей: когда кому-то неприятно, но он старается это скрыть; кто-то хранит свой секрет и меняется в лице всякий раз, когда его о чём-то спрашивают. Но, когда дело касалось настолько сложных чувств, взгляд со стороны не мог ничем помочь.       Любовь бывает разной. Бывает и вовсе не любовью, а так, лишь выдает себя за нее. За ней может скрываться небольшая симпатия, которой хватит на несколько месяцев, но не более. Привязанность, которая не позволяет отпустить человека, а только заставляет вновь и вновь воскрешать, казалось бы, разрушенные чувства. Одержимость, она позволяет зациклиться только на одном человеке и не представлять своей жизни без него. Продолжать можно бесконечно, ведь все называют это одним словом — любовь. «Почему он все время его встречает?» — недовольно думает Осаму. Он видел его второй раз в жизни, но казалось, что этот парень мозолит ему глаза каждый день, не переставая появляться в поле зрения. И ведь так было не всегда: буквально пару недель назад за Чуей не увязывался высокий симпатичный юноша, который так и хотел проводить его до дома. Накахара уходил в одиночестве, обнимая на прощание Юан, и удалялся в противоположном направлении от дома Осаму.       Чуя не позволял много, лишь приобнять и взять за руку, от остального он отворачивался и отстранялся, не желая проявлять симпатию на публике. Оно понятно, все посторонние взгляды как будто сверлят каждое твое действие, адресованное партнеру, которое хотелось предназначить только ему, остаться наедине и только так проявить всю нежность и симпатию. Кажется, ему было хорошо, а Дазаю еще хуже. Видеть его улыбку и светящиеся глаза — одно удовольствие, но лучше бы он не встречался с этим ошивающимся рядом парнем, он совсем не вписывается в мечтания Осаму, да и, прямо говоря, неприятен он ему. Да и дело тут не в том, какой он человек, может быть, даже очень приятный и благородный, интересный собеседник и хороший любовник, но, когда Осаму глядел на него, положительные впечатления вовсе не складывались. Совсем. «Не мое это дело.» — рассуждал Дазай. Он все время отгонял от себя эти мысли, тем более когда еще раз увидел их вместе. Доказывал самому себе, что ему абсолютно неважно, с кем Чуя находится в романтических связях, но когда понимал, что разговаривает сам с собой, пытаясь внушить это «неважно» самому себе, то вовсе обрывал рассуждения, пытаясь заняться хоть каким-то делом, которое могло бы его отвлечь. «Он ведь не перестанет меня восхищать, верно?» — спрашивал у себя уже с какой-то надеждой, потому что терять такую музу и источник вдохновения не только для творчества, но и собственной души казалось ужаснейшим исходом. Чуя не просто вдохновлял: он окрылял и лечил, облегчал его ношу, отчего жизнь начинала казаться не такой однообразной и удушающей. Должно быть, он заставляет его верить во что-то еще, в какой-то положительный конец, который мог только пообещать, но никак не гарантировать. И Осаму верил. Нет, это не влюбленность. Он просто слишком восхищен Чуей. Хоть Дазай и впустил его в свою душу, Накахара не сможет повлиять на него. Нисколько.        Его тонкие черты лица, бледность кожи и контрастирующие с этим яркие рыжие волосы лишают дара речи. Карие глаза, которые определенно завораживают, заставляют ловить секунды, лишь бы вновь в них всмотреться, действительно волнуют и вдохновляют. Но не изменят. Подтолкнут, но не сделают. Вдохновят, но не заставят жить. «Я еще не сошел с ума. Он мне интересен, но не более. Чуя прекрасен, но я не хочу появляться в его жизни.» — рассуждал Осаму сам с собой с некой долей скорби, глядя на свою улыбающуюся музу.       Эти недели выдались скверными, до отвращения вялыми. Он плохо спит, недосып дает о себе знать, глаза смыкаются, а желание провалиться в сон ощущается острее. Но уснуть обычным здоровым сном у него не выходит. Солнце за окном начинает вставать раньше, пропуская свет через щели между плотными темными занавесками. Словно вся жизнь начинается в 5 утра, заставляя с первыми лучами засыпать еще тревожнее, чем ночью.       Перемена температуры тоже дает о себе знать. Духота сменяет холод, отчего форточка открыта целыми днями, но батареи все равно не перестают топить. Он ворочается: на правом боку совсем не уснуть, на левом поспокойнее, но ни в одном глазу. На спине же спать совсем невыносимо. Он сминает омерзительно теплую подушку, переворачивает ее, чтобы покомфортнее устроиться. Не может уснуть под пледом, но и без него совсем холодно, и после тщетных попыток открывает глаза, глядя в темный, освещенный лишь еле заметным светом фонаря с улицы потолок. Это невыносимо. Если бы он мог, то вычеркнул бы из своей жизни сон, лишь бы не мучиться.        В часы, когда ему все-таки удавалось заснуть, изредка просыпаясь от беспокойных судорог собственного тела и в моменты, когда дышать становилось тяжелее, чувствуя себя так, словно задыхаешься, получалось только хуже. Разбитое состояние, желание лишь уснуть и ничего не делать, но глаза пухнут от всех безуспешных попыток. Осаму отдал бы все, лишь бы просто поспать. Хотя бы пару часов без скулежа в подушку от безысходности.       И все же он нашел то, чем заменить сон. Приближался май, а это значит, что время для сдачи работ все меньше, а число желающих, которые только сейчас спохватились, растет. Дазай только радовался. Пускай работы больше, да и каждая минута занята ей, но деньги куда важнее. Он всегда рад заработать, хоть и отдает последние силы, но сумма, которую он получал, казалась куда более значимой, чем поддержание собственного здоровья. «Сейчас нужно думать о деньгах.» — внутренний баланс вновь стремился к нулю. За последние недели даже Чуя не поспособствовал его состоянию, быть может, вообще неосознанно усугубил. Все-таки что-то после того дня треснуло, но, как ни странно, он продолжал держаться из последних сил. Встречи стали тяжелыми, какими-то дискомфортными, словно он находится не в своей тарелке, будто это какое-то предательство со стороны Чуи. Идеал начинает раскалываться и не соответствовать, от чего становится не по себе. Вдруг в один миг он и вовсе исчезнет? Может, от него попросту ничего не останется.              Вся его красота разрушится, но дело даже не во внешней привлекательности. Те же рыжие волосы, карие глаза, правильные черты лица, но совсем пустые. Словно за ними не стоит никаких ассоциаций, чувств и эмоций, которые для Осаму были так важны, или совершенно незначимых моментов для Чуи, про которые он наверняка и не помнит, но таких трогательных и полюбившихся Дазаю. Спокойный сон и вовсе пропал из жизни, а с ними и сны с Чуей, которые так вдохновляли его — после них Осаму просыпался с трезвыми мыслями, не такими обреченными. Ему показалось, что он перестал гнить, и что-то, что он до сих пор в себе ценит, то, что делает его живым человеком, потихоньку разрасталось, подчищая всю ту плесень и мусор внутри. «Он вдохновение и не более. Просто я слишком привык к этому чувству.» — Осаму ощущал, как сердце неприятно сжимается, когда он думает о скорой разлуке с образом Накахары Чуи. Внушает себе, что все в порядке или же, напротив, приводит не подкрепленные ничем доказательства того, что он сможет дальше жить точно так же, как и до встречи с ним. Вот и все.       Осаму тащится домой. Занятия в университете мучительные и жуткие. Он потирает зудящие высохшие глаза. Сейчас ему ничего не надо, да ничего и не хочется. Просто дойти до дома и не промокнуть, ведь темнота поглощает улицу быстрее, предвещая сильный ливень. Темные серые тучи сгущаются на ранее светлом небе: они вот-вот готовы подать сигнал дождю, который только этого и ждет. Дазай еле передвигает ноги, желая поскорее прилечь и заварить себе чашку крепкого кофе.       Мысли по дороге были не самыми приятными. У него совсем нет сил, казалось, запас, который был все это время, постепенно подходил к нулю, он чувствовал себя роботом, у которого заканчивается заряд энергии, а станции подзарядки поблизости нет. Этот робот идет по своим делам, выполняя привычные ему задания, которые делает всю свою жизнь. Он знает, что ему никто не поможет, что заряд кончится с минуты на минуты, но продолжает идти, принимая свою участь.       Осаму подумал даже не ходить завтра на занятия в художественную студию. Времени и ресурсов на хобби не хватало, да и видеть в очередной раз мешающегося и раздражающего парня Чуи не хотелось. Тем более преподавательница что-то говорила об объединенном занятии. Такая практика проводилась не чаще двух раз за год, когда в одной студии собирались занимающиеся из разных филиалов. Такое проводилось именно в их здании, ведь оно самое большое по размерам, занимались там тем же самым, чем и обычно, но при этом знакомились между собой и проводили чуть больше времени за просмотром работ друг друга. Это являлось определенной фишкой для сплочения людей с общими интересами. Дазай подумал, что скопление народа ему сейчас совсем ни к чему и лучше туда вовсе не заявляться, раз все события резко обернулись против него. «Возможно, мне вообще не следует туда ходить.» — думает он, поворачивая ключ в замке входной двери в квартиру.       На улице жарко, но не настолько, чтобы запереться дома с вентилятором или кондиционером. Да и не настолько, чтобы ходить с мокрым лицом и телом под опаляющими лучами солнца, но оно припекает, и Осаму мысленно жалеет, что не взял солнцезащитные очки; в то же время он одет совсем не по погоде. Дазай выглядит одинаково что в пятнадцать градусов, что в двадцать пять. Брюки, да рубашка, разве что с завернутыми рукавами, пока остальные достают свои шорты и юбки с футболками и майками, страдая от жары, если на них слишком много ткани.       Дазаю же совсем не жарко, только солнце в глаза светит, но такое даже зимой бывает и к температуре в целом, не имеет никакого отношения. Легкий ветерок спасал ситуацию, да и Осаму встал в тень, под деревом, когда понял, что обговоренное ранее время для встречи переносится на неопределенный срок, а его собеседник наглым образом задерживается и не отвечает на сообщения.

Осаму 14:09.

Ты идешь?

Осаму 14:09.

Я сижу на самой первой лавке

Осаму 14:12.

У тебя все в порядке?

Осаму 14:17.

Ты там спишь что ли?

Осаму 14:17.

Вместо цветов мне следовало дарить тебе громкий будильник))

      Быть может, он бы давно ушел, если бы ждал кого-нибудь другого, кто никак не хотел отвечать на его звонки и сообщения. Дазай бы даже счел это невежливым поведением в собственный адрес, но были слишком весомые аргументы сидеть в этом парке уже полчаса без ответа.       Первая, но совершенно не оправдывающая причина, — он нравится Осаму, даже слишком, так что ради приятного оставшегося дня с ним, можно и подождать сорок минут или даже сто сорок… Вторая — этот парень и правда очень пунктуален, но из-за тяжелого рабочего месяца, который тот провел в жутком стрессе, он совсем перестал слышать будильники, проводя большую часть времени дня во сне, игнорируя все звуки вокруг. Третья и заключительная — он придет. Увидит пропущенные звонки и отложенные будильники, но все-таки придет. Не тратя время на сборы, выбежит сонным и недовольным, собравшимся впопыхах, но прибежит.       Осаму успел о чем-то задуматься, пока находился в томительном ожидании. Он уже встретил несколько пар, которые успели уйти на собственные свидания, но своего он никак не мог дождаться. Дазай уселся на старую потрескавшуюся скамейку под большим широким деревом, оно защищало от слишком ярких солнечных лучей, которые так и норовили заглянуть в глаза и ослепить, после таких переглядываний с солнцем кружилась голова, а всё вокруг на несколько секунд темнело, отчего сложно было устоять ровно на ногах.       Периодически Осаму вставал, делал пару шагов прямо и возвращался обратно, поглядывая в разные стороны: не пришел ли его долгожданный человек. И в этот момент он действительно встал не зря, не увидев Чую, вновь пошел к скамейке, чтобы присесть, но до плеча легко докоснулась чужая рука. Дазай развернулся и тут же увидел запыхавшегося Чую. Волосы не собраны, как обычно, а, не уложенные и потрепанные ветром, заправлены за уши. Черная шляпа скрывает все несовершенства прически, белая легкая рубашка немного сбилась около воротника, но все еще была безупречно выглажена, как и черные удлиненные шорты на ногах.       Осаму знал, как Чуя не любит быстро собираться, для него важна любая мелочь, и он абсолютно ненавидит спешить, но как красив был Накахара! Даже так, все эти мелочи не бросились бы в глаза Дазаю, если бы он видел его впервые. Все эти неаккуратности совсем не портили, наоборот, увидеть Чую таким удавалось чертовски редко, если только утром после пробуждения в одной кровати. — Извини, — сбивчиво говорит Накахара и немного хрипит. Лицо было слегка красным, а дыхание все еще не восстановилось, поэтому он делал глубокие вдохи и выдохи, чтобы хоть как-то вернуться в норму. — Там просто… — начал Чуя, уже готовясь что-нибудь соврать. Говорить о том, как он вновь проспал было не просто неловко, так еще и очевидно, но Дазай недоверчиво взглянул на него и стоило уголкам его губ чуть приподняться вверх, как Чуя понял, что ему нет смысла выкручиваться. — Ладно, я опять не услышал будильник, — признался парень, недовольно отводя глаза в сторону под усмехающимся взглядом Осаму.       Чую и самого это раздражало, но он никак не мог прийти в себя после сложного рабочего периода, в который он спал дай бог по два-три часа в лучшем случае, выживая на употреблении кофеиносодержащих напитков. Как выбираться из такой ямы, ему никто посоветовать не мог, но проблемы со сном и постоянная усталость заставляли спать максимальное для него количество часов, благо сейчас он был свободен от работы и любой другой деятельности. — Жил бы со мной и так проблемы бы не было, — усмехнулся Осаму, за что получил кулаком в плечо. Чуя представляет, что значит жить с Дазаем в одной квартире, в его голове это самая дурная и невыносимая идея, они не перенесут друг друга больше нескольких дней.       Парни, не задерживаясь в парке, пошли в место, которое Осаму назвал самым скрытным и прохладным, эту полянку он нашел, когда в очередной раз задумался во время пешей прогулки и забрел куда глаза глядят. Дазай любил ходить новыми маршрутами. Обычно это происходило не целенаправленно, он просто забывался и шел не глядя, оказываясь в богом забытых местах. Не всегда это были удачные локации, но в тот раз ему повезло и Дазай влюбился в эту полянку с первого взгляда, желая привести именно Чую и именно сюда.       Осаму не обманул, место действительно было чудесным. Зеленая свежая нетронутая трава, на которой так удобно разместить плед. Большой дуб с увесистыми темно-зелеными ветками и со светло-коричневой корой спасал от солнца, огораживая приличное количество места для отдыха в теньке. Этому способствовали и другие, менее громадные, но при этом вносящие вклад в прохладу деревья. Поляна находилась фактически в тупике, пройти дальше было невозможно — заросли колючих кустов и леса, которые неизвестно куда вели, так что посетителей у этого места совсем не было, разве что такие же случайно забредшие сюда люди, но таких Осаму здесь не видел.       Они заранее договорились о пикнике и о том, кто что принесет на него. Чуя взял с собой еду, разложив ее по контейнерам, и бумажную посуду. Дазай принес свой старый, но гигантский и пушистый плед, а также бутылку белого сухого вина и штопор. По контейнерам были разложены персики, яблоки, апельсины, в другом находился клубничный торт. Осаму восхитила такая аккуратность и подготовка к небольшому пикнику на природе, словно все было продумано Чуей до мелочей. Даже его опоздание казалось таким свойственным для этого дня, что без него он казался бы не таким полноценным. — Ты сам готовил? — удивленно спросил Дазай, заглядывая в контейнер с тортом. Он выглядел совершенно не по магазинному, далеко не идеальный, но из-за неровных мазков крема и немного криво выложенной клубники казался куда аппетитнее, чем покупные десерты. — Просто попробовал, не факт, что вкусно, — он не сознается, что искал рецепт, чтобы как-то разнообразить их стол, и даже пару раз переделывал крем, добиваясь консистенции как в видео, по которому парень готовил, но он лишь фыркнул на слова Осаму, мол, совсем неважно, что получилось в итоге.       Дазай разлил вино по бокалам и, удостоверившись, что он взял неплохое, на вкус Чуи, вино, улыбнулся. Они сидели в тишине, будто каждый думал о своем. Осаму потребовалось немного времени, чтобы развиснуть и уставиться на Накахару. Парень смотрел в сторону леса, но взгляд был слишком несосредоточенным, наверняка он задумался о чем-то тревожащем. Напряженное лицо, поджатые губы и слегка нахмуренные брови — он даже немного помял стаканчик пальцами, видимо, не самые приятные мысли крутились в его голове, отчего Осаму поспешил поинтересоваться тем, что так тревожит его. — Что-то случилось? — он лег на живот и подполз на локтях к Чуе поближе. Накахара даже вздрогнул, выходя из своих мыслей, возвращаясь вновь в реальный мир к Дазаю, когда тот положил свою голову к нему на колени, заставляя посмотреть на себя и, наконец, развиснуть. — Скажи, они могут одобрить мой роман? — на удивление Чуя звучит неуверенно. Он всегда создавал впечатление уверенного в себе и своем деле парня, казалось, когда он обращался в издательство, то знал, что его работы рассмотрят и с руками и ногами оторвут, лишь бы поработать с таким материалом. — Ну… — протянул Осаму. Он посмотрел в глаза Чуи, продолжая выражать свою мысль эмоциями. Дазай неловко растянул губы в улыбке и пожал плечами, давая понять, как он относится к подобным издательствам и работам, которые выходили под их крылом. — Только не говори, мол, они ничего не понимают, — закатил глаза Чуя. Осаму был прав, но у Накахары не было другого выбора, отчего любой вариант казался хорошим, и планка с каждым разом падала, заставляя отправлять свои работы даже в сомнительные издательства. — Они действительно ничего не понимают. Мне кажется, что издательство ты выбрал крайне неудачное, — Чуя смерил его презрительным взглядом и вновь посмотрел в сторону леса, чтобы не испепелять Дазая глазами. — Ну, посуди сам. Им нужно не качество, а известность автора… — остановился, думая, что сейчас известность далеко не показатель мастерства и отменного качества работы, но и на такое есть свои читатели. — И даже абсурдность. — А ты читал? — усмехнулся Чуя. Осаму был чертовски прав, но сказать, что он так действовал не от большого выбора, не мог, оставалось еще несколько вариантов, но этот казался наиболее успешным. — Было дело…такого бреда я еще не переваривал, — они засмеялись, ведь каждый из них был знаком с до ужаса нелепыми и смешными эротическими романами, которые выпускало это издательство, где половые органы назывались любым совершенно абсурдным словом, кроме предназначенных для них и, прямо говоря, с дешевыми драмами, которые были в книгах про романтическую связь главных героев, где нездоровые отношения возводились в норму, главная героиня была обычной, ничем не примечательной девушкой, а главный герой — обязательно мафиози или первый хулиган школы. — Может тебе тоже начать писать? — Осаму уже приготовился описывать главных персонажей и даже цитировать их будущие реплики, но Чуя ущипнул его несколько раз за бок. От неожиданности Дазай даже подскочил и начал нападать в ответ, но в отместку более коварным способом, он начал его щекотать. Накахара дернулся, держа в руках стакан с еще не допитым вином, но Осаму это не остановило, и он продолжил проходить пальцами по его ребрам. — Ай! Ну, я же разолью, — еле-еле выдал Чуя, находясь в приступе смеха. — Ну, Дазай! — он поднял руку с напитком вверх, стараясь не опрокинуть его на себя, а другой отбиваться от быстрых движений Осаму, у которого было преимущество в две руки, а также удобная поза, в которой можно атаковать противника и остаться в выигрыше. — Ну, все! — продолжал смеяться, в уголках глаз начинали собираться слезы, а лицо раскраснелось, особенно в области щек. Накахара вновь хотел сказать, уже планируя пригрозить убийством, но Осаму убрал руки, поднимая их вверх, мол, он больше не опасен и нападений не планируется. — За хорошее издательство! — Дазай достал свой стаканчик и поднял его вверх, произнося тост, Чуя последовал его примеру, чокаясь. Он уже не выглядел таким задумчивым и измучено-печальным, а, значит, его сомнения и тревоги отошли на второй план хотя бы на время, отчего Осаму довольно улыбнулся, глядя на утирающего от смеха слезы Чую, пытающегося восстановить дыхание и прийти в себя.       Дазай подвинулся ближе к парню, а потом и вовсе сел позади, облокачиваясь на широкое дерево. Кора слегка впивалась в лопатки, но это было не столь болезненно, а даже удобно, когда он потянул Чую на себя, заставляя навалиться на свою грудь. Осаму устроил свою щеку на его плече, руками обнимая его за талию.       Накахара, и так слегка опьяневший, не стал сопротивляться и размяк еще больше, когда Дазай начал проводить пальцами по его волосам, аккуратно перебирая и прокручивая их между пальцами. Он всегда был очень нежен с его локонами, словно переживая, что сделает больно или слишком сильно потянет из-за чего парню будет неприятно, поэтому касания были очень легкими и заставляли покрываться кожу мурашками и лежать смирно, чтобы такие нежные действия не заканчивались.       Осаму аккуратно коснулся своими губами его губ, как бы стараясь не спугнуть, оставляя сначала невесомый поцелуй, проверяя можно ли еще и можно ли больше. И, встречая немое согласие и инициативу, он углубляет его, слегка покусывая губы, зная, что ему так больше нравится. И Чуе действительно нравится, он начинает тяжелее дышать и тянуться к Осаму, выгибаясь телом. Дазай убирает его волосы с плеч, касаясь подушечками пальцев шеи, начиная оставлять на ней практически невесомые поцелуи, отчего Чуе до одури приятно, а внизу живота такое приятное теплое чувство, которое, кроме как «бабочки в животе», не опишешь.       Парень тихо вздыхает, но из-за того, что он вплотную прижат к Осаму, ему слышен каждый «практически не слышный» вдох и выдох. Дазай продолжает оставлять медленные поцелуи на шее, слегка касаясь языком, поэтому они выходят влажными и теплыми на коже. Он не спешит, наоборот, тянет время, отчего голову Чуи приятно туманит, а в ушах начинает шуметь от удовольствия.       Юноша мысленно проклинает Дазая, но из самых положительных мыслей, тот знает, как сделать хорошо, порой кажется, что он запомнил каждую понравившуюся Чуе деталь и пользуется этими знаниями. Он знает, как сделать приятней и дать гораздо больше ощущений, доведя до легкой дрожи, всего лишь замедлив темп своих действий. Не напирать сразу, Осаму понимает, что его потом об этом попросят, от чего уже у него затуманивает разум, а действовать нужно легко и нежно, Чуя со временем начинает вздыхать, сам не замечая этого и сводить колени вместе.       Руки Дазай, проходясь через все тело, как бы случайно, переместил на ноги юноши. Проводя по внутренней стороне бедра, слегка раздвигая их в стороны, продолжая проводить кончиками пальцев вниз, позволяя себе несильно сжать бедро и вновь продолжать невесомые касания. Он оказался у коленей, оглаживая косточку пальцами, выводя ими ничего не значащие узоры. Чуя свел ноги обратно, опешив от таких приятных действий.       Осаму всегда ему намекал, что колени — это одно из самых чувствительных мест на его теле, но Чуя отнекивался, и все же Дазай опять добрался до них, продолжая оставлять поцелуи на шее и переходя на плечи. Накахара, чувствовал, что такие действия со стороны Осаму его тело не проигнорирует и в скором времени начнет отвечать, и понимая, что, если так продолжится, милый пикник на свежем воздухе перельется в секс на природе, хмыкнул, начиная говорить: — Ну, не здесь же, — голос слегка охрип, и говорил он однозначно тише, чем когда-либо. — Прости, — тихий смешок на ухо, он в завершении поцеловал его в щеку и, как ни в чем не бывало, вернул руки на его талию.       Чуя выполз из объятий Дазая, потянувшись за тортом, попутно доставая из рюкзака вилки. Он сел обратно, протягивая контейнер с маленьким десертом Осаму. Накахара не притрагивался к торту, ожидая, когда первым его попробует Дазай. — Он отравлен что ли? — покосился на Чую, прищуривая глаза. — Ну? — парень терроризировал взглядом то торт, то Осаму, дожидаясь, когда он все-таки отломит кусочек. — Клубника кислая, конечно, но это к лучшему, — то, что ягода оказалась совсем не сладкой Чуя увидел по лицу Дазая, который слегка скривился, но старался не придавать этому значения. Все-таки первые дни лета — не сезон для клубники. Чуя подцепил вилкой отломленный кусочек, пробуя. Он сам поморщился, когда почувствовал, насколько клубника кисла, хотя на фоне приторного крема она была не так плоха, но он отодвинул руку Дазая, который держал контейнер, оставляя весь десерт ему. — Ты слишком самокритичен!       Они допили вино, и Чуя вновь лег на Осаму, пристраивая голову на его груди. Дазай скрепил руки в замок на его животе, утыкаясь носом в рыжую макушку. Он начал рассказывать свои повседневные истории, как ни странно, но с ним постоянно происходило что-то интересное, он был тем самым человеком, у которого запас историй не мог закончиться никогда.       Чуя вбрасывал редкие «угу», но Осаму краем глаза улавливал, что его веки медленно опускаются, но через пару секунд он вновь открывает их, стараясь проморгаться, а позже вновь зависает, глядя в одну точку, и прикрывает глаза. Вскоре редкие реплики кончались и Дазай понял, что Чуя все-таки уснул. Его голова слегка наклонилась в бок, да и тело расслабилось и просто свисало на Осаму. Он оставил еле ощутимый поцелуй в висок и облокотился обратно на дерево.       Легкий ветерок обдувал, что было очень кстати. Парень подумал, что именно в такую погоду да на свежем воздухе действительно не помешает поспать. Легкий шум ветра так и навевал сон, даже солнце немного приглушило свои краски и стало менее ярким. Дазай прикрыл глаза, не замечая, как быстро провалился в сон.       И Осаму идет. Не смотря на свое нежелание и подавленное настроение он вновь идет на занятия, мысленно готовясь к тому, что будет неприятно, но глубокий сон так сильно на него подействовал, что он и не заметил, как начал собираться, будто запрограммирован на это действие и не может ослушаться. «Я слишком доверчив ко снам.» — это была первая ночь за эти бессонные недели, которую он проспал целиком и полностью, не ворочаясь и не просыпаясь, он даже не заметил, как закрыл глаза.       Парень не услышал будильник, который трезвонил второй час, автоматически откладываясь на десять минут позже. В институт он не пошел, но это того стоило. Он почувствовал себя легче физически: мигрень прошла, хотя виски были тяжелыми, но это уже не так напрягало. Разумеется, дело даже не в том, что он отдохнул, а в том, кого он увидел. Глупая агрессия и раздражение ушло, он все еще не желал наблюдать его парня по вечерам четверга, но, когда он увидел Чую снова, ему действительно полегчало. Это немного заглушило тревогу, которая по неведанным ему причинам разрасталась в груди все больше и больше.       Весь кабинет забит людьми. Ранее привычные пустые парты были заняты девушками и юношами, но разглядеть свободные места было возможно, а у мольберта, где обычно располагалось от силы два человека, вообще не было пространства. Но, на удивление Осаму, парта, за которой он всегда сидит, была свободна и никем не занята, будто на ней было написано, что она его. Парень расположился и начал высматривать Чую. Он увидел яркие розовые волосы Юан, которая сидела за той же партой, но с другой девушкой, которая что-то активно ей рассказывала. Парень посмотрел по сторонам, Чую сложно не заметить, его здесь однозначно нет. «Неужели не придет?» — хмыкнул Осаму. Обычно он приходит рано и обычно с Юан, но не сегодня. Он поймал себя на мысли, что был бы рад его увидеть, как никогда раньше. Почему-то именно сейчас его так не хватало, хотелось чаще на него натыкаться, чтобы почувствовать своего рода успокоение и избавиться от внутреннего одиночества. Кажется, Дазай боялся изменений и ему было необходимо подтверждение того, что ничего не поменяется. Иначе эти тревожные поедающие мысли изводили его и не давали покоя. Кто он без своей еженедельной слабости, которая заключалась в наблюдении за Накахарой Чуей?       Зря Осаму волновался — через пару минут в кабинет постучали, и Дазай машинально повернулся. Рыжеволосый юноша, которого он так ждал, все-таки пришел. Чуя огляделся, в глазах читалось, что тот не ожидал такого количества людей, привыкший к пустоте в кабинете. Накахара присмотрелся и, увидев Юан, помахал ей рукой.       Дазай не сводил с него глаз, ожидая, когда он найдет для себя место и присядет за стол, но Чуя двигался в направлении к нему, и Осаму пришлось отвернуться, возвращаясь к своей работе. — Можно? — тут же послышался голос слева.       Дазай не сразу понял, что обращаются к нему, а когда поднял глаза, то не успел должным образом среагировать и просто кивнул приветливому Чуе, который решил сесть прямо рядом с ним. Осаму убрал свою сумку с соседнего стула и там расположился сам парень. Так близко Дазай еще никогда его не видел, ему стало неловко, что он так долго смотрит и откровенно разглядывает юношу поэтому поспешил отвернуться.       Его появление принесло не только ускоренное сердцебиение и прилив крови к щекам, отчего постоянно бледный Осаму порозовел, но и новые запахи. Еле уловимый запах сигарет, который Чуя либо пытался перебить легким парфюмом, либо запах сам со временем отошел на второй план, но его можно было услышать, если внимательнее принюхаться.       И все-таки больше пахло чем-то сладким, похожим на мед, но совершенно ненавязчивым и не приторным с ноткой пряностей. Дазай даже не нарочно приблизился к Чуе, чтобы понять, от него ли исходит такой чудесный и приятный весенний аромат. Все было так. Этот ненавязчивый запах напоминал ему что-то, даже был связан с каким-то воспоминанием, но Осаму никак не мог вспомнить, с каким. Аромат будто бы исчезал, когда он пытался прислушаться к нему и выстроить в голове картинку, но воспоминание, на которое наводил медово-пряный запах, было приятным, подсознательно успокаивало и вызывало комфортные ассоциации.       Такое неожиданное появление Чуи рядом с ним выбило Дазая из колеи, что он неожиданно для себя отвернулся от Накахары и полностью игнорировал его присутствие, запрещая себе повернуть голову правее, в его сторону. Осаму старался даже лишний раз не дышать, как будто в дыхательных путях появился ком, и он неосознанно задерживал дыхание.       Сердце забилось сильнее, отдавая пульсацией в висках и сильнее в шею. Он не мог спокойно держать пальцами карандаш, они словно его не слушались и изредка вздрагивали. В груди появилось противное, но в тоже время приятное жгучее чувство, которое как Осаму считал никогда не сулило ничего хорошего. От него плывет в голове, а собственные мысли тебе самому больше не принадлежат, да и их становится несметное количество. «Какая глупость!» — посмеялся про себя Дазай. — «Он всего лишь сел со мной рядом, а я уже теряю голову. Надо прекращать.» — он сделал глубокий вдох, пытаясь освежить мысли. Восхищение восхищением, а наблюдение наблюдением, но в его голову залезать не стоит. — «Я же не влюбляться в него пришел.» — и все-таки пару раз в своей жизни он был влюблен, ему совершенно не понравилось. Кажется, что твое тело — не твое, твоя голова — не твоя, и, что бы ты не делал, она будет принадлежать человеку, которому ты все это ненамеренно позволил.       Это отвратительное чувство, когда ни о чем больше не можешь думать. В то же время для творцов это замечательная возможность, ведь такой всплеск ярких красок, то есть эмоций внутри, может больше и не случиться, но и в такой ситуации бывает не до творчества, когда все это кажется не нужным, лишь бы вновь увидеть его, почувствовать, услышать, и это кажется на грани с безумством. Может, это и есть безумие, и ты все быстрее и быстрее сходишь с ума.       Спустя час парень рискнул повернуть голову в его сторону, и Чуе на это было совершенно наплевать, он сидел в наушниках, погруженный полностью в работу склонился над листом, не обращая внимание на то, что происходит вокруг. И Осаму, ранее думавший, что любой случайный взгляд в его сторону будет заметен понял, что впервые может его разглядеть так близко.       Еще никогда он не имел такой возможности, вроде бы все тоже лицо, но при этом будто бы Дазай его впервые видит. Рыжая челка спадала на глаза, Чуя заправлял ее за ухо, но через пару минут волнистая прядь вновь вылезала на лицо. Сосредоточенные карие глаза, он казался очень внимательным, когда сводил брови вместе и заострял внимание на одном конкретном фрагменте.       Осаму глубоко вздохнул, глядя на него, не переставая восхищаться настолько прекрасной внешностью, казалось, что он сошел со страниц романа или с картины, которую выставляют в галерее, запрещая подходить к ней ближе, чем на два метра. Глядя на него, хотелось сказать столько комплиментов, хотя бы про себя, но, кажется, нет ни одного слова, которое бы в точности передало восхищение Осаму. «Я не перестану им восхищаться.» — сделал утвердительный вывод Дазай.       И как он мог подумать, что этот идеал способен разрушиться из-за какого-то парня? Он прекрасен все также, просто Осаму от его красоты больнее. Появившийся из неоткуда парень, несомненно, оставил свой отпечаток, но никак не на Чуе или на отношении Дазая к нему. Конечно, его партнер вызывал неприятие, а сама ситуация тревогу и какой-то дискомфорт, но Накахара оставался в его глазах по прежнему самым прекрасным.       Телефон Чуи загорелся, и он тут же отвлекся, глядя в экран, Осаму вернулся к работе, поглядывая на него боковым зрением. Видимо ему пришло уведомление, парень уставился в телефон и тут же улыбнулся, приоткрывая рот и издавая практически неслышный смешок, начиная набирать пальцами сообщение. Дазай подумал, что отправитель сообщения никто иной, как его парень, и от этой мысли тут же стало не по себе, тошно. Отправив сообщение, Чуя сразу же вернулся к работе, положив телефон экраном вниз, чтобы не отвлекало.       Осаму вновь посмотрел на него, разглядывая бледные изящные руки с выступающими косточками на пальцах. На запястье повязана желтая фенечка, которую ему, вероятно, кто-то сплел. Острые плечи, с одного из них периодически так и хотела спасть темно-красная легкая рубашка, оголив плечо, но Чуя вовремя ее подхватывал и вновь поправлял, но из-за позы, в которой он рисовал, рубашка спадала вновь.       Накахара откинулся на спинку стула, недовольно разглядывая рисунок, лежавший на столе, он так старательно пытался его подправить, но, видимо, совсем не выходило, и, неожиданно для Осаму, который наблюдал за этим, Чуя скомкал лист, откинув в угол стола. Все-таки его участью было оказаться в помойке, поэтому Накахара, забыв про скомканную бумагу достал новый лист. Чуя повернулся в сторону Дазая, как бы ненароком глядя на его рисунок, Осаму это заметил, но реагировать никак не стал, пускай смотрит, не стоит его смущать своей реакцией, ведь он отвернется обратно.       Накахара через пару минут вышел из кабинета, а Осаму, не понимающий, что делает, и, главное, — для чего, оглянулся по сторонам и убедившись, что все заняты своими делами взял скомканный листок и быстро сунул в свою сумку. Он не знает зачем сделал это, но, посудив, что тот все равно останется в помойном ведре, из интереса оставил рисунок себе. Парень еще пару раз оглянулся, чтобы убедиться, что никто не смотрит на него с осуждением или удивлением, но, кажется, всем не до этого, даже Чуе, который вернулся обратно со стаканом воды через пару минут, он, не заметив изменений, приступил к чистому листу.       Когда занятие подошло к концу, все, как обычно, собрались в круг, чтобы представить свои работы. Кажется, что такое объединение филиалов работало, потому что между некоторыми завязалось теплое и непринужденное общение. Юан до сих пор разговаривала с девушкой, но уже находясь вместе с Накахарой, представляя их друг другу.       Чуя начал собираться, он убрал все вещи со своей стороны стола, но глаза бегали и что-то искали по поверхности. Дазай напрягся, если для Чуи это был важный и нужный рисунок, то, разумеется, он будет его искать, но то, что парень сделал со своей работой, не показывают сильную необходимость.       Осаму исподтишка глянул на Накахару, мысленно соглашаясь, что забирать чужое, даже совершенно ненужное — неправильно, но рассуждать об этом бесполезно, ведь вернуть скомканный лист бумаги сейчас было бы как минимум странно. Дазай уже подумал, что Чуя к нему обратится, когда он начал смотреть под столом, отодвигая стул, но парень быстро остыл к этой идее и лишь кивнул себе головой, по всей видимости думая, что уже выкинул ненужный ему рисунок в помойку и просто забыл. Осаму с облегчением выдохнул, когда Чуя, попрощавшись со всеми, покинул кабинет, не интересуясь участью принадлежавшему ему рисунка.       Когда Дазай вернулся домой уже потемнело, а время приближалось к двенадцати. Он не хотел возвращаться в квартиру, поэтому провел несколько часов, прогуливаясь по вечернему городу, блуждая по малознакомым дворам. Осаму пришел в совершенно измотанном состоянии, у него не было сил снимать с себя верхнюю одежду, и он, не раздеваясь, сел на кровать.        Усталость во всем теле отдавала неприятным спазмом в мышцы, он так вымотался, но совсем не из-за ночной прогулки. Ему было не по себе, внутри что-то сжимало, а тревога удушала, будто узкая шерстяная водолазка. От этих ощущений хотелось сбежать, но единственный способ, который всегда помогал, сейчас был совершенно бесполезен. И это сон. Оставался алкоголь, но Осаму до последнего надеялся не вернуться в не просыхающее пьянство, да и пить ему сейчас совсем не хотелось.       Дазай вспомнил про рисунок, который до сих пор лежал нетронутым в его сумке. Он аккуратно расправил смятый лист за кончики, приглаживая бумагу рукой, чтобы хоть как-то выпрямить ком. Он явно был не дорисован, но Осаму отчетливо видел плед, лежащий на лысой полянке, на котором была раскрытая книга и намечена корзинка. Дазай тут же улыбнулся, вглядываясь в рисунок, он понимал почему Чуя открестился от этой работы, но все же выглядела она мило и было в ней гораздо больше, чем в правильном качественном рисунке.       Осаму чувствовал себя отвратительно, он чувствовал себя чужим в университете, на улице, да даже в собственной квартире. Какая-то ужасная неуверенность в проходящих днях вновь появилась в его голове, ему хотелось провалиться в сон на добрые пятнадцать часов, но и этого удовольствия его лишили. И все же взглянув на этот помятый, неровный и совершенно неидеальный рисунок ему стало спокойнее, его разум словно цеплялся из последних сил и цеплялся он за Чую.       Дазай потянулся к столу, на котором лежала гора абсолютно ненужных и одновременно важных для него предметов, он отодвинул локтем стопку учебников, которые никак не мог убрать в ящик и потянулся к книге, которую читал последний месяц. Осаму раскрыл ее где-то на середине, пробегая глазами по тексту, мысленно вспоминая, на каком эпизоде он остановился, и поместил рисунок на страницу, слегка его разравнивая.        Дазай с самого детства раскладывал все по книгам. В первую очередь, чтобы расправить помятые бумаги, а позже ему это пришлось по душе, и он начал класть туда какие-то важные бумажки, даже первую в жизни полученную валентинку он хранил в энциклопедии, которую подарили родители на новый год. Осаму закрыл книгу и положил ее на место, пополняя книги еще одной важной для него «бумажкой».