Строим дом

      Вэй Чанцзэ смотрит на детей, играющих во дворе Пристани Лотоса, и на мгновение ему становится чуть легче дышать. Когда целители Лань вытащили его на террасу, у него были сомнения. И, честно говоря, кто бы их не имел? Дети проснулись в пять утра — спасибо двум братьям Лань — и с тех пор творили хаос, не проявляя ни капли милосердия к бедной, уставшей Цансэ-саньжэнь.              — Я должен отдыхать. Как наблюдение за детьми поможет мне поспать? — пожаловался он.              — Дети это поймут, — заверила его Лань Цзюань. — К тому же, сегодня мы пробуем уменьшить время вашего дневного сна, так что пусть они помогут.              Лань Юань просто смотрит на Вэй Чанцзе, зная, что истинная причина кроется в другом. И он прав; Вэй Чанцзе не хотел покидать комнату, потому что ему неприятно чувствовать себя бесполезным. Ему не нравится быть окружённым суетящимися людьми и слышать запреты на помощь; вновь и вновь ощущать, насколько он болен. Он и без того постоянно думает об этом, не нужно напоминаний! Он желал бы хоть чем-то заняться, но вынужден сидеть здесь, на солнце, без дела. Вернее, не совсем так: Лань Юань сжалился и позволил ему рисовать. И вот он рисует портреты, особенно портреты покойных родителей детей Вэнь, надеясь поднять настроение старшей дочери. Он не хочет вспоминать своих родителей, но понимает, как важно иметь воспоминание о любимых людях, особенно когда чувствуешь себя брошенным остальными родственниками…              Так что вот он, рисует. Греется на зимнем солнце, пока вокруг играют дети, а на коленях его лучшего друга спит кот.              — Бедняга, — довольно саркастично говорит Цзян Фэнмянь.              Он согласился поделиться своими воспоминаниями из Сочувствия, чтобы помочь другу нарисовать портрет семьи Вэнь. Ему ещё нужно было вернуться на Совет после обеда, что означало присутствие на гонках и турнире, поэтому он очень ценил это «свободное время» с детьми. Самая большая проблема, с которой ему пришлось столкнуться до сих пор, возникла, когда Не Хуайсан решил, что играть чернилами пальцем недостаточно, поэтому он намазал чернила на губы и отправился целовать всех, мальчиков и девочек. Цзян Фэнмянь пожелал, чтобы его повседневные проблемы всегда были такими же незначительными.              — Бедняга. Совсем один на Совете. Мне стоило бы быть там и помогать тебе, — настаивал Вэй Чанцзэ.              — Ты помогаешь мне, отдыхая здесь и присматривая за детьми, — солгал Цзян Фэнмянь.              Вэй Чанцзэ прекрасно знал, что друг, скорее всего, хотел бы избежать общения и просто отдохнуть с ними. Он, наверное, совсем не помогает ему. Он строит заговор против Цзинь Гуаншаня. Немного стыдно, конечно, но с другой стороны, каждая минута, потраченная на продумывание плана против Цзинь Гуанхуя, — это минута, в которую он не ненавидит самого себя. А значит, в целом, это даже полезно.              Лань Цзюань говорила:              «Энергия негодования всегда иньская энергией, но иньская энергия не всегда становится энергией негодования. У тебя её больше, чем у других, но если сосредотачиваться только на хороших мыслях, ты сможешь чувствовать много приятных вещей. Это может не дать энергии стать ядовитой, и ты сможешь сохранить баланс.»              Поэтому она разрешила ему заполнять голову мыслями, если он чувствует беспокойство. Впрочем, она имела в виду что-то вроде чтения, письма или рисования — что-то духовно полезное. Она даже давала ему упражнения:              — Каждый раз, когда подумаешь о чём-то плохом, постарайся найти что-то хорошее, чтобы это уравновесить.              Приятные вещи заставляют его улыбаться. Фантазия о том, как Цзинь Гуаншань захлебывается в реке, заставляет его улыбаться. Значит, это считается. По её же логике это разрешено. Так что пусть винит себя.              К тому же он планирует не попадаться, а значит, если всё сделать правильно, это никак не помешает Цзян Фэнмяню.              — Мне действительно пора возвращаться, — вздохнул Цзян Фэнмянь, буквально излучая сожаление. Он уже полчаса пытался убедить себя встать и заняться делами. С весьма скромным успехом.              Но на этот раз Цзян Фэнмянь действительно встаёт, спуская кота с колен прямо на террасу. Вэй Чанцзэ хлопает в ладоши, поддерживая усилия и самопожертвование лучшего друга.              — Как только всё закончится, я сделаю так, чтобы целый месяц никто не говорил с тобой о политике, — обещает он, потому что знает, что именно это нужно его другу.              Цзян Фэнмянь печально улыбается.              — А пока ты всё равно застрял там с ним… утопи Цзинь Гуаншаня, — с полной поддержкой говорит Вэй Чанцзэ.              — О, если бы я мог! Придумай способ сделать это без развязывания войны — и, возможно, я подумаю над этим! — ухмыляется Цзян Фэнмянь.              — Работаю над этим, — многозначительно отвечает Вэй Чанцзэ.              Цзян Фэнмянь внимательно смотрит на него, явно размышляя, шутят они или говорят серьёзно, но тут в его поле зрения попадают дети, и он отвлекается.              — А, Мэн Яо! — окликает он, одновременно подзывая и Не Минцзюэ с Лань Хуанем.              Трое мальчиков тут же останавливаются. Последний час Не Минцзюэ таскал Мэн Яо по двору, проверяя, насколько хорошо ученик запоминает места. Лань Хуань зачитывал правила, а потом заставлял повторять слово в слово. Кажется, это их новое любимое занятие. И это хорошо — Мэн Яо с утра выглядел подавленным и грустным, так что, возможно, они таким образом пытались подбодрить его и показать, что не злятся из-за его провала.              — Да, глава ордена Цзян? — вежливо спрашивает Лань Хуань, когда они подходят ближе.              Цзян Фэнмянь интересуется, написали ли они письмо для главы ордена Не — то самое, в котором должны были изложить свои мысли с вчерашнего дня. Вэй Чанцзэ понятия не имеет, когда он поручил им это, но утро прошло в бесконечных детских проделках, так что неудивительно, что он что-то упустил. Честно говоря, он даже не знает, где сейчас его жена и сын. Наверняка что-то замышляют.              Он вспоминает, что жена говорила что-то о том, чтобы занять детей Вэнь, чтобы те не догадались, что Вэй Чанцзэ рисует портрет их родителей. Хотя, скорее всего, это ложь, потому что Лань Юань сказала ему, что они с женой сегодня присмотрят за Вэнь Цин, очень довольные её способностями. А где Вэнь Цин, там и Вэнь Нин.              Что же до госпожи, семей Цзян и Цзинь, то их отсутствие не вызывает особых опасений — вряд ли они затеяли что-то опасное.              — Я написал! — бодро отвечает Не Минцзюэ, доставая из кармана лист бумаги, на котором отпечатана крошечная чернильная ладошка. Похоже, Не Хуайсан помогал писать это письмо. Или, по крайней мере, оставил свою «подпись».              — Отлично. Я передам его твоему отцу и обсужу с ним. Так будет эффективнее.              — Нам жаль, что вчера мы создали проблемы, — мягко извиняется Лань Хуань.              — Вы не могли знать, — отвечает Вэй Чанцзэ. — Ваши решения были логичными и разумными. Просто иногда всё идёт не так, как нам хочется.              Он смотрит на Мэн Яо.              Улыбка мальчика не меркнет, но она фальшивая. Вэй Чанцзэ знает такие улыбки. Раньше, когда он играл с Цзинь Цзысюанем, его улыбка выглядела настоящей. В сравнении с той неподдельной радостью, эта маска кажется тусклой и выцветшей.              Слишком сосредоточенный на своих мыслях, Вэй Чанцзэ полностью пропускает разговор Цзян Фэнмяня с Не Минцзюэ и Лань Хуанем, так что удивляется, когда замечает, что они уже уходят, направляясь к тренировочному полю. Он предполагает, что те просто присоединятся к младшим ученикам и их ежедневным занятиям. Но тогда почему Мэн Яо остаётся?              Долго ждать объяснения не приходится — Цзян Фэнмянь доброжелательно спрашивает:              — Хочешь пойти со мной на Совет сегодня?              И Мэн Яо, и Вэй Чанцзэ одинаково удивлены приглашением. Но лицо мальчика мгновенно бледнеет от шока. Правда, он быстро скрывает это за улыбкой и почтительно кланяется:              — Благодарю за приглашение, глава ордена, но этот ученик боится вновь опозорить орден, как вчера.              — Ах, об этом можешь не беспокоиться, — уверяет Фэнмянь с мягкой улыбкой. — Я, как и обещал, сам поговорю с главой ордена Не. А зову тебя по личному делу. Ты ведь говорил, что твой отец — заклинатель из великого ордена? Вероятно, он участвует в испытаниях на Совете, так что у тебя может появиться возможность увидеть его и поговорить.              Это… Вэй Чанцзэ одновременно поражён и разочарован этой идеей. Одна его часть гордится великодушием лучшего друга — он знает, что Цзян Фэнмянь добр, иногда даже слишком. Но другая часть уже успела мысленно принять Мэн Яо в их круг, найти ему место среди учеников ордена и даже в своём сердце как воспитанника.              Но он знает, что это эгоистично и не на благо мальчика, поэтому просто сглатывает это чувство.              Пока не видит реакцию Мэн Яо.              Мальчик опускает голову и тихо спрашивает:              — Вы хотите, чтобы я ушёл?              — Нет, конечно же, нет! — ответ мгновенный, и теперь уже сам Цзян Фэнмянь выглядит ошеломлённым. Он проводит рукой по лбу, явно сожалея о неудачном выборе слов.              Но Мэн Яо продолжает:              — Это из-за поведения этого ученика вчера? Я могу встать на колени и биться головой о землю, если вы того потребуете, и я больше ни…              — Мэн Яо, мы не злимся на тебя за вчерашний день, — говорит Вэй Чанцзэ вместо друга.              И, каким-то образом, его слова оказывают больший эффект, чем слова главы ордена. Голова мальчика резко вскидывается, а губы сжимаются в тонкую линию.              — Правда? Но госпожа Вэй из-за меня попала в неприятности, и…              — Цансэ попала в неприятности из-за Цзинь Гуаншаня. Это не её вина, и уж точно не твоя. Виноват только он, — уверяет Вэй Чанцзэ.              Может, он и сердится на жену за то, что она его не послушала и забыла своё обещание, но он привык к женщине, на которой женился и которую любит. Он знает её недостатки и давно с ними смирился.              А ещё он слишком хорошо помнит, каково это — быть в положении Мэн Яо, чувствовать, что ты лишний, так что он добавляет:              — Я злюсь на него, потому что он причинил вред моей жене и моему воспитаннику.              — Воспитаннику? — повторяет мальчик почти с надеждой.              Цзян Фэнмянь бросает на лучшего друга серьёзный, напряжённый взгляд. Он явно спрашивает: «Ты уверен в этом? Одно дело — думать так, и совсем другое — заявлять вслух.»              Вэй Чанцзэ понимает, о чём он, ведь они обсуждали этот вопрос, и он помнит, что обещал матери мальчика. Поэтому он сглатывает и поясняет:              — Только если ты сам этого хочешь, конечно. Я пойму, если ты предпочтёшь пойти к своему отцу.              Мэн Яо некоторое время молчит, его выражение невозможно прочитать. Затем он снова кланяется.              — Этот ученик благодарит вас и главу ордена за великодушие. Если вы позволите, этот ученик предпочёл бы остаться здесь и исполнять свой долг, помогая ордену, который позаботился о нём, чтобы воздать за свою задолженность.              — Никакой задолженности нет, — возражает Цзян Фэнмянь, хоть и знает, что это не совсем правда. Ордена берут учеников не только ради их же блага, но и ради собственной выгоды. Однако долг — удобное оправдание, чтобы привязать их к себе и обеспечить лояльность.              — Ты больше не хочешь искать своего отца? — осторожно спрашивает Вэй Чанцзэ.              Мэн Яо не отвечает. Он сначала кивает, как будто соглашаясь, а потом качает головой. Оба взрослых понимают, что только что окончательно запутали мальчика.              Цзян Фэнмянь тихо вздыхает и говорит:              — Как пожелаешь. Тогда я рассчитываю на тебя сегодня. Присматривай за делегацией ордена Не, как мы и договаривались. Особенно за самым младшим. Он… довольно проказливый.              Ему хочется спросить, есть ли у мальчика какая-то информация, которая могла бы помочь найти его отца. Но не успевает — как только он даёт разрешение, ученик тут же поворачивается и убегает к своим новым друзьям.              Может, размышляет Цзян Фэнмянь, ему просто хочется провести время с мальчишками своего возраста. В конце концов, он всего лишь ребёнок. В ордене из ровесников у него есть только Цзян Яньли и двое других учеников, которые, как он знает по рассказам жены, не слишком-то дружелюбны с Мэн Яо.              Мысли Вэй Чанцзэ принимают совершенно иной оборот.              — Это странно, — шепчет он, и Цзян Фэнмянь задерживается чуть дольше.              — Что именно? — спрашивает он друга.              Вэй Чанцзэ хмыкает себе под нос, затем вслух проговаривает свои размышления, делясь догадками.              Почему Мэн Яо вдруг перестал искать отца, если раньше это было так важно для их семьи? Ведь это был самый простой способ для него и его матери выбраться из борделя.              Единственные причины, которые приходят в голову, — либо мальчик уже узнал, что его биологический отец мёртв… либо он уже нашёл его и был отвергнут.              И Вэй Чанцзэ мог бы поверить, что Мэн Яо использовал любое свободное время, чтобы разыскать отца. Если бы у него было свободное время.              Но его не было. С момента начала Совета мальчик всё время находился в Пристани Лотоса. Единственная возможность выбраться в Юньмэн у него появилась вчера, когда он находился под присмотром Цансэ-саньжэнь… и когда случилась катастрофа с главой ордена.              Ох.              Вчера он был слишком зол — и слишком болен, — чтобы мыслить ясно. Но теперь, когда он бодр и не чувствует усталости, его разум работает лучше.              Он делает выводы, которые не мог сделать раньше. Мэн Яо, должно быть, сын одного из глав орденов, которых он встретил вчера.              Глаза Цзян Фэнмяня тоже расширяются, когда он приходит к тому же выводу, что и его личный помощник.              Это мог быть глава ордена Не, так как у того было две жены. Можно было бы так решить, если бы весь мир не знал, что первая жена Не болела всю жизнь и, следовательно, знала, что не проживет долго. Если бы баллады и истории не описывали, как она уговорила мужа найти другую, и лично выбрала вторую женщину, которая залечила бы сердце мужа после ее смерти. Как она приветствовала куртизанку, которая им приглянулась, и попросила у нее клятву сестринства.              Итак, нет.              И хотя Вэнь Жохань мог быть отцом; он никогда не вел себя так, будто искал внимания женщин, скорее (к несчастью для Не) наоборот. Так что нанимать проституток? Это очень не в его характере.              Конечно, это не мог быть Лань Цижэнь, ни Фэнмянь, по очевидным причинам. Так что оставался только один вариант, и тот, кто вел себя хуже всех во вчерашнем инциденте, делая реакцию мальчика еще более очевидной. Цзинь Гуаншань. Ответ был настолько очевиден. Все знали, кто из нынешних лидеров наиболее склонен иметь внебрачного ребенка с проституткой. Это он. У Вэй Чанцзе не было абсолютно никаких сомнений. И когда до него дошло осознание, он задумался о чертах лица Мэн Яо.              Мальчик больше похож на мать, и, честно говоря, ему в этом повезло. Но теперь, когда он знает, он уже не может не видеть сходства между ними. Особенно потому, что последний раз Вэй Чанцзэ видел Цзинь Гуаншаня, когда тот был ещё подростком.              — Ты думаешь, он сын Цзинь Гуаншаня? — ошарашенно повторяет Цзян Фэнмянь.              — Я… Это же кажется логичным, не так ли?              Но что теперь делать с этим знанием?              Стоит ли сказать об этом самому Цзинь Гуаншаню? Попробовать вынудить мальчика признаться? Но хуже всего то, что он сам не понимает, что чувствует.              — У нас нет доказательств, — наконец заключает Цзян Фэнмянь, прикусывая губу. — Давай… не будем действовать, опираясь только на догадки.              Если эти догадки окажутся правдой, всё станет невероятно сложно. Госпожа Цзинь сейчас их гостья. Цзинь Цзысюань играл с Мэн Яо и с таким энтузиазмом объединился с ним в команду, словно они и правда братья. Цзян Фэнмянь задним числом осознает какой же это был ужасный момент для мальчика. Более того, если Цзинь Гуаншань узнает, что его бастард живёт в чужом ордене, он может использовать это против них! Цзян Фэнмянь очень хочет верить, что они ошибаются. Хотя бы раз ему хочется, чтобы всё было просто. Хоть раз! Но он не может отрицать, что у его друга есть веские основания для подозрений.              — Попробуй подтвердить это у него, хорошо? — просит он свою правую руку.              По крайней мере, это даст Вэй Чанцзэ две цели на день: что-то, чем можно заняться, что отвлечёт его от депрессивных мыслей. И обе задачи не требуют физического напряжения, так что это даже может пойти ему на пользу. Сам Цзян Фэнмянь чувствует, как его тревога зашкаливает. Эту тему тоже придётся исследовать. Может, попытаться разговорить Цзинь Гуаншаня? Аккуратно, ненавязчиво… Он ведь не может просто прийти к нему и сказать: «Эй, про меня ходят слухи, что я готовлю войну, а про тебя — что у тебя полно бастардов. Мои слухи — ложь. А твои?»              Хотя, если бы сказать это с большей тонкостью… Может?              Нет, бастардов таким образом он, конечно, не подтвердит, но если хотя бы выяснит, знает ли этот человек мать Мэн Яо и искал ли ее общества когда-либо…              Он морщится, понимая, что для того, чтобы эта стратегия сработала, ему придется играть на слухах. Но если слухи могут принести пользу, возможно, Цзян Фэнмяню будет немного легче их выносить. На данный момент он начинает смиряться с ними и прекращает борьбу. Так что он вполне может найти способ, чтобы эти абсурдные лжи не мешали его планам.              — Мне пора. Будь осторожен и отдыхай, — говорит он другу.              Он прощается с Вэй Чанцзэ и, наконец, отправляется в Юньмэн, чтобы заняться своими обязанностями главы ордена.              В его голове мелькают мысли о предстоящих испытаниях, письме, которое нужно передать, переговорах с Вэнь Жоханем и новой проблеме, свалившейся ему на голову.              «Этим вопросом я займусь завтра, а не сегодня», напоминает он себе.              Терпение. Один шаг за раз. Иначе споткнёшься.              К счастью, Вэй Чанцзэ не успевает погрузиться в спираль самокопания, потому что Лань Юань и Лань Цзюань возвращаются, чтобы заставить его делать упражнения.              Упражнения, как всегда, простые, больше на концентрацию, чем на физическую нагрузку.              Но всё равно они выматывают его так, как не смогло бы ни одно физическое испытание.              В какой-то момент младшие дети начинают играть в догонялки во дворе.              — Старшие юные господа тренируются с учениками под надзором госпожи Юй и госпожи Цзинь, — рассказывает ему Лань Юань.              Вэнь Цин, которая, как тень, следует за целительницей, тихо шепчет:              — А-Ли пытается впечатлить своего идиота.              Бровь Вэй Чанцзэ тут же взлетает вверх:              — И как успехи?              Вэнь Цин задумчиво хмыкает, но Цзян Чэн и Вэй Усянь уже заявляют, что если у А-Ли не получится, то они снова напугают мальчика сегодня ночью своим призрачным генералом.              Цансэ-саньжэнь, которая как раз вернулась, чтобы убедиться, что никто не пострадает, тут же заинтересованно спрашивает:              — Призрачный генерал?              Вэй Ин гордо ухмыляется и показывает на Вэнь Нина и Не Хуайсана, словно это уже само по себе объясняет всё на свете.              Цзян Чэн сжалился и разъяснил:              — Мы сказали этому идиоту, что в Пристани Лотоса жил генерал, который потом превратился в призрака и теперь ест всех, кто обижает семью Цзян! И что, когда он приближается, слышно, как он ударяет мечом о землю!              — Вэнь Нин придумал имя! — добавляет Вэй Ин, сияя от гордости.              — Он мой друг, — радостно сообщает Вэнь Нин, засовывая палец в рот. Что бы это ни значило.              Не Хуайсан начинает бить деревянными мечами по полу, издавая ужасающие призрачные звуки по меркам детей.              Вэй Ин крайне горд и самодовольно добавляет:              — Ты сказала — без розыгрышей с едой и грязью! Но призраки и мечи ведь разрешены, да?              Бедняга Цзысюань. Цансэ-саньжэнь едва сдержала улыбку, но в душе посочувствовала юному господину. Теперь ей стало понятно, почему слуге пришлось срочно менять простыни в покоях Цзинь. Но, по крайней мере, эта оказия дала им повод для веселой игры. Чтобы никто не почувствовал себя обделённым, они постирали постельное бельё всех гостей. Цансэ-саньжэнь обожала запах свежевыстиранного белья, и тут ей представилась возможность воплотить в жизнь одну из своих детских фантазий! С помощью слуг они натянули свежие простыни, уложили внутрь всех малышей и раскачивали их, пока все не залились счастливым смехом.              Ну, кроме Лань Чжаня, но он Лань, так что это не считается.              Так что шалость сына принесла больше пользы, чем вреда. Да и правила он соблюдал, и слово сдержал, что его мать, увы, не всегда делала. Потому и погладила она его по голове, желая подбодрить.              — Во что хотите играть сегодня? — спрашивает она группу малышей.              — Водная битва! — с ревом выкрикивает Цзян Чэн.              И прежде чем кто-либо успевает остановить это безумие, все дети оказываются в тёплом пруду, плескаясь и устраивая побоище.              Цансэ-саньжэнь берёт полотенце, закутывает в него Не Хуайсана и Вэнь Нина и использует талисман, наполняя ткань воздухом, чтобы они могли держаться на плаву.              Этот трюк она использовала, когда учила Вэй Ина плавать.              Но всё равно держится поближе, чтобы малыши не перевернулись случайно головой в воду.              — Я бы очень хотела, чтобы вы остались живы, юные господа! — строго предупреждает она. — Вчера я умудрилась избежать политического скандала, хотелось бы продолжить в том же духе!              А потом самодовольно поворачивается к Вэй Чанцзэ и сияет:              — Ты знаешь, что я была в шаге от того, чтобы стать названной сестрой госпожи Цзинь?              Она сияет ещё ярче:              — Я рассказала ей, как ты строишь заговор, и знаешь, что она сказала? Что ей тоже хочется это услышать! Потому что, по её словам, сварить причиндалы её мужа было бы отлич...              — Цансэ!              Им не нужно, чтобы она снова ругалась перед мальчиками. Она смотрит на кучу детей вокруг нее и смеется, прикрывая рот рукой. Но мальчикам все равно, они просят ее сделать им талисман-полотенце тоже, но в большем масштабе, и они получают большой матрас, наполненный воздухом, который почему-то плавает.              — У нас есть лодка! — кричит Цзян Чэн.              — Если вам нужна лодка, юный господин, мы могли бы просто пойти за настоящей… — начинает Лань Юань, практичный и скучный, как всегда.              — БИТВА ЗА ЛОДКУ! — торжественно объявляет Вэй Ин, скидывая брата с его места.              Так начинается новая битва. Кто дольше всех продержится на плавучем матрасе, прежде чем его столкнут в воду.              Даже когда дети устают и начинают замерзать, они не перестают плавать вокруг него, используя как точку отдыха или…              — Лань Чжань!              Вэй Ин вскрикивает, когда голова Лань Чжаня выныривает из воды, и тот брызгает ему водой в лицо. Мальчик пытается брызнуть в ответ, но мальчик Лань слишком быстр и сразу же ныряет. Цзян Чэн пользуется возможностью, чтобы утопить А-Ина, схватив его сзади.              Смех эхом разносится по Пристани Лотоса.              Вэй Чанцзе замер, прервав упражнения, и уставился на резвящихся детей. Что-то дрогнуло в его груди, разливаясь теплом. Отголосок воспоминаний: знойное лето, стрекот цикад, и они, такие же, плещутся в воде. Он ведь тоже так играл. Его первые летние дни в Лотосовой Пристани: юные адепты, измученные жарой, то и дело устраивали забавы в пруду, а Цзян Фэнмянь часто звал его присоединиться.              Воспоминание вызывает у него улыбку.              Это первый раз с момента искажения ци, когда память не приносит с собой страха и ужаса.              Лань Цзюань смотрит на него и перебирает струну на цине.              — Сконцентрируйся на звуке воды, — говорит она мягким голосом. — Это тёплое, пузырящееся чувство счастья… разве оно не похоже на духовную энергию? А если позволить ему распространиться по твоим меридианам… Давай попробуем снова использовать духовную энергию, представляя этот образ. Энергия негодования всегда является иньской энергией, но иньская энергия не всегда превращается в энергию негодования, она может быть просто счастьем. Дай себе время признать это, прочувствовать… прежде чем преобразовать её в ян…              Он не справился и уснул, пока Лань Цзюань играла для него, пытаясь успокоить. Когда он проснулся, небо окрасилось в оранжевый цвет. Там уже не летали воздушные змеи, не было криков юных учеников, когда стрела пролетала слишком близко к кому-то. Там, где была Лань Цзюань, когда он закрыл глаза, теперь сидит кот Орешек.              И еще его сын, осыпающий лапы питомца поцелуями. Это зрелище одновременно наполняет Вэй Чанцзэ любовью и раздражением. С тех пор, как у Вэй Ина появился котёнок, мальчик ни разу не дал ему нормально поспать. Вэй Ин всегда гладил его, пока тот не просыпался. Он делал это так часто, что у кота выработался рефлекс: он клал лапу на рот мальчика каждый раз, чтобы предотвратить дальнейшие поцелуи. Но это не помогало.              — Почему ты вечно достаёшь своего кота? — спрашивает он сына.              Вэй Ин замечает, что отец проснулся, и тут же бросает питомца, чтобы с разбега прыгнуть ему на живот. Он уже сухой, значит, водные игры давно закончились. Вот тебе и сокращение времени сна.              — Потому что он самый милый! — честно отвечает мальчик.              — То есть, если ты находишь что-то милым, ты обязательно будешь это дразнить?              — И целовать! — гордо добавляет Вэй Ин с широкой улыбкой.              Вэй Чанцзе прекрасно понимает это чувство, когда обнимает сына. Иногда, глядя на него или на Цансэ, он чувствует, как его грудь наполняется чистой любовью и удовлетворением. Лань Цзюань советовала сосредотачиваться на таких моментах. И он с радостью следует этому совету, целуя сына в лоб. Он хочет, чтобы этот момент длился вечно.              — О? Ты проснулся? — раздаётся над ухом голос Цансэ-саньжэнь. — Самое время для…              И прежде чем он успевает что-то понять, его закапывает под грудой малышей.              Вэнь Нин, Не Хуайсан и даже Лань Чжань (хотя тот прилагает все усилия, чтобы касаться только Вэй Ина) оказываются сверху.              — Это поможет тебе выздороветь быстрее! — заявляет его дорогая жена. — Я называю это «дождь из детей»!              Она такая глупая.              Он так её любит.              Наверное, это действительно была хорошая идея — провести день на террасе в окружении людей, а не запираться в комнате и хандрить.              — О, это новая игра? — интересуется Лань Хуань, появляясь во дворе с луком и стрелой в руках. Он выглядит счастливым, даже восторженным.              И неудивительно — он и представить не мог, что тренировки могут быть такими весёлыми.              «Этот орден очень похож на Цансэ-саньжэнь», думает он. «Здесь всё превращают в игру».              — Хочешь присоединиться? — с широкой улыбкой предлагает Цансэ-саньжэнь. — Мы исцеляем моего мужа!              Где-то на заднем плане Вэнь Цин закатывает глаза, а целители Лань тихо посмеиваются.              — Это больше похоже на то, что вы его затаптываете, — комментирует Цзинь Цзысюань.              — Всё в порядке, дядя это любит, — уверенно заявляет Цзян Яньли.              И, устремившись к террасе, она занимает стратегически лучшее место — прямо на своих младших братьях.              Цзинь Цзысюань смотрит на неё так, будто она сошла с ума.              Госпожа Цзинь повторяет выражение лица сына, но, поскольку госпожа Юй ведёт себя так, будто всё это совершенно нормально, ничего не говорит.              — Это очень даже законный способ исцеления, — одобряет Лань Цзюань.              И этого оказывается достаточно, чтобы Вэнь Цин тоже присоединилась к игре.              Она устраивается между Яньли и Лань Хуанем, сажает младшего брата к себе на колени и прячет улыбку, уткнувшись носом в его волосы.              В конце концов, кто-то жалеет Вэй Чанцзэ (или осознаёт, что он вот-вот задохнётся под грудой детей, даже несмотря на свои заклинательские способности), и Не Минцзюэ придумывает новый способ развлечь младших.              — Я слышал, что испытание на Совете в этом году — гонка. Давайте устроим свою! Но с подвохом, — добавляет он.              И каким-то образом это приводит к тому, что Лань Хуань пытается нести его на руках, словно невесту, целый круг, в то время как Мэн Яо должен бежать наперегонки с ним, с двумя мелкими, обхватившими его ноги. Цзинь Цзысюань наблюдает за всем этим безобразием и осуждающе смотрит издалека, явно считая, что это нечестно — и он прав, но убедить Не в том, что он неправ, так же сложно, как заставить Ланя смеяться.              Это даёт Вэй Чанцзе передышку, чтобы вручить детям Вэнь их подарок. Пока это только один свиток, так как у Вэй Чанцзе не было времени сделать копию, им придется делиться, но вскоре у каждого будет свой. Вэнь Цин сначала немного настороженно открывает подарок, но затем ее глаза расширяются. Вэнь Нин, впервые более эмоциональный, чем сестра, радостно улыбается:              — Папочка и мамочка! — он проводит пальцами по картине.              Но прежде чем он успевает сказать что-то ещё, старшая сестра крепко обхватывает Вэй Чанцзэ за шею, заключая его в самое неловкое и напряжённое объятие на свете. Оно такое крепкое, что почти душит. Её плечи дрожат от нахлынувших эмоций, а голос звучит хрипло, когда она шепчет:              — Спасибо…              Оно того стоит, решает Вэй Чанцзэ, мягко поглаживая девочку по спине.              Цансэ-саньжэнь и все взрослые, ставшие свидетелями этого момента, похоже, полностью с ним согласны.              Не Хуайсан, однако, совершенно не понимает происходящего и думает, что они снова играют, поэтому пытается сесть на спину Вэнь Цин. В очередной раз Вэй Чанцзе оказывается погребен под кучей детей. Только уже других. Даже Цзинь Цзысюань каким-то образом оказывается там же.              И пусть он громко жалуется, делая вид, что его заставили, его лицо слишком ясно выдаёт, что он отлично проводит время.              Только Лань Чжань не участвует в этом хаосе — его внимание полностью сосредоточено на гонке.              — Я тоже хочу умереть под грудой детей! — заявляет Цансэ-саньжэнь, плюхаясь на террасу.              Лань Цзюань тут же повторяет за ней.              И вот они уже делят малышей поровну.              Лань Юань, госпожа Цзинь и госпожа Юй вздыхают, наблюдая за этим зрелищем.              — Твоя мама такая красивая, — говорит Цзян Яньли, когда дети Вэнь показывают ей подарок.              — Папа обнимает лучше всех, — лепечет Вэнь Нин, указывая на него. — А мама целует ушибы, и они тут же проходят.              По примеру Яньли все начинают задавать вопросы о родителях Вэнь, и хотя глаза Вэнь Цин немного блестят, когда она отвечает им и прижимает подарок к груди, никто не обращает на это внимания.              Лань Хуань, выигравший гонку, видит эту сцену и недоумевает. Не Минцзюэ в восторге от того, что его пронесли целый круг, несмотря на то, что он больше остальных! Мэн Яо с трудом финиширует и падает на землю, пока Цзян Чэн и Вэй Ин смеются, довольные тем, что довели кого-то до такого изнеможения. Маленькие демонята.              Цзинь Цзысюань выбирается из груды детей и направляется к Мэн Яо, чтобы помочь ему подняться. Сначала он колеблется, видя, сколько вокруг грязи, но всё же сжимает зубы и протягивает руку. Правда, сразу после этого бежит к матери и требует полотенце, чтобы её вытереть.              — Это очень грубо, — шепчет госпожа Цзинь, но всё равно подаёт ему влажное полотенце и тщательно протирает его пальцы. — Не веди себя так с людьми своего ранга, они могут подумать, что ты считаешь их грязными.              — Но я так и думаю… — тихо бормочет он, косясь на Мэн Яо. — Я… это не…              — Я знаю, молодой господин, — с грустной улыбкой отвечает Мэн Яо. — Я знаю, что это не из-за меня, а из-за грязи.              — Видишь, матушка? Он понимает.              — Потому что он умный мальчик и знает своё место. Но не стоит ожидать, что все будут так же терпеливо относиться к твоим обстоятельствам.              Тем не менее, госпожа Цзинь благодарно кивает Мэн Яо, пока продолжает заботиться о сыне.              Внезапно происходящее приобретает иной смысл в голове Вэй Чанцзе, напоминая ему о его недавнем открытии. Надо поговорить с мальчиком, решает он.              К счастью, настало время ужина, и госпожа Юй уже пытается направить толпу детей в нужное место. Вэнь Нин и Вэнь Цин направляются в покои Вэй, следуя за бабушкой Вэнь, с гордостью показывая ей портрет, который им только что подарили. Бабушка Вэнь благодарно кивает в сторону Вэй Чанцзе; молчаливый знак признательности. Он присоединится к ним позже, но сначала…              — Мэн Яо, могу я с тобой поговорить?              Лань Хуань, Не Минцзюэ и Цзинь Цзысюань поворачиваются к нему, как будто ожидая, что он, как и вчера, пойдёт с ними.              Они обещают сохранить для него место на пиру.              — Не стоит, мне нужно вернуться домой сегодня, но спасибо за приглашение, — отвечает Мэн Яо.              Они разочарованы, и не скрывают этого. Но никто из них не понимает, что это на самом деле значит; если Мэн Яо сейчас отправится домой, он вообще не поужинает, так как прибудет в Юньмэн слишком поздно. Вэй Чанцзе понимает, что они не хотели этого, если бы знали, то, вероятно, поступили бы иначе. Они просто живут в совершенно другом мире, где такие вещи невозможны; с ними такого никогда не случалось. Фэнмянь пару раз так делал. Незнание — не преступление, это просто причина печали и недопонимания.              Поэтому первым делом Вэй Чанцзэ просит одного из слуг завернуть ужин в коробку для Мэн Яо.              Мальчик прижимает её к груди, как будто это что-то драгоценное.              — Как ты собираешься добираться домой? — спрашивает Вэй Чанцзэ.              Он не может доставить его на мече — он снова провалил попытку использовать духовную энергию сегодня. Но и отправить с ним Цансэ-саньжэнь или госпожу Юй он тоже не может. То, что опасно для одной, опасно и для другой. Он зол на Юй Цзыюань, но не настолько, чтобы желать ей несчастья.              — Есть лодка, на которую я могу пробраться, — сообщает Мэн Яо. — Она отплывает из Пристани Лотоса до наступления ночи.              Лодка — это безопасный вариант.              Вэй Чанцзэ с запоздалым стыдом осознаёт, что даже не задумался, как мальчик каждый день добирается до Пристани Лотоса и обратно, живя в Юньмэне.              — Разве тебе не было бы проще стать внутренним учеником? Ты бы жил в покоях ордена…              — Я не хочу оставлять мать одну.              Разумеется. Вэй Чанцзе хотел бы помочь и матери Мэн Яо, пригласив ее сюда. Но, увы, денег на выкуп ее свободы у него не было. А с учетом распускаемых сплетен, ни один из адептов ордена не смог бы сделать этого, не усугубив ситуацию. Тот факт, что мальчик не просил о помощи, говорил о многом: либо он все прекрасно понимал, либо не решался поднять этот вопрос. А может, он лелеял надежду спасти мать самостоятельно, или же верил, что это сделает его биологический отец. Вэй Чанцзе должен был ожидать такого. Какой же преданный сын! Даже понимая, что в борделе он мало чем может помочь матери, он стремился быть рядом. Это многое объясняло в его прежней реакции и почти полностью подтверждало догадки Вэй Чанцзе. «По крайней мере, — подумал он, — мальчик достаточно сообразителен, чтобы понять, что Цзинь Гуаншань его не примет». Если и была хоть какая-то польза от вчерашней передряги, то именно в этом. Пусть даже она и причинила немало боли.              Вэй Чанцзе вздохнул и продолжал поглаживать голову мальчика, ведь… боль всегда остается болью. А ему всего восемь, ради всего святого, он не должен был оказаться в такой ситуации. Жизнь несправедлива, и Вэй Чанцзе знал эту истину до глубины души. Но почему он не мог смириться с этим? Почему не мог принять, что его усилия тщетны? Разум твердил о смирении, а сердце противилось. Он застрял где-то посередине, и это угнетало его. «Светлые мысли», — напомнил он себе, следуя совету Лань Цзюань. Ему понадобилось время, чтобы призвать в памяти образ жены, ее гнев, который она непременно бы обрушила на виновников. Он любил ее, ощущая, как она способна прочувствовать то, что было скрыто от него.              — Мэн Яо, можно мне спросить тебя кое о чём? — осмеливается он.              — Конечно. Я не могу отказать ни одному приказу от…              — Можешь. Мэн Яо. Ты всегда можешь отказываться от приказов. Иначе ты не свободен.              — Это… правда? — в его голосе столько неуверенности.              Они оба понимали, что всё куда сложнее, что свобода — привилегия тех, кто имеет надёжный тыл, тех, кому не нужно ежеминутно сражаться за выживание. Долг Вэй Чанцзе — внушить мальчику, что отныне у него этот тыл есть. Но это сражение ему придётся отложить до лучших времён, когда он не будет изнемогать от усталости, когда сможет подкрепить свои слова весомыми аргументами. Это была битва, которая потребует времени и сил. Сегодня же на повестке дня стоял иной вопрос:              — Мэн Яо, ты не хочешь встретиться со своим родным отцом? — спрашивает он напрямик.              Мальчик напрягается и, воспользовавшись тем, что у него есть выбор, не отвечает.              — Всё в порядке. Я не стану тебя за это винить, — говорит Вэй Чанцзэ, чтобы его успокоить. — Я сам не хочу встречаться со своими родными родителями.              — Правда? Почему?              — Потому что они причинили мне боль.              Он вдруг осознал, что впервые произносит эти слова вслух. Раньше он лишь гневно твердил, что они ничтожны, что ему на них плевать. И это тоже было правдой, в тот момент. Но теперь он мог добавить, что они, вероятно, не имели злого умысла, и что, в конечном счете, это пошло ему на пользу. Правда — это не монолит, а мозаика из чувств и обстоятельств, сложная головоломка, и сейчас он, кажется, нашел новый, важный элемент. Это… принесло ему странное удовлетворение. Миг самопознания, сначала погрузивший его в смятение, теперь даровал ему толику внутреннего покоя. Возможно, однажды он сможет собрать себя воедино, кусочек за кусочком, обретая целостность.              Его слова оказывают эффект на Мэн Яо, и мальчик тихо шепчет:              — Бесполезно встречаться с ним. Он отвергает меня.              Его голос надломлен, в нём сквозит неприкрытая боль. Это свежая рана, кровоточащая и ноющая, совсем не похожая на его собственные старые шрамы. Вэй Чанцзе отчаянно хотел бы знать, как унять эту боль, ведь он сам её испытал, но, увы, не знал. Его собственные раны давно зарубцевались, и он носил их иначе. Нынешняя же боль Вэй Чанцзе была вызвана осознанием того, что вся его сущность, до мельчайших деталей, была сформирована пережитым. Как же мучительно осознавать, что каждая его мысль, каждый порыв души, даже те черты, которые он осмеливался любить, были порождены событиями, которые причинили ему самую глубокую боль и которые он так отчаянно пытался стереть из памяти.              Он не мог даже представить, что творилось в душе Мэн Яо. Возможно, когда-то и мог, но сейчас — нет, и в этом крылась вся проблема. Он попытался разбудить в себе внутреннего ребенка, вспомнить того мальчишку, которым он когда-то был, и то, что он хотел бы услышать, слова, которые вселили бы в него уверенность и покой, прежде чем продолжить:              — Тогда твой отец — дурак, и ты прав, что не хочешь его видеть. Здесь есть много людей, которые хотят, чтобы ты был рядом. Цзян Чэн, Цзян Яньли, например. А-Ин. Да и братья Не, похоже, привязались к тебе. Или первый господин Лань…              Мэн Яо отвечает ему крошечной улыбкой — слабой, едва заметной, но именно это делает её искренней. Она лучше той, что он обычно показывает, чтобы скрыть свою боль.              Это маленькая победа для Вэй Чанцзэ. Но это не то, к чему он стремится.              — Мэн Яо, я обещаю, что не буду тебя преследовать, что бы ты мне ни ответил. Обещаю, что не подниму на тебя руку. Ничего между нами не изменится. Но мне нужно знать… Твой отец — Цзинь Гуаншань?              Мэн Яо задыхается, и с недоверием смотрит на Вэй Чанцзе, на мгновение на его лице промелькнул страх. Затем он исчезает, и ничего не остается. Словно этого чувства никогда и не было.              — Мне пора. Я опоздаю на лодку.              Он разворачивается, но Вэй Чанцзэ успевает перехватить его запястье.              — Мэн Яо…              — Вы сказали, что я могу не отвечать.              Голос мальчика спокоен, тон ровный.              Это правда. Вэй Чанцзе действительно так сказал; говоря начистоту, он даже специально создал эту ситуацию. Поэтому он отпустил его. Он получил ответ, который искал. Он позволяет мальчику бежать. Мэн Яо умен, он же наверняка знал, что молчание в таком случае красноречивее слов. Но Мэн Яо все еще ребенок. Он напуган, одинок и ранен.              «Надо будет научить его лгать более искусно,» — с печалью подумал Вэй Чанцзе, провожая взглядом мальчика, покидающего Пристань Лотоса. Умелая ложь позволила бы сохранить тайну в пределах Пристани. Однако, хотя он и понимал это, он в то же время испытывал чувство облегчения оттого, что мальчик, движимый неопытностью, не смог скрыть своих истинных чувств или не решился лгать прямо ему в лицо.              Но рано или поздно ему придётся научиться, чтобы выжить как бастарду Цзинь Гуаншаня, признает он это или нет. Вэй Чанцзе лишь надеется, что сумеет научить мальчика избегать его ошибок и не задыхаться под грузом лжи, в которой лжецы себя убеждают.