Строим дом

      Второй день Совета прошёл подозрительно спокойно для Цзян Фэнмяня. Он почти не мог в это поверить. Остальные главы орденов, похоже, пришли к молчаливому согласию и избегали разговоров о вчерашнем происшествии, слишком увлечённые испытаниями. Лишь Цзинь Гуаншань жаловался на недостаток женского общества — примерно раз в час. Все вели себя так, словно ничего не произошло. И это, безусловно, была любимая тактика Цзян Фэнмяня. Честно говоря, он до сих пор чувствовал усталость после вчерашнего выступления и предпочёл бы дать себе время, прежде чем снова испытывать терпение Совета. Если кто-то поднимет этот вопрос, он ответит. Но если нет — он с удовольствием воспользуется их молчаливой милостью. Конечно, он не был настолько наивен, чтобы считать, что его простили или что никого это не задело. Но пока тему не затрагивали, это означало лишь одно: у них не было веских оснований для ответного удара.              Единственным, кто всё же завёл этот разговор, был глава ордена Не. Цзян Фэнмянь передал ему письмо сына прямо перед началом испытаний. Тот быстро пробежался по тексту, нахмурился и фыркнул:              — Неплохого ученика ты нашёл! Осторожнее, мой сын может спрятать его в вещах и увезти к нам в орден.              Он усмехнулся.              — А если он хотя бы наполовину так умен, как пишет в письме, я, может, и вовсе оставлю его себе! Может, глава ордена Цзинь не знает, что делать с сыном проститутки, но я-то точно разберусь.              Он рассмеялся.              — Хотя этот вопрос с книгами действительно тревожит.              Цзян Фэнмянь был рад видеть ещё одного главу, который не одобрял сокрытие информации от людей. Да, их взгляды на женщин расходились. Но, по крайней мере, орден Не не хотел подвергать людей опасности. Что было логично. В конце концов, не так давно мясники сами были частью простого народа. Если какой-то орден и мог понять эту проблему, то именно они.              Но дальше развить разговор не удалось — началась гонка.              Как и ожидал Цзян Фэнмянь, его ученики отлично справились с гонкой по реке — они заняли первое место. Это было спроектировано именно так, без стыда и зазрения совести. Ведь орден Цзян всегда славился своей скоростью. Тем не менее, гонка оказалась довольно увлекательной. Задача была проста: каждый орден отвечал за лодку, полную сокровищ. Ученики либо летали на мечах, либо находились на самой лодке, защищая груз, отбиваясь от водяных демонов и избегая ловушек. Первым прийти к финишу было недостаточно — учитывались также количество участников, пересёкших линию, и количество сохранённых сокровищ. Цзян Фэнмянь уверял Вэй Чанцзэ, что это хотя бы создавало у остальных иллюзию шанса на победу. Некоторые участки реки всё ещё оставались покрытыми льдом, что добавляло сложности. Вэнь использовали талисманы, чтобы растапливать препятствия на своём пути. Лани предпочли поднять лодку в воздух, используя верёвки и силу рук. Стратегия ордена Не — пробивать лёд грубой силой — выглядела впечатляюще, но оказалась бесполезной. А вот ученики ордена Цзинь и вовсе растерялись и в результате финишировали последними. Это, разумеется, не улучшило настроение Цзинь Гуаншаня.              К счастью, ученики ордена Цзинь показали себя лучше в турнире, а вот для Юньмэн Цзян всё прошло хуже, чем ожидалось. Даже хуже, чем он планировал. Цзян Фэнмянь предполагал, что они не выступят так же хорошо, как обычно, ведь он как раз пытался изменить их боевой стиль. Но их самый сильный ученик, нынешний главный ученик ордена, даже не вошёл в пятёрку лучших!              Поражение, тем не менее, помогло его политической стратегии.              — Как видите, нам есть чему поучиться у великого ордена Цишань Вэнь, — именно с этих слов он начал переговоры.              Это, конечно, утихомирило слухи о том, что он желает развязать войну, и успокоило Вэнь Жоханя (если его горделивая усмешка о чем-то говорила), но это задело самолюбие Цзян Фэнмяня. Как он и опасался, несмотря на восемь месяцев, потраченных на укрепление силы рук его учеников, они не могли использовать защитные приемы так же хорошо, как ученики других орденов. Конечно, ведь другие тренировались с детства! Он пытался компенсировать это, заставляя их отрабатывать удары ногами... Что вызвало несколько насмешливых комментариев от главы ордена Не. Но этого оказалось недостаточно. Что он сделал не так? Что он мог сделать, чтобы его боевой стиль развивался и решил эту проблему с защитой? Ввести второе оружие? Но если их лишат его, как его жену в кошмаре, они будут еще более уязвимы... И тут решение пришло к нему, когда Лань Цижэнь заговорил о старых добрых временах, когда они все сами участвовали в подобных мероприятиях. Он сказал, что скучает по временам, когда мог видеть, как Вэй Чанцзе и Цзян Фэнмянь сражаются вместе.              А что насчет пар? Если бы его ученики сражались в парах, они бы прикрывали спины друг друга с минимальными изменениями в их боевом стиле. Да, это не было бы благородно, и это не пригодилось бы на турнире, подобном этому, где дуэли были нормой... Но это послужило бы его цели. Это сделало бы их готовыми, если бы разразилась война, и, в качестве бонуса, застало бы их противника врасплох, так как они никогда бы не видели этой стратегии во время Советов!              Решение его удовлетворило, и он пообещал себе начать работу в этом направлении.              — Вообще-то, именно мой личный помощник подтолкнул моих учеников к тому, чтобы они начали использовать удары ногами, — пошутил он, вызвав ещё более громкий смех главы ордена Не.              — Сомневаюсь, что это сработает против призраков, — с презрением прокомментировал Цзинь Гуаншань.              Тот факт, что орден Вэнь выиграл турнир, значительно упростил политические переговоры с Цзян Фэнмянем. Конечно, до полноценного союза было ещё далеко, но к утру он заложил для этого крепкую основу. Однако он узнал, что орден Цзинь уже заключил с Вэнь множество торговых контрактов и явно не был рад появлению конкурента. Цзинь Гуаншань особенно хитро вмешивался в его беседу с Вэнь Жоханем — любая возможность напомнить окружающим о его репутации бабника или военного тирана была для него удобным предлогом. В какой-то момент, когда Фэнмянь предложил проложить через свои земли дорогу для торговли — что, разумеется, нанесло бы ущерб сделкам ордена Цзинь, — Цзинь Гуаншань даже пошёл на крайние меры и попросту сменил тему.              — Кстати, раз уж мы заговорили о территориях, я слышал о ночной охоте, которая едва не убила твоих друзей, — произнёс Цзинь Гуаншань, и слово «друзья» в его устах прозвучало приторно-сладко.              — Это случилось довольно близко к моим землям. Мой орден уже собирался проверить обстановку — к нам поступило много донесений о том, что ситуация ухудшается. Но если даже двое опытных заклинателей получили ранения, значит, всё куда серьёзнее, чем говорили мои отчёты.              Он сделал вид, что задумался, и добавил:              — Может, мне стоит лично заняться этим вопросом? Я даже слышал, что ты построил постоялый двор в этом регионе… Кто знает, возможно, я там и заночую. Разве это не было бы забавно?              Это была угроза. Странная, но всё же неприятная, по мнению Цзян Фэнмяня.              К счастью, Не, который тоже был раздражён очевидным обсуждением возможного союза между орденами Цзян и Вэнь, вмешался, ухмыльнувшись:              — Не уверен, что вам это показалось бы таким уж забавным, глава ордена Цзинь. Разве вы сами не говорили, что в Юньмэне слишком мало цветов?              Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.              — Если даже здесь их недостаточно для вашего вкуса, то представьте, каково будет в глуши! В таком забытом месте, что оно даже не принадлежит никому…              Цзинь Гуаншаню это не понравилось, но Цзян Фэнмянь нашел это весьма забавным, как и Лань Цижэнь, который, очевидно, отпил немного чая и заявил, что трактир идеально расположен между Гусу и Юньмэном, что делает его идеальным местом для отдыха во время путешествий на мечах. Фэнмянь не удивится, если семья его ученика вскоре примет у себя Ланей. Возможно, идея с трактиром была хорошей; возможно, он сможет объединить это с фантазией Мэн Яо. Несомненно, каждой деревне нужен трактир, независимо от того, насколько она удалена, и это помогло бы культиваторам легче получать информацию, в дополнение к надзору за регионом. Кроме того, он мог бы передать управление бизнесом семьям своих беднейших учеников. Это помогло бы им встать на ноги, а также способствовало бы лояльности.              В целом, этот день Совета оказался для него весьма полезным — он помог прояснить планы на будущее. Именно об этом размышлял Цзян Фэнмянь, пока слуги готовили пир, когда Цзинь Гуаншань, раздражённый, решил испортить ему день. К полному потрясению Цзян Фэнмяня, Цзинь Гуаншань вдруг намекнул, что Мэн Яо — его, Цзян Фэнмяня, бастард.              Цзян Фэнмяню потребовалось всё его самообладание, чтобы не выплюнуть чай прямо в лицо Цзинь Гуаншаню. К несчастью, это означало, что он долго кашлял в чашку, тем самым дав оппоненту достаточно времени, чтобы подкрепить свою абсурдную теорию.              Ну и хватка! Ну и наглость!              — Мы не знаем, кто отец Мэн Яо, — отвечает Цзян Фэнмянь, защищаясь. — Вопреки слухам, я избегаю подобных заведений. Может, вам стоит узнать это, глава ордена Цзинь? Ведь вы даже знаете имя его матери. Может быть, вы с ней знакомы?              К чёрту тонкие намёки.              Это зашло слишком далеко.              Его слова оказывают мощный эффект — Цзинь Гуаншань сжимает губы, словно только что откусил лимон.              Он явно не ожидал, что получит ответный удар.              Вэнь Жохань довольно ухмыляется, а глава ордена Не, не скрывая веселья, добавляет:              — Может, тогда это вы отец этого мальчика?              Это звучит как шутка, но никто не смеётся. Особенно Цзинь Гуаншань, чьё лицо внезапно белеет. Лань Цижэнь решает просто приступить к трапезе, с таким выражением, будто предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь. Цзян Фэнмянь его понимает.              Но если у Цзинь Гуаншаня есть одно неизменное качество, так это его хитрость. Он мгновенно отступает, отмахиваясь от своих же слов:              — О нет, конечно же нет! Я прекрасно знаю, какая у этой проститутки репутация. В её борделе даже хвастаются тем, что она умеет читать! Будто это делает женщину привлекательнее! Я бы предпочёл держаться подальше от таких, и вам, мой друг, советую.              Он кивает в сторону Фэнмяня и продолжает:              — А то не успеете оглянуться, как они начнут заявлять, будто носят вашего сына, а на самом деле кто знает, чей он. В конце концов, он родился из лона шлюхи! Они просто свалят на вас чужого ребёнка и будут пользоваться вашей добротой и великодушием!              После этих слов он поднимает чашку и выпивает чай, словно произнёс нечто достойное тоста.              Тема закрывается.              После этого весь пир проходит в напряжённой, неловкой тишине, и Цзян Фэнмянь отказывается от идеи подтвердить происхождение Мэн Яо. Это слишком опасно. Это выдало бы его сомнения и раскрывает его карты. Он надеется, что его лучший друг преуспел в этом лучше него.              Оказывается, его друг действительно преуспел. Цзян Фэнмянь узнаёт об этом сразу, как только возвращается домой, в Пристань Лотоса. Вэй Чанцзэ так и не сдвинулся с места, всё ещё сидит на террасе, теперь уже залитой лунным светом. Это было его решением, или же он до сих пор слишком вымотан, чтобы встать? Фэнмянь старается не думать об этом слишком много.              Он садится рядом с другом, пока ученики постепенно расходятся по своим домам и общежитиям — их долг выполнен. Для них Совет уже завершён, дальше всё зависит от их наставников. Они даже не обязаны присутствовать на церемонии закрытия через два дня. Завтра они либо вернутся к тренировкам, либо отправятся в город — ведь такие события всегда приносят с собой атмосферу праздника для простого народа. Выбор за ними. Глава ордена разрешил им немного отдохнуть в качестве награды за их успех в гонке.              Ученики с радостью пользуются возможностью. По пути в общежитие они останавливаются у Вэй Чанцзэ, чтобы взахлёб рассказывать ему о своих достижениях. Он поздравляет их, одаривая каждого тёплой улыбкой, и только когда последний ученик скрывается за дверью, на террасе воцаряется тишина.              Как только вокруг не остаётся никого, кто мог бы их подслушать, Вэй Чанцзэ рассказывает Цзян Фэнмяню о своём разговоре с Мэн Яо. Тот тяжело вздыхает и закрывает лицо рукой, прощаясь со своим единственным хорошим днём. Всё стало намного сложнее.              — Если только мы не сохраним это в тайне. В конце концов, если ни отец, ни сын не собираются признавать правду, почему бы ей не остаться в секрете? Никто не обязан знать. — предлагает Вэй Чанцзэ.              — Опять секреты? Я думал, ты работаешь над этим с целителями Лань.              Вэй Чанцзэ задумчиво хмыкает.              — Это долгосрочная борьба. Конечно, я стараюсь делать это реже, но это не значит, что мне совсем нельзя скрывать что-то, особенно если я не вижу лучшего выхода из этой ситуации…              Цзян Фэнмянь, к сожалению, тоже не видит лучшего выхода. Он хотел бы — ненавидит чувствовать себя так, ведь это противоречит его собственному пониманию девиза ордена. Но этот путь действительно упростил бы ситуацию… хотя и несёт риск, что, если правда когда-нибудь всплывёт, она обернётся против них и выйдет из-под контроля.              В худшем случае Цзинь Гуаншань мог бы обвинить его в похищении бастарда и в том, что он удерживает мальчика, чтобы использовать его против него. Конечно, только если сам признает его своим сыном.              Но если быть честным с самим собой, Цзян Фэнмянь боится вовсе не реакции Цзинь Гуаншаня.              Он боится реакции своей жены. Она возненавидит его за то, что он скрыл от неё правду.              Именно поэтому он решает рассказать ей обо всём в тот же вечер, пока они готовятся ко сну.              Юй Цзыюань улыбается, хоть и чуть заметно, рассказывая ему о проделках детей во время тренировок. Несколько месяцев назад она бы пришла в ярость. Её бы до глубины души возмутил хаос, который они творят. Она бы попыталась подавить его силой — так, как её научил отец, заставляя дерево склониться перед ней, не заботясь о чужих чувствах, во имя достоинства и порядка.              Но с тех пор, как она познакомилась с Цансэ-саньжэнь, она научилась принимать хаос и даже наслаждаться им. Теперь она понимает, что не стоит идти против течения — лучше позволить воде нестись вперёд, контролируя её направление. Так можно и вместе повеселиться, и нанести более мощный удар, если понадобится.              Она не потеряла контроль, в котором так отчаянно нуждалась. И, возможно, именно поэтому теперь она может позволить себе наслаждаться этим. Раньше это было для неё просто немыслимо.              — Цзинь Цзысюань впечатлён нашей дочерью, — уверяет Юй Цзыюань. — Она не победила его в поединке, но пришила к краям его одежды что-то, чтобы он не испачкал её о землю. И тот взгляд, которым он её после этого одарил… У меня хорошее предчувствие насчёт их помолвки. Он даже сказал, что завтра нарисует для неё воздушного змея!              Мальчик смотрел на Яньли с восхищением и признательностью, благодарный. Взгляд, который сделал обеих матерей невероятно счастливыми! Одна из них слишком долго ждала, чтобы получить такой от собственного мужа. Другая до сих пор живёт, не зная, что это такое. Они давно планировали, что их дети будут надёжной опорой друг для друга. Но такие моменты заставляли надеяться, что, может быть, они смогут не только поддерживать, но и любить друг друга. А это всегда приятный бонус.              Затем Юй Цзыюань с увлечением рассказывает, как Цансэ-саньжэнь и Лань Цзюань сумели справиться с младшими детьми в одиночку и, несмотря ни на что, обошлись без происшествий. В её голосе звучит даже что-то похожее на гордость.              И действительно, она провела совершенно восхитительный ужин, пока Цансэ-саньжэнь рассказывала, что произошло прошлой ночью с Цзинь Гуаншанем, и как она «сыграла в Лань Цзюань» (какое отличное выражение, тут же втянувшее госпожу Лань в разговор). Её лучшая подруга уже знала о случившемся, поскольку Юй Цзыюань передала ей слова мужа, но всё же хотела услышать рассказ самой Цансэ-саньжэнь.              Госпожа Цзинь сначала пришла в ярость, а затем так развеселилась, что начала давать подруге советы, на что та имеет полное право, если её глупый и неверный муж хоть раз попробует к ней прикоснуться. Это было давно назревшее возмездие — её муж заслуживал наказания уже много лет!              А если кто-то и мог позволить себе подобное, так это семейная пара Вэй… Вэй Чанцзэ присоединился к ним за десертом и продолжил обсуждать план мести во время ужина. Госпожа Цзинь не могла дождаться, когда же эта парочка устроит настоящий переполох.              — Хорошо. Одно дело — быть пиявкой среди взрослых женщин, но я не потерплю, чтобы он был жесток и с детьми. Особенно с таким хорошим мальчиком, как твой ученик!              Несправедливое обращение и накопившаяся злость на мужа совершенно затмили для неё тот факт, что мальчик — сын проститутки.              Раньше это могло бы вызвать скандал: её сын играл с кем-то, стоящим так низко по статусу, даже называл его братом во время их игр.              Но, как и Юй Цзыюань, госпожа Цзинь расставляла приоритеты правильно.              Сейчас куда важнее было злиться на мужа за его поведение, чем беспокоиться о каком-то социальном неравенстве.              — Ты выглядишь счастливой, — замечает Цзян Фэнмянь.              Несколько месяцев назад он и представить себе не мог такой сцены: его жена так откровенно разговаривает с ним, такая открытая.              Юй Цзыюань колеблется. Ей не хочется признавать это вслух — немного неловко, но у неё никогда раньше не было столько подруг.              Раньше у неё были только две служанки-близнецы и названая сестра.              Теперь она может добавить к этому списку ещё двоих — Цансэ-саньжэнь и Лань Цзюань.              В подростковые годы она не понимала, зачем девушки объединяются в компании.              Теперь понимает.              И ей это нравится.              — Да, — наконец отвечает она.              Потому что если сказать правду, Цансэ-саньжэнь тут же узнает об этом (Цзян Фэнмянь всё равно проболтается), а потом станет совершенно невыносимой в своей самодовольной радости.              — Не могу дождаться, когда увижу, что они устроят Цзинь Гуаншаню!              — Я тоже жду этого с нетерпением, — улыбается Фэнмянь, звуча так же уверенно, как и его жена.              Особенно теперь, когда он знает, что Вэй Чанцзэ поделится своим открытием о происхождении Мэн Яо с женой. Это только подстегнёт её желание проучить Цзинь Гуаншаня.              — Кстати, о хаосе… Конечно же, Вэнь Нин подхватил жар перед сном. Я ведь говорила, что детям не стоит играть в воде зимой! Двор и пруд могли быть тёплыми из-за её талисманов, но на улице всё равно зима. Разумеется, так и должно было случиться!              — С ним всё в порядке?              — Конечно, это всего лишь детская температура! К тому же за ним ухаживают не только его сестра, но и двое целителей Лань, и Цансэ-саньжэнь! Он привлёк столько внимания, что мне пришлось разбираться с кризисом ревности у Не Хуайсана и Цзян Чэна! — ухмыляется она.              Ему претит мысль омрачить её безмятежность этой печальной вестью. Она выглядит такой счастливой и довольной. Даже расслабленной! Это такое редкое зрелище, что он едва не позволяет своей тёмной стороне — апатичной сущности — взять над ним верх и отложить это на потом. Увы, он уже привык к себе, и потому уверен, что, послушайся он апатии, он отложит этот долг на послезавтра, а там и ещё дальше, пока не убедит себя в том, что уже слишком поздно что-либо делать. Он не может этого допустить. Поэтому, когда она снова принимается рассказывать, как её названные сёстры сблизились, изливая гнев на Цзинь Гуаншаня, и возможность представляется, он ею пользуется. Поначалу он неохотно пытается быть тактичным, чтобы подвести к делу, а не обрушивать новость внезапно, но, к несчастью, его госпожа умна и не отличается особым терпением. Она разгадывает его уловку и вздыхает:              — Что такое, Фэнмянь? Просто скажи уже.              Так что он говорит.              — Мэн Яо, возможно, бастард Цзинь Гуаншаня.              Цзян Фэнмянь не был наивен и не питал иллюзий относительно её реакции. Она не Цансэ-саньжэнь, которая, вероятно, пожала бы плечами и нашла бы выход в духе «ну, теперь-то уж нет, я ему отец». Нет, он ожидал от своей госпожи гораздо менее благосклонного ответа, но действительность превзошла его самые мрачные ожидания. Разверзся ад.              Юй Цзыюань роняет гребень от шока. Затем она ледяным голосом просит повторить. Поскольку ответ Цзян Фэнмяня не меняется, несмотря на ее гнев, она приказывает ему представить доказательства. Доказательства ей не нравятся еще больше. Наоборот, она ненавидит их.              — Это катастрофа! — кричит она.              Поскольку Цзян Фэнмянь думает точно так же, он не может отрицать, но все же пытается ее успокоить:              — Мы справимся.              Она сухо смеется.              — Как?              — Ну, никто не должен узнать правду. Цзинь Гуаншань не выказывает никаких признаков того, что признал своего бастарда, и, конечно, если никто не проговорится…              Он просчитался. Он ожидал, что она возразит что-то вроде: «Сейчас нет, но кто знает, что будет дальше? Что, если мальчику когда-нибудь понадобится этот статус? Что, если он станет жадным до власти?», но Юй Цзыюань волнует совсем другое.              — Моя ЛУЧШАЯ подруга — жена Цзинь Гуаншаня!              Это худший из возможных исходов, понимает Юй Цзыюань. Они не могут держать мальчика в своем ордене! Не тогда, когда госпожа Цзинь — названая сестра Юй Цзыюань, ее лучшая подруга! Она не может так с ней поступить. Та никогда ее не простит, да и Юй Цзыюань не уверена, что простит себя, даже зная, что не ведала об этом до сегодняшнего дня. «Это наказание за то, что мы приняли сына шлюхи в орден, мне следовало воспротивиться этому решению, мне следовало…» Она не может перестать сожалеть, ее разум кружится в водовороте мыслей. Вот почему люди держатся за свое положение, за свой ранг, потому что, по крайней мере, они знают, как справляться с проблемами, которые это приносит… Нет, она заставляет себя думать иначе, ведь эта мысль опасна, она усвоила этот урок совсем недавно. «Проблемы неверности и бастардов не зависят от рангов», — убеждает она себя. Это не облегчает ситуацию, не помогает успокоиться.              Цзинь Цзысюань играл с этим мальчиком, называл его братом. Ещё несколько часов назад она гордилась им. Теперь ирония этой ситуации вызывает в ней ярость — ей хочется крушить мебель, ломать всё вокруг.              — Ты уверена, что она не примет мальчика? — раздаётся голос Цзян Фэнмяня. Она слышит его сквозь туман гнева, застилающий её разум. — Ты ведь говорила, что он ей нравится.              Она едва не смеется, но, увидев его серьезное лицо, вспыхивает гневом. Она заставляет себя не оскорблять его и не обзывать мужа птичьими именами, чтобы гнев снова не разрушил их отношения. Но, черт возьми, это так сложно, когда они все ведут себя так глупо, словно нарочно пытаются довести ее до взрыва!              — Ты правда спрашиваешь меня, примет ли моя подруга живое доказательство измены и неуважения её мужа?!              — Полагаю, нет, — признаёт Цзян Фэнмянь. — Но мальчик невиновен.              — Дело не в мальчике!              Её голос полон яда, но этот вопрос чересчур глупый. Он должен был понимать это сам. Да, возможно, ребёнок ни в чём не виноват, но он всё равно будет здесь. Каждый день. Он будет напоминать униженной жене о её несостоявшемся браке, вынуждать её снова и снова оплакивать отношения, в которых ей приходится оставаться. Каким бы невинным ни был этот мальчик, он всё равно станет воплощением её поражения, её предательства, её постоянного осознания, что лучше не станет никогда, что она никогда не будет любима. Более того — её даже не уважают. Как любая женщина могла бы это принять? Юй Цзыюань знала: она бы возненавидела Фэнмяня, если бы он когда-либо так поступил. Она бы возненавидела этого ребёнка. Возненавидела бы того, кто принёс его в её жизнь. Возненавидела бы себя за то, что позволила этому случиться. И ей пришлось бы каждый день бороться с собой, чтобы не сорваться на невиновного. Она бы ненавидела всё. И, чёрт возьми, она была уверена, что проиграла бы эту борьбу. Когда ребёнок подрос бы, её терпение иссякло бы. Один год таких мучений уже кажется бесконечным. А вырастить бастарда — это как минимум двадцать лет такой пытки. Любой бы сломался. Сначала притворное сочувствие и разумные доводы, а потом, когда мальчик станет сильнее, появится ощущение, что он способен выдержать и её праведный гнев. И тогда оскорблённая жена утонет в этой злости, будет поглощена ею. Придёт конец её принципам, разрушенным годами злобы. Как мужчины могут быть такими гордыми и при этом игнорировать, что у женщин тоже есть гордость? Как они вообще могут думать, что вправе навязывать такой кошмар кому-то другому? А потом ещё и обвинять их в том, что они недостаточно добры к невинному ребёнку. Что именно они должны быть мудрее и великодушнее. Что именно они должны думать о счастье других, тогда как настоящий виновник даже не потрудился задуматься об этом. И сверху накинуть ещё чувство вины, заставляя жертву чувствовать, что она не имеет права считать себя преданной, что она не имеет права злиться, что она в чём-то неправа. А виновник — пусть себе живёт свободно и безнаказанно. Может, даже с одобрением и аплодисментами.              Проблема не в мальчике. Проблема в муже, в мире, в обществе, которое снова и снова игнорирует их чувства ради ребёнка. Как всегда. Будто их переживания ничего не значат. Будто они никогда не значили. Безразличие хуже ненависти. Её мать была права.              Дело даже не просто в вопиющем отсутствии приличия — проблема ещё и в том, что с таким человеком, как Цзинь Гуаншань, подобный поступок будет воспринят как молчаливое согласие. Дверь распахнётся настежь, и он решит, что теперь так можно всегда, что его действия не имеют никаких последствий. Не пройдёт и нескольких лет, как её лучшую подругу вновь унизят — ещё одним бастардом, и ещё одним после него. И поскольку она приняла первого, общество никогда не поймёт, почему следующий — это уже проблема. Как же легко все забывают старую истину о том, что одна-единственная капля может переполнить чашу, когда это им неудобно! О, но стоит задеть их гордость, стоит начать войну из-за раненого самолюбия, и вдруг эта самая капля становится невыносимой, неприемлемой! А женщинам, выходит, можно терпеть раз за разом. Если они осмеливаются возражать, то сразу же становятся истеричками, устраивающими сцену из-за пустяка. Юй Цзыюань пытается объяснить это мужу, но он лишь упрямо сжимает губы, скрещивает руки на груди. Он не одобряет её слов, не понимает их. Это злит её ещё больше. Неужели он действительно не видит, насколько это проблема?              — Я должна сказать своей подруге правду о Мэн Яо… — осознаёт она.              — Ты действительно должна?              Она смотрит на него в полном неверии.              — Да! Да, должна, Фэнмянь! Она моя подруга! Я не могу скрывать от неё такое! Она возненавидит меня, если когда-нибудь узнает, — кричит Юй Цзыюань. — Я не могу предать её тоже!              Её предали все остальные, но не Юй Цзыюань, никогда не Юй Цзыюань, таков был их обет.              Положение, в котором она оказалась, просто невозможно. Одно дело — предательство со стороны мужа. Это больно, но госпожа Цзинь хотя бы знает, чего ждать от этой угрозы. Она больше не питает надежд на этот брак, не верит в любовь, не доверяет этому человеку.              Но с Юй Цзыюань всё иначе. Они поклялись всегда быть друг для друга опорой, защищать друг друга. Это было бы всё равно что вонзить нож ей в спину! Она не может так поступить. Она не может прятать доказательство несчастья своей подруги, делая вид, что всё в порядке. Не может навязывать ей это.              Это… это катастрофа.              Юй Цзыюань опускается на стул, закрыв лицо руками. Она может потерять свою старейшую и лучшую подругу из-за этого. Из-за… ребёнка!              И самое ужасное? Ей нравится Мэн Яо. Он хороший ученик — трудолюбивый, с огромным потенциалом. Если бы у него был другой отец, если бы у него был статус, она бы с гордостью назвала его учеником ордена. Одна неделя тренировок — и ей хватило, чтобы это понять.              Сначала она защищала его только потому, что пообещала Вэй Чанцзэ, только ради него. Но в итоге она сделала это, потому что мальчик этого заслуживал.              Но… весь его потенциал и невинность просто не стоят такой жертвы в её глазах. Это неприглядная, но правда.              — Я не буду лгать своей подруге, Фэнмянь.              — Тогда не лги. Но попроси её никому не говорить об этом, позволь нам взять мальчика под свою опеку и убедить её, что под нашим присмотром он никогда не станет угрозой для её брака и сына.              — Я… Она никогда не согласится! И если не согласится, мы не сможем оставить его! Ты же не думаешь о…              — Моя госпожа…              — Не надо! — резко бросает она. — Не проси этого у меня, Фэнмянь, просто не проси!              Она слышит, как дрожит её собственный голос, и ей становится стыдно. «Не заставляй меня выбирать между тобой, этим новым счастьем, этой любовью и моей подругой», звучит в подтексте её слов. Потому что она не уверена, что выберет подругу. Её пугает этот выбор.              У неё был настоящий муж, любящий муж, всего несколько месяцев, а подруга была рядом годы. Но с другой стороны, с мужем ей ещё жить всю жизнь, под одной крышей. Она слишком хорошо помнит, каким несчастьем обернулись их первые, полные холода годы. Она не может… Она не уверена, сможет ли снова это выдержать.              Но точно так же она не уверена, что сможет жить нормально, если предаст свою лучшую подругу.              Она знает, что ей ещё многое предстоит исправить за своё прошлое поведение, но ведь и ему тоже! Почему из-за этого она должна терять свою лучшую подругу? Она готова стараться, готова идти на жертвы, но только не на эту! Подруга или дети — ими она не пожертвует никогда.       У неё всё ещё есть стержень, она остаётся собой, и её нельзя просто стереть в погоне за искуплением. Да, она может измениться, но не стать кем-то другим.              Долгое время в комнате слышится только их дыхание, невидимое напряжение надвигающейся катастрофы. Она замирает, ожидая, что вот-вот всё взорвётся, когда он наконец говорит, его выражение жёсткое:              — Ты права, — признаёт он. — И я не стану этого требовать. Я хотел, но если ты говоришь, что это причинит тебе боль, я не буду.              Глаза Юй Цзыюань щиплет. Она любит его. Она благодарна. Но этого недостаточно. Потому что он смотрит на нее с разочарованием. Он смотрит так, словно осуждает. Ведь, конечно, он будет осуждать, он же чертова доброта во плоти. Его лицо, кажется, говорит: «Почему ты не можешь поступить так же, как я?». Но поступил бы ли он так? Если бы Цансэ-саньжэнь предала Вэй Чанцзе и носила в животе ребенка от другого, зная об этом, стал бы он молчать и позволил бы своему лучшему другу жить в блаженном неведении? Разве это можно было бы считать милосердием? Разве это было бы правильно?              «Это не может быть правильным!»              Она никогда не терпела лжи. Понимает её необходимость в политике, иногда даже для выживания, но никогда не умела врать и никогда этого не любила. Она не может сделать это одному из самых дорогих ей людей.              — Тогда что нам делать? — спрашивает она, растерянно.              Ложь невозможна, но и правда причиняет слишком много боли, загоняя их в угол. Что им делать? Потому что нет никакого шанса, что её названая сестра будет благодарна за правду. Она её возненавидит. Она будет в ярости.              — Я тоже не знаю, — признаёт Цзян Фэнмянь. — Это был мой единственный план.              А ждать нельзя. Каждый момент, который она проводит, не говоря подруге правду, только глубже вонзает нож ей в спину.              Цзян Фэнмянь хочет спросить, есть ли у нее другая идея, могут ли они все обсудить, как она делает с ним, когда он загнан в угол. Но он боится, что она почувствует давление и попытается найти другой выход; почувствует, что он снова отрицает ее чувства и пытается заставить ее передумать. Поэтому он молчит. Ему и самому-то не нравился этот план. Он хотя бы это озвучивает.              — Да. Я этого не хочу, — признаёт она, чувствуя одновременно благодарность и боль.              — Чего ты хочешь от меня, моя госпожа?              Воздух застревает у неё в горле, давление не даёт ей дышать.              Она хочет, чтобы он понял, и если не может, то хотя бы чтобы любил её, несмотря на это! Она хочет, чтобы он знал, что ей больно, что она не лучше, но это… это слишком тяжело, это заберёт часть её самой. Она осознаёт, что не может повторить того, что сделала в прошлый раз. Тогда она потеряла дружбу с Вэй Чанцзэ. Потерять Фэнмяня — это не вариант, так же как и потерять свою названую сестру. Поэтому она пытается. Она пытается применить метод, который использовала с тем, кого разочаровала в прошлый раз. Она делает глубокий вдох и пытается объяснить. Хотя вся её сущность трясётся от желания кричать и разрушать всё вокруг. Это борьба, но она — пурпурная паучиха, она — член ордена Цзян, она — женщина в мужском обществе. Она привыкла бороться. Она хороша в борьбе. Ей нужно быть хорошей.              — Ты понимаешь, в какой ситуации я сейчас?              — Понимаю.              — Ты понимаешь, какой выбор мне сейчас предстоит сделать?              — Мне жаль.              — И что мне даёт твоё «жаль»? — выпаливает она, а затем сожалеет.              Сожаления ничего не изменят! Он смотрит на нее с грустью. Как его жена, она хочет, чтобы он понял, и он прекрасно понимает:              — Ничего, но я всё равно хочу это сказать. Я не хотел, чтобы ты делала выбор, я просто думал, что я честен в своих намерениях, просто информирую тебя о нашем плане. Я даже не думал, что перед тобой стоит выбор, и это… было эгоистично с моей стороны. Прошу прощения.              Это было так, но имеет ли это значение? В конце концов, ей всё равно нужно решить, кого она предаст: своего мужа, свою лучшую подругу или невинного мальчика. Нет правильного решения. Она смеётся, хотя не чувствует, что смеётся. Она скорее в настроении для слёз, но не может позволить себе этого сейчас, поэтому смеётся. Смех звучит для неё сломано и пусто. Ей всё равно. Это расстраивает Фэнмяня до глубины души, видеть её такой, когда обычно она стоит такая сильная и решительная. Он повторяет:              — Что ты хочешь, чтобы я сделал, моя госпожа? Что ты хочешь, чтобы я сказал?              Голос Фэнмяня так же потерян и печален, как и её. Она поднимает взгляд и видит, как он стоит рядом с ней, на коленях, его рука почти касается её плеча, но не совсем. Может быть, он и понимает. Её горло болит от признания, что они оба могут страдать, что в этой беседе нет виноватых, а есть только мир.              — Что я хочу, чтобы ты сказал, — она пытается. — Это чтобы ты сказал мне, что ты меня любишь.              Цзян Фэнмянь приподнимает бровь и даёт ей грустную улыбку — с сомнением.              — Это поможет?              — Нет, — признаёт она, её голос снова ломается. Это не поможет решить ситуацию. Выбор ещё менее жесток. Ей нужно больше, это неточное. Что она на самом деле хочет, так это… «Скажи мне, что ты будешь любить меня… несмотря ни на что».              Черты её мужа опускаются, он понимает. Он знал, что она уже сделала свой выбор, но всё равно осознаёт, что не он — победитель. Что она собирается рассказать своей подруге и поставить их в ещё более худшую ситуацию. Тем не менее, он всё равно говорит:              — Я люблю тебя.              И он обнимает её крепко и сильно. Сердце Юй Цзыюань не должно было бы так пропускать удары. Она не должна чувствовать столько любви к этому мужчине, когда всего несколько секунд назад она была так зла, что могла бы оторвать ему голову. Но, с другой стороны, есть много вещей, которые не должны происходить. Мэн Яо, бастард Цзинь Гуаншаня, — лишь одна из них. Теперь им нужно справляться с последствиями.              Она ненавидит это, но, по крайней мере, у неё есть кто-то, кто любит её, когда она не может. Она может только надеяться, что её названая сестра поймёт. Раньше у меня не было так много друзей, думала она раньше. Может, это мир говорит ей, что она не должна иметь этого, его способ исправить эту абсурдность. Это больно.              Они остаются так сидеть некоторое время в тишине, Цзян Фэнмянь гладит её по спине. Она понимает, что ей нужно ложиться спать, что она не может просто ворваться в комнату своей подруги и сразу решить всё. Но боги, как ей хочется. Словно читая её мысли, Цзян Фэнмянь наконец шепчет, мудро:              — Завтра всё будет легче, всё прояснится.              В конце концов, это сработало в прошлый раз.              Увы, не до нежностей им сейчас. Едва они подались к постели, как снаружи раздался грохот. Кто-то колотил в парадную дверь, истошно вопя. Инстинкт самосохранения, отточенный годами тренировок, заглушил душевную боль. Щит, окружающий Пристань Лотоса, должен был предупредить о нападении, но Юй Цзыюань на всякий случай активирует Цзыдянь, а Цзян Фэнмянь хватает меч. Они мчатся во двор. Дети, вскочив с кроватей, смотрят из окон с тревогой. Не только они настороже: переполох выдает, кто из слуг гостей — настоящий воин. Многие готовы ринуться в бой, руки — на скрытом оружии или талисманах. Лань Юань, хоть и с криво надетой лентой, держит меч наготове, а Лань Цзюань, схватив за плечи братьев Лань, готова бежать. Иньчжу и Цзиньчжу уже встали на защиту Яньли и Чэна.              Юй Цзыюань видит свою лучшую подругу, ее сын прячется за ее халатом, пальцы сжимают метательные кинжалы. Им опасность не грозит. Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзе, однако, в их состоянии едва ли способны стоять и сражаться; и при этом у них на попечении больше всего детей. Она встает между ними и дверью, готовая помочь, и Цансэ-саньжэнь это замечает. Она чуть не заворковала от умиления, но тут же замолкает.              Стук в дверь прекращается, и кто-то кричит; становится очевидно, что это не нападающий, а просьба.              — Пожалуйста, откройте! Умоляю вас!              «Это может быть ловушка», — мелькает мысль в голове Цзян Фэнмяня, но он вспоминает ту роковую ночь, когда он открыл эту же дверь и обнаружил своего лучшего друга с его семьёй, истекающих кровью. Это вызывает у него дрожь по спине и холодит кровь.              Цзян Фэнмянь и несколько учеников подходят ближе, и он открывает дверь, принимая такую позицию, чтобы избежать неожиданной атаки. Но ему не нужно этого делать. Перед ними стоит женщина в свободной одежде проститутки, а на её спине безжизненно висит тело Мэн Яо.