Строим дом

      После произошедшего Лань Хуань, разумеется, не может уснуть. Сбившийся ритм сна — лишь часть беды: тревога и чувство вины не отпускают его почти всю ночь. Хотя Лань Цзюань и утешает его, Лань Хуань всё равно винит себя — вдруг это по его вине друг оказался в таком бедственном положении? Он повторяет про себя правило: нельзя сосредотачиваться только на себе. Он старается убедить себя, что не всё в этом мире происходит из-за него, что считать иначе — глупо. Но глубокой ночью, в одиночестве, эти доводы почти не действуют.              Лань Хуань боится, когда кто-то страдает. Этот страх — сильнее его. А вдруг заберут и запрут Мэн Яо в уединении, как маму и папу? Он так плохо выглядит… А в уединение отправляют только очень больных. Тех, кто, как Лань Хуань теперь начинает понимать, уже никогда не поправится.              Он, должно быть, издал какой-то звук — возможно, всхлип был не таким тихим, как он надеялся, — потому что вскоре Лань Цзюань оказывается у его постели, Лань Чжань тянет её за рукав. Он даже не успевает возразить, как брат устраивается подле него — не прижимается, но лежит совсем близко, с упрямо-серьёзным выражением лица.              — Похоже, второй господин не может уснуть. Успокойте его, пожалуйста, — говорит Лань Цзюань с доброй улыбкой. — А я…              Она распахивает окно, откуда открывается вид на внутренний двор и пруды, заросшие лотосами. Лазарета не видно, но Лань Хуань знает, что он недалеко отсюда.              — Я останусь на страже.              Слова застревают в горле, и Лань Хуань лишь кивает и глухо мычит, прижимая младшего брата к себе. Лань Чжань позволяет это без малейшего протеста. Хочется, чтобы дядя был рядом, но даже просто не быть одному — уже утешение. Не быть одному в этой комнате, где всё кажется таким большим и пугающим. Он жмётся ближе к брату, закрывает глаза… и вдруг различает негромкое гудение: Лань Чжань напевает тихую, едва уловимую мелодию. Ту самую, которую отец всегда играет когда они навещают мать. Лань Хуань благодарен брату за его доброту.              Беспокойство не уходит окончательно, но вместе с музыкой приходит сон. На границе между сном и явью он надеется: «Пусть Лань Цзюань окажется права. Пусть всё станет как прежде.»              Когда он просыпается на рассвете, кажется, так и есть. За окном слышатся приглушённые голоса, Лань Цзюань разговаривает с мужем и с другими женщинами. Он узнаёт госпожу Юй, и ту, что несла Мэн Яо, третья женщина ему не знакома. Она, догадывается Лань Хуань, должно быть, мать Мэн Яо. Она просто обязана ею быть — такая красивая; почти такая же красивая, как мама Лань Хуаня. Неудивительно, что Мэн Яо такой милый!              Лань Хуань колеблется: Лань Чжань всё ещё крепко спит рядом, его маленькие пальцы вцепились в край старшего брата. Но он всё же осторожно высвобождается и, не разбудив Лань Чжань, выскальзывает из постели. Лань Цзюань пообещала рассказать ему о Мэн Яо — значит, он вправе напомнить ей об этом.              — Я не…! — Лань Юань хмурится, сам того не замечая. — Это не по моей части.              — Вы врач или нет? — настаивает госпожа Юй. — Она больна, я не позволю ей приближаться к детям без осмотра. Двух больных детей уже достаточно.              — Милый, ну же, это займёт всего минуту, — мягко говорит Лань Цзюань.              — Нет. Я отказываюсь. — Он бросает взгляд на обеих женщин. — Позовите врача из ордена Юньмэн Цзян. Или женщину — будет даже лучше. Но только не меня. Я — Лань. Я таким не занимаюсь. Я не такой врач. Я не стану осматривать… ну, там внизу!              Лань Хуань недоумевает. Внизу? Он смотрит на пол и не может понять, что Лань Юаню там делать. В самом деле, звучит нелепо. Он же врач, а не садовник.              — Она кашляет! Зачем лезть «туда»?! — фыркает Сысы.              — Это может быть связано! Если уж проводить осмотр после такой работы, то полностью! А я — не буду! — упрямо возражает Лань Юань. — И при родах я помогать не стану. Найдите кого-нибудь другого, желательно женщину. Вот если руку сломаете — пожалуйста, приходите. Это по моей части. А если искажение ци — вообще замечательно! Но не это.              — А-Шун… ты ведёшь себя нелепо, — Лань Цзюань говорит таким резким тоном, что Лань Хуань вздрагивает: он никогда не слышал от неё ни этого голоса, ни детского имени её мужа.              Но у Лань Юаня на такие случаи есть проверенное средство:              — Да! Я веду себя нелепо! — с готовностью признаёт он.              Он зажимает уши руками, едва не стукнув себя гипсом по голове, и пускается наутёк.              — Просто не верится, что вы такого человека взяли в мужья, — раздражённо бросает госпожа Юй.              — Жаль мне вашу первую брачную ночь, если он отказывается даже взглянуть вни — о-о-о, кто к нам пришёл! — Сысы едва успевает переключиться, заметив Лань Хуаня.              Появление первого молодого господина отвлекает всех взрослых.              — Молодой господин Лань, вам бы следовало оставаться в постели! — строго говорит госпожа Юй.              — Простите… я просто увидел, что Лань Цзюань не спит, и подумал…              Лань Цзюань вздыхает и касается щеки ладонью — ей явно неловко.              — Я пообещала ему рассказать, как себя чувствует Мэн Яо. Одну минутку, первый господин, — говорит Лань Цзюань и поворачивается к женщинам: — Простите за грубость моего мужа. Это не против вас лично — он бы так себя повёл с любой женщиной. Он просто… очень застенчивый… и уставший, и ворчливый. Если вы не возражаете, я могу провести осмотр. Я тоже обучалась целительству.              — Благодарю, — кланяется мать Мэн Яо. Голос у неё — такой же мягкий, как у сына. Лань Хуань не может отвести от неё глаз. У неё на щеке след, такой же, как у Мэн Яо. Должно быть, ей больно. Может, поэтому ей нужен врач? С ней всё в порядке?              — Простите, что вмешиваюсь, — тихо произносит он, подходя к взрослым, — он смотрит на Лань Цзюань: — Но…              — Да-да, прости! — Лань Цзюань подхватывает Лань Хуаня легко, словно он пушинка, и поднимает его так, чтобы он оказался наравне со взрослыми. Мать Мэн Яо смотрит на него немного удивлённо, но с теплом. Именно она отвечает, мягко улыбаясь:              — С моим сыном всё хорошо. Местный доктор хорошо за ним ухаживает, он обязательно поправится. Спасибо вам за заботу.              Лань Хуань улыбается в ответ, его сердце бьётся чаще. Он не понимает почему.              — А можно мне его увидеть?              Он ловит взгляды взрослых — и вдруг всё становится ясно. Он почти слышит, что они скажут: «не сейчас, может, через месяц, он слишком болен». Ему хочется поступить, как Лань Юань, — зажать уши, чтобы не слышать отказа. Но это было бы слишком по-детски, а такое поведение, наверняка, нарушает правила. Он просто напрягается, готовясь к разочарованию, и сжимает зубы, чтобы выдержать его.              Но вместо этого — лёгкое прикосновение к макушке и тёплая улыбка:              — Завтра, — говорит Лань Цзюань мягко. — Как только он проснётся. Сейчас ему нужен отдых. И тебе тоже.              Лань Хуань замирает, цепляясь за это обещание.       

***

      Взрослые собираются на срочное совещание вскоре после рассвета, а это значит, что Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ бодры, как лютые мертвецы. Они пытаются втянуть в разговор Лань Юаня, когда тот выходит из своего укрытия и спрашивает, перестали ли они уже хотеть, чтобы он прикасался к каким-либо женщинам, кроме собственной жены — что, по мнению Фэнмяня, было довольно странно. Но… целитель оказывается слишком уж увлечён дискуссией. Даже чересчур.              — Не знал, что вы так привязались к нашему маленькому ученику, — удивлённо замечает Фэнмянь, чувствуя исходящую от Лань Юаня ярость.              — Ничего подобного. Он — пациент, и только.              — Просто он терпеть не может, когда страдают дети, — с мечтательным вздохом говорит Лань Цзюань. — Он станет чудесным отцом.              — Нет же! — горячо возражает Лань Юань, заливаясь краской. — Всё из-за лестниц! Здесь, возможно, орудует тот, кто сталкивает людей с лестницы, а лестницы смертельно опасны для моей жены! Я не потерплю, чтобы такой человек находился рядом с ней! Вы хоть понимаете, насколько смертельно опасны падения с лестницы?!              Он с жаром начинает перечислять Фэнмяню, какие ужасающие травмы можно получить, упав с лестницы. Их действительно очень много — и большинство смертельно опасны.              — Убивать нельзя, — заявляет он с пугающей серьёзностью. — Поэтому я прослежу, чтобы виновный остался жив, пока я не сломаю ему каждую кость.              На этом его участие в совещании заканчивается: Лань Цзюань, покраснев до ушей, срочно отправляет его спать — пока он не наговорил угроз в адрес главы какого-либо ордена.              — А как же правило «не причиняй лишнюю боль»? — слышно, как жена из ордена Лань укоряет мужа.              — Это необходимая боль. Воспитательная. Та, без которой я не обрету душевный покой…              — Знаешь, в чём-то он прав, — шепчет Цансэ-саньжэнь, когда супруги из ордена Лань выходят из комнаты. — Сломать ему все кости — вполне разумное наказание. А в члене есть кости? Если да, их тем более надо сломать.              — Принято, — спокойно говорит Вэй Чанцзэ. Цансэ-саньжэнь этого не замечает, но теперь, когда супруги Лань вышли, можно начинать строить планы против ордена Цзинь, не опасаясь втянуть в это ещё кого-то.              — Так в члене есть кости или нет? Ты не ответил.              — Я не знаю.              — Но ты же мужчина и советник, как можно не знать такие вещи? Фэнмянь, а ты знаешь?              — Я бы предпочёл не обсуждать это с тобой.              — Кажется, Фэнмянь тоже не знает. Жаль. Что нам тогда…              Возвращение госпожи Цзинь на Пристань Лотоса обрывает их ужасно неловкий разговор. Она по-прежнему полна ярости и, не глядя ни на кого, кроме Фэнмяня, сухо сообщает, что её муж выплатит компенсацию. Остальные для неё словно не существуют.       Это ясно даёт понять: он сделал выбор. Самый трусливый из возможных — скрыл правду от жены, отверг своего внебрачного сына, и откупился.              Юй Цзыюань с иронией думает, что надо было освободить ещё больше проституток, чтобы сумма выросла. И всё же — в этом есть своя изощрённая справедливость: заставить мужчину заплатить за свободу той, кого он бросил. Это радует её. Она уверена: именно это побудило госпожу Цзинь вмешаться. Не доброта, а острая, ядовитая обида.              Госпожа Цзинь, однако, не говорит им, что её никчёмный муж пытался настроить её против них, утверждая, будто Цзян Фэнмянь обратил внимание на слухи и решил переложить вину на другого. Хуже того — он пытался представить себя жертвой и имел наглость заявить, что, возможно, Юй Цзыюань знала всё заранее и хотела его подставить.              Госпожа Цзинь, конечно, знает, кому верить, но это только подлило масла в огонь. Она была зла — зла из-за того, что её никчёмный муж смог так всё вывернуть, что это даже выглядело правдоподобно. Для тех, кто не знал ни Юй Цзыюань, ни Цзян Фэнмяня, такая версия звучала бы вполне убедительно.              Но важен результат.              Юй Цзыюань почти не сомневается: Цзян Фэнмянь чувствует то же, что и она. Он ведь встретил её многозначительной улыбкой и взглядом, в котором ясно читалось: «Видишь, всё в итоге уладилось».              Только вот Юй Цзыюань пока не готова считать, что всё действительно закончилось.              — А те женщины? — спрашивает Цансэ-саньжэнь зевая. — Что мы с ними делать будем?              Сейчас они в лазарете, рядом с Мэн Яо. Лань Цзюань осмотрела Мэн Ши и поставила диагноз: тяжёлый случай затяжной зимней простуды, которую годами никто не лечил должным образом. Обычно она не представляет угрозы — если не поражает лёгкие и не возвращается каждую зиму, усугубляясь, пока человек буквально не задохнётся. Без лечения Мэн Ши грозило именно это. Так что ей нужно держаться подальше от маленьких детей — особенно от Вэнь Нина, который и так слаб. Мэн Яо — исключение: раз он уже провёл с ней одну зиму и не заболел, значит, у него есть иммунитет.              — Я не желаю их видеть, — твёрдо говорит госпожа Цзинь. — И не потерплю, чтобы мой сын хоть когда-то оказался рядом с этим Мэн Яо.              Цансэ-саньжэнь, кажется, собирается возразить, но Вэй Чанцзэ останавливает её. Цзян Фэнмянь лишь смотрит с грустью и покорностью — в конце концов, жена его предупреждала. Госпожа Цзинь продолжает:              — Когда мы будем навещать Пристань Лотоса, я хочу, чтобы его не было. Неважно, куда вы его денете. Главное — подальше отсюда.              Вэй Чанцзэ позади нее делает странное лицо. Первой реагирует Юй Цзыюань — ей страшно подумать, как он может истолковать это требование. Неужели госпожа Цзинь требует, чтобы мальчика выгнали уже этой ночью, пусть он и ранен?              Раньше казалось, что она уже признала его частью ордена Цзян. Но, может, то было сказано сгоряча. Может, она изменила решение после разговора с мужем. Это нельзя оставить так.              Юй Цзыюань не позволит. И Цзян Фэнмянь — тоже. Но при этом она не может открыто пойти против своей лучшей подруги.              — Конечно, если ты действительно этого хочешь, мы отправим его хоть сейчас, — говорит она, кладёт ладонь на плечо названой сестры, а вторая рука быстрыми, отточенными жестами посылает другое послание, на языке, который они создали вместе. «Найди укрытие. Обеспечь защиту.» Она хочет, чтобы Вэй Чанцзэ знал: даже если мальчика придётся прогнать сегодня, его не оставят раненым и без защиты.              Но этого не происходит. Госпожа Цзинь сбрасывает руку Юй Цзыюань со спины движением, от которого становится больно, и резко произносит:              — Я просила тебя это делать? Конечно, нет! Я не бессердечная. Я сказала — в следующий раз, когда приеду! — отрезает она.              Фэнмянь не может не улыбнуться от облегчения. Было бы непросто исполнить её требование, если бы она действительно настаивала на изгнании. Тем не менее, он уточняет:              — Но мальчик может остаться здесь, верно? Пока не поправится, но и потом? Как ученик ордена Цзян.              — Разумеется! А как бы мы тогда объяснили выплату компенсации? Я просто не хочу его видеть. Мне плевать, чем он будет заниматься и кем станет, пока он не сунется в Башню Кои требовать какое-то там наследство, на которое, как он думает, имеет право!              Впервые она оборачивается к своей названой сестре и говорит:              — Я рассчитываю на тебя. Не дай ему возомнить лишнего. Объясни ему всё как есть.              Юй Цзыюань, вероятно, должна была бы почувствовать раздражение, но вместо этого она чувствует лишь облегчение: худшего удалось избежать. Названая сестра всё ещё ей доверяет, Мэн Яо может остаться… Честно говоря, разговор с госпожой Цзинь прошёл настолько хорошо, насколько вообще мог пройти в таких обстоятельствах.              Юй Цзыюань ожидала куда худшего. Но это не значит, что она довольна. Её лучшая подруга и названая сестра всё ещё явно злится и страдает, и их связь как будто надломилась. Она надеется, что её ещё можно восстановить. Связь ещё есть — и это главное.              — Конечно. Можешь рассчитывать на меня, — обещает она.              Цзян Фэнмянь щурится. Он не узнаёт свою жену. Та, что сейчас стоит рядом — слишком услужливая, слишком уступчивая, слишком готовая прогнуться, лишь бы не потерять связь с подругой. Он молчит — сейчас не время, — но теперь ясно понимает, что она имела в виду, когда говорила с ним в спальне. Хорошо, что он не стал тем, кто сломал её. Плохо, что за него это сделали обстоятельства и та, кем она так дорожит.              — Мы проследим, чтобы Мэн Яо поступил разумно и держался подальше от ордена Цзинь, — говорит Вэй Чанцзэ, ровным, вежливым тоном.              На первый взгляд, его слова звучат вежливо. Но кто его знает, поймёт: это провокация. «У нас ему будет лучше, чем когда-либо могло быть у вас», вот что он подразумевает.              Юй Цзыюань рада, что её подруга не заметила этого.              — Когда вы в следующий раз приедете в Пристань Лотоса, — говорит Фэнмянь, — мы можем отправить Мэн Яо потренироваться в другие ордена. Он подружился с учениками Лань и Не, и я не вижу причин мешать этим отношениям. Пусть общаются, растут вместе.              — Что касается проституток… — с зевком говорит Цансэ-саньжэнь, — нам бы пригодилась помощь. Ты ведь сама заметила — у нас в комнате пыль столбом, а мы, к сожалению, пока не в состоянии навести порядок.              — Ты хочешь сделать их своими служанками? — удивлённо спрашивает Цзян Фэнмянь. И Вэй Чанцзэ бросает жене странный взгляд.              — Мне скорее виделось нечто вроде Цзиньчжу и Иньчжу, — мечтательно произносит она. — Такие боевые горничные: «шух! шух!» — всё сияет, враги повержены, дети вымыты! Удивительно заботливые — и в то же время такие, что при пощёчине сломают нападающему челюсть! Понимаете?              Нет. Никто этого не понимает.              Юй Цзыюань сомневается, что это возможно. Цзиньчжу и Иньчжу с детства готовились быть не только служанками, но и телохранительницами. И всё же… почему бы не попытаться? Девиз ордена Цзян — стремиться к невозможному. Немного уроков самообороны им точно не повредит. Да и помощь семье Вэй сейчас очень нужна. Это стало предельно ясно сегодня, когда Сысы в отчаянии стучалась в ворота ордена.              — Хорошо, — уступает она. — Попробуйте. Иньчжу и Цзиньчжу помогут и проконтролируют их обучение.              — УРА! — восторженно кричит Цансэ-саньжэнь и заваливается назад, слишком резко вскинув руки от радости.              Цансэ-саньжэнь — сущий ребёнок. Юй Цзыюань мысленно желает этим двум женщинам удачи: охранять её — задача не из лёгких.              Вэй Чанцзэ помогает жене подняться.              — Только если они сами захотят, — подчёркивает он. — Если нет — найдём другой путь.              — Конечно-конечно! — быстро соглашается Цансэ-саньжэнь. — Но разве кто-то не мечтает стать крутой боевой горничной, как Иньчжу и Цзиньчжу?              Они игнорируют её глупый комментарий.       — Если они не захотят, — говорит Цзян Фэнмянь, — у меня, возможно, будет для них другая роль. Нужно немного времени, чтобы всё обдумать.              Он вспоминает о своей идее с постоялым двором, навеянной сторожевыми башнями Мэн Яо. Но это может подождать. Сейчас важнее другое — он поворачивается к госпоже Цзинь:              — Я могу перенести завершение пира на последний день, прямо в Пристань Лотоса. Тогда там будут все главы орденов. Ваш муж сможет отдать деньги там — так, чтобы никто не обратил особого внимания и чтобы он не чувствовал себя униженным.              Госпожа Цзинь хмурится — видно, что ей бы как раз очень хотелось, чтобы он почувствовал себя униженным.              Но Цзян Фэнмянь уже и так балансирует на грани: он старается не допустить войны с Вэнь и точно не может позволить разжечь новую — с Цзинь. Поэтому он спокойно продолжает:              — Доверьте мне переговоры. Я объясню, почему эта сумма справедлива и сделаю так, чтобы никто не устроил сцен.              — Предупреждаю, — холодно произносит госпожа Цзинь, и её челюсть сжимается. — Он собирается свалить всё на вас. Когда я потребовала объяснений, он заявил, будто проститутка выдумала, что у неё есть сын от главы ордена. А он, заботясь о вас — своём друге, — пошёл разузнать, чтобы убедить её прекратить лгать. И что всё произошедшее — нелепое совпадение, досадный случай.              Цзян Фэнмянь напрягается. Юй Цзыюань вне себя от ярости — она не понимает, как её муж всё ещё может сохранять самообладание после таких грязных слов.              — Я очень признателен за ваше терпение и понимание, госпожа Цзинь, — спокойно отвечает он.              Но терпеливой госпожа Цзинь себя точно не ощущает. Понимающей — может быть, в какой-то степени. Она уловила молчаливый призыв Фэнмяня: не стоит начинать конфликт сейчас. Но не то чтобы она могла. У неё попросту нет на это ресурсов. Орден Цзинь всегда был патриархальным, а её муж сделал так, что в совете сидят старики — много стариков и лишь единичные женщины. С таким раскладом устроить переворот — значит заранее проиграть. Даже те, кто не поддерживает Цзинь Гуаншаня, не станут рисковать ради женщины во главе ордена.              Если же она решится на убийство — это смертельная игра. Ошибка будет стоить ей жизни. И тогда её сын, её малыш, останется с отцом. С тем самым, после чьей опеки он вернулся чужим — без аппетита, брезгливый, измученный.              Нет. Она не может так поступить. Но может выждать. Терпения у неё нет, но выбора тоже. Она будет ждать, пока Цзысюань не займёт своё законное место.              А пока… она может быть мелочной. О, да, в мелочности она хороша. Она поворачивается к Вэй Чанцзэ и говорит:              — У тебя есть день, чтобы подготовиться к своей мести. Продумай всё. Без свидетелей, без открытого конфликта, без убийств.              Вэй Чанцзэ с осторожностью кланяется.              — Разрешаете унизить его?              — Разрешаю.              Цзян Фэнмянь открывает рот, но Вэй Чанцзэ перехватывает его взгляд и быстро добавляет:              — Я не навлеку беду на орден. Прослежу, чтобы это было унижение, за которое он не сможет ни к кому придраться.              — Только не будь излишне жесток, — всё же возражает Фэнмянь. Месть — это одно, но есть черта, которую он не хочет, чтобы его друг переступил.              В прошлый раз он промолчал, когда тот сжёг постоялый двор — дело всей жизни человека. И теперь понимает: зря. Тогда им двигала злость — не ярость, он не чувствовал себя ослеплённым, но ведь в этом и кроется коварство гнева: он даёт тебе чувство правоты и уверенности. Именно поэтому Цзян Фэнмянь не любит ни наблюдать за этим чувством, ни испытывать его сам. Даже сейчас, сама возможность того, что он тогда ошибся, оставляет горький привкус.              Может, он просто не знал того трактирщика, и потому не испытал сострадания — человек был чужим, почти безликим. Такой вариант ему проще принять. Но это уже дело для личных размышлений и медитаций.              Тот человек, возможно, заслуживал наказания — но не такого. Они поняли это слишком поздно. И заплатили.              Фэнмянь не против, если всё обернётся розыгрышем. Но жестокая кара? Он не видит в ней смысла. Не потому, что ему всё равно — наоборот. Он возмущён. Но ситуация с Мэн Яо и его семьёй улажена, орден защищён, виновный понёс наказание — пусть и в форме компенсации. То, что тот лжёт, прикрывая себя, — да, неприятно, раздражает, бесит. Но этого следовало ожидать.              Цзян Фэнмянь чувствует: для него бой завершён. Но ясно видит — он в меньшинстве. Остальные настроены мстить.              А он устал. Устал сражаться — каждый день, со всеми, за всё. Вчера, сегодня… и, вероятно, завтра.              Так что он отпускает ситуацию. Пусть делают, что хотят. Он лишь расставляет границы — там, где это необходимо. И это уже одна битва, которую не придётся вести.              Вэй Чанцзэ кивает — он не до конца понимает, но подчиняется. Госпожа Цзинь фыркает:              — Мы будем ровно настолько жестоки, насколько нужно, — обещает она.              — Можно сломать ему кости? — уточняет Вэй Чанцзэ.              — Столько, сколько он сломал мальчику.              — Оскопить?              Она хищно улыбается. Цзян Фэнмянь прикрывает лицо рукой.              — Ты правда способен на это?              Вэй Чанцзэ хмыкает и отпивает глоток чая, который, судя по всему, с лекарством — сразу после этого он морщится и высовывает язык с отвращением. Подлые лекари из ордена Лань — лечат его тайком даже посреди ночи! Он пожимает плечами в ответ на вопрос:              — Что-нибудь придумаю. В конце концов, мы должны быть уверены, что женщины в безопасности, если пригласим его в Пристань Лотоса.              Он смотрит на жену и нехотя делает ещё один глоток. На этот раз выражение лица становится более сдержанным. Цансэ-саньжэнь, к её чести, хотя бы выглядит виноватой.              Цзян Фэнмянь внутренне сдаётся: это действительно обоснованное опасение. Он прекрасно понимает, что за короткое время не сможет заменить всех служанок на мужчин. Он обязан обеспечить им защиту, а с учётом склонностей Цзинь Гуаншаня — приходится идти на крайние меры.              — Временная кастрация, — приказывает он. — Без крови.              — Сломай ему косточку в письке! — ободряюще выкрикивает Цансэ-саньжэнь. — Если она там есть.              — В члене нет костей, — мрачно информирует госпожа Цзинь.              — Ну и зануда вы.              — Уверен, мы сможем добиться того, — начинает Вэй Чанцзэ, затем запинается, подбирая слова, — чтобы его достоинство больше не работало. Без необходимости его ломать или резать.              — Если узнаешь, как это сделать, поделись способом, — невозмутимо говорит госпожа Цзинь. И добавляет, уже куда серьёзнее: — Но ясно одно: орден Цзян, по крайней мере, на моей стороне. Боюсь только, что мой муж, после случившегося, может быть другого мнения.              Особенно если месть провалится и их разоблачат.              Её слова звучат осторожно, сами по себе — ещё не измена. Но тон… Тон оставляет неприятное послевкусие. Войны не избежать, вот что он говорит. Может, не сегодня. Не завтра. Но однажды — наверняка.              Её муж не прощает унижений. И она — тоже. Это у них общее. Цзян Фэнмянь понимает это мгновенно — но молчит. Он не может вести войну на два фронта. Если война и грядёт — он может только сделать всё, чтобы она не вспыхнула одновременно.              Он встречается взглядом с Вэй Чанцзэ, который тоже всё понял. А потом — с Юй Цзыюань.              Юй Цзыюань не дура — она тоже всё понимает. И именно ей придётся оттягивать эту войну, пока они не будут готовы к ней. Она — названая сестра госпожи Цзинь.              Увы, госпожа Цзинь избегает её взгляда и вместо этого поворачивается к Цансэ-саньжэнь:              — Слышала, ты в последнее время работаешь над духовными артефактами? Продаёшь свои услуги как мастер?              Цансэ-саньжэнь мгновенно оживает, глаза загораются:              — Точно! А что, хотите себе оружие?              — Я хочу духовный артефакт, способный определять родство.              Юй Цзыюань хмурится. Она не понимает, зачем это нужно. Насколько бы она ни была зла на этих двух женщин, те явно не сомневались, кто отец Мэн Яо. И госпожа Цзинь, казалось бы, уже решила, что с этим знанием делать — засунуть его мужу в глотку и не дать никому узнать. Тогда зачем?..              — …И ещё я хочу, чтобы ты сделала фальшивый артефакт, точь-в-точь как этот, но чтобы он не работал, — продолжает госпожа Цзинь.              План госпожи Цзинь стал прозрачен: показать артефакт в действии при свидетелях, а затем подменить его на фальшивку перед проверкой на Мэн Яо. Так имя Цзинь Гуаншаня ни за что не всплывёт.              Это… коварно и не слишком честно. Юй Цзыюань не одобряет план, но идея разумна, и сейчас всё идёт в нужном направлении. Она не хочет стать той, кто нарушит хрупкий баланс, не хочет дать повод сестре передумать. Она просто молчит.              Цансэ-саньжэнь недовольно надувает губы. Ей явно не нравится идея. Она поворачивается к Вэй Чанцзэ, нахмурившись.              — Позволит ли госпожа сказать Мэн Яо правду? Чтобы он знал, что всё это — обман? — спрашивает мужчина вместо жены, вероятно, спасая ситуацию, потому что Цансэ-саньжэнь не смогла бы сказать это так вежливо.              — Мальчик и так слишком много пережил, — настаивает Цзян Фэнмянь вслед за лучшим другом. — Не хочу добавлять шрамы на сердце, когда, возможно, на теле их уже не счесть.              — Он ваш ученик — делайте, как считаете нужным. Мне до него дела нет, — отвечает госпожа Цзинь, хмурясь.              Это правда. Раньше она, может быть, и сочувствовала этому ребёнку — насколько вообще можно сочувствовать хорошему мальчику, с которым провёл два дня. Но теперь — нет. Что-то в ней сломалось, когда она услышала признание своей названой сестры. Она до конца не понимает, что именно — терпение, доверие? — но восстанавливать это ради Мэн Яо или Мэн Ши она не собирается.              Она пытается — правда — вспомнить его лицо, его раны, ту ярость, которую чувствовала всего несколько часов назад. Но её больше нет. Осталась только холодная расчётливость.              Теперь ей нужно одно — планировать. Убедиться, что они никогда не поднимут руку ни на неё, ни на её сына. Она должна отомстить — и не попасться. У неё есть Цзинь Цзысюань, за которым нужно следить.              Она не имеет права на глупость. Потому что если ошибётся — её ребёнок останется с этим ублюдком, за которого она вышла замуж. Этого она не допустит. Никогда.              Это грустно. Но остальных, похоже, устраивает. Никто не требует от госпожи Цзинь сочувствия — только верности себе и сыну. За это она почти благодарна.              — План сработает куда лучше, — говорит Вэй Чанцзэ, — если артефакт, который создаст Цансэ, покажет, что отец мальчика — кто-то другой.              Он схватывает суть. Она хочет раз и навсегда перекрыть Мэн Яо дорогу к клану Цзинь. У неё есть их слова, но слова — ничто. Цзинь Гуаншань и клятвы нарушал.              — Да, сработает, — подтверждает она. — Но кто признает сына проститутки? Ты?              Вэй Чанцзэ не фыркает — и госпожа Цзинь понимает, что он, возможно, мог бы. Но тут их удивляет Цансэ-саньжэнь:              — Нет.              Морщина на её лбу становится глубже — впервые госпожа Цзинь видит Цансэ-саньжэнь без её привычной улыбки. Ранее, когда Мэн Яо только принесли, она на неё не смотрела. Вэй Чанцзэ поворачивается к жене:              — Цансэ…              — Нет! — повторяет Цансэ-саньжэнь, и в голосе её звучит твёрдость и злость. Госпожа Цзинь узнаёт этот тон — она сама говорила так, обманутая жена.              — Почему? — недоумевает Цзян Фэнмянь. — Это бы многое упростило. И ты вроде бы не против усыновлений… Я слышал, ты…              — Да! Усыновлять — здорово! Мне не жалко. Если ты хочешь взять мальчика к себе, Чанцзэ, я тебя поддержу. Честно, если бы у него не было матери — я бы и сама взяла! Но я отказываюсь…              — Почему? — снова спрашивает Фэнмянь, а Юй Цзыюань тяжело вздыхает рядом, в то время как Вэй Чанцзэ закрывает глаза.              — Потому что мальчику восемь лет! — возмущённо говорит Цансэ-саньжэнь. — На тот момент Вэй Чанцзэ уже сбежал со мной!              Цзян Фэнмянь открывает рот, и наконец до него доходит. Он никогда не воспринимал свою подругу как человека, способного ревновать, и не уверен, что сейчас дело в этом. Но он понимает: даже у Цансэ-саньжэнь есть границы. И одна из них — лгать о верности Чанцзэ.              Вэй Чанцзэ сжимает губы, но не спорит. Он просто берёт жену за руки и тихо говорит:              — Ты ведь понимаешь, что если я стану ему опекуном, слухи всё равно будут?              — Конечно, понимаю! Но одно дело — слухи. Другое — когда всё «подтверждается» моим же изобретением!              — Но ты ведь будешь знать, что это неправда.              — А может, я устала от того, что ты всё ещё лжёшь о прошлом!              Её слова могли бы ранить — если бы произнесла их Юй Цзыюань, они бы точно ранили. Но голос Цансэ-саньжэнь срывается, и её руки выскальзывают из ладоней мужа, чтобы обхватить его лицо.              — Пожалуйста, не делай так с собой, — умоляет она. — Не делай так со мной.              И решимость Вэй Чанцзэ дрогнула. Он видит выражение лица лучшего друга — на нём та же тревога.              Он не понимает, как такая мелкая ложь может причинить столько вреда, как та, что похоронила его родителей у него внутри. Но, видимо, Цансэ-саньжэнь и Цзян Фэнмянь верят, что может. Или, может быть, на этот раз именно его жена окажется той, кто сломается, а он не выдержит снова видеть её в том состоянии, что было на прошлой неделе.              Он закрывает глаза и соглашается:              — Хорошо. Просто… пусть твой артефакт не показывает связь между Цзинь Гуаншанем и Мэн Яо.              Цансэ-саньжэнь целует его, и её губы беззвучно шепчут: «спасибо». Когда она поворачивается к госпоже Цзинь и госпоже Юй, глаза у неё ясные, но голос всё ещё чуть дрожит:              — Когда нужно?              — До церемонии закрытия и пира в Пристани Лотоса.              Из уст изобретательницы вырывается тихий писк, очень похожий на приступ паники.              — Ну тогда работать начинаю прямо сейчас! — и тут же улыбается, дерзко, по-своему. — Не обещаю, что успею — времени вообще впритык! Фэнмянь, мне срочно нужны твои секретные штуки про родовые печати и чары, чтобы хоть понять, с чего начать!              Фэнмянь издаёт глухой, нерадостный звук. И Юй Цзыюань его понимает: просить Цансэ-саньжэнь создать артефакт для ордена — одно, передать ей основу защитных печатей из их хранилища — совсем другое.              Но Цансэ не слышит и не замечает — она сосредоточена на своём. А Юй Цзыюань узнаёт этот огонёк в её взгляде. Он появляется каждый раз перед очередной катастрофой, прикрытой нелепой остротой.              Разумеется, она оборачивается к госпоже Цзинь:              — Если у меня получится… поклянитесь стать моей названой сестрой!              — Нет.              Ответ окончателен. Госпожа Цзинь, может, и шутила об этом раньше. Может, даже мельком допускала такую мысль. Но после откровения — нет. Цансэ-саньжэнь жалобно стонет.              — Ну, я попыталась, — говорит Цансэ-саньжэнь и легко отбрасывает притворное разочарование — понятно, это была лишь игра, чтобы переключить внимание. — Но это вам обойдётся недёшево! И я всё потрачу на подарки для своих новых подруг-служанок и их прелестного сыночка!              — Делай, что хочешь. Мне нет до этого дела, — спокойно отзывается госпожа Цзинь. — Раз всё решено, прошу простить.              Она направляется к выходу. Когда названая сестра проходит мимо, Юй Цзыюань наконец произносит то, что до сих пор не говорила:              — Мне жаль.              — Надеюсь на это, — отвечает госпожа Цзинь с печальной, напряжённой улыбкой.              С гневом трудно справиться. Хорошо бы всегда направлять его на того, кто виноват, но это не всегда возможно. Мэн Яо, Мэн Ши, Юй Цзыюань — все они рядом. А её муж… он вне досягаемости, защищённый положением. Юй Цзыюань это понимает. Понимает — но от этого не менее больно быть тем, кто под ударом.              Цзян Фэнмянь ободряюще кладёт руку на плечо жены:              — Дай ей немного времени… Уверен, она всё поймёт. И всё между вами вернётся на круги своя.              — Ага, вот только подожди, пока её муж получит по заслугам — тогда ей полегчает. Пусть пару раз столкнёт тебя в пруд — и всё наладится, — вставляет Цансэ-саньжэнь, как всегда некстати.       Вэй Чанцзэ поначалу молчит. Но когда все уже расходятся по своим комнатам, надеясь хоть немного поспать, он окликает:              — Госпожа?              Юй Цзыюань останавливается и с тревогой смотрит на него. Она просто не готова сейчас к упрёкам. Или к попытке поговорить о том, что осталось от их дружбы. Она уже потеряла одного человека — и до смерти боится потерять свою самую старую привязанность. Может, это подождёт? Не сейчас. Она чувствует: ещё немного — и сорвётся. И тогда всё станет только хуже. Она не могла быть собой рядом с подругой. Всё это закипает у неё внутри — разочарование, гнев — и она не уверена, что сможет сдержать это. А малейшая ошибка с Вэй Чанцзэ может разрушить всё, что ей удалось сохранить.              Но к её удивлению, Вэй Чанцзэ кланяется ей:              — Благодарю вас.              Она моргает, сбитая с толку:              — Я же… вроде бы ничего не сделала?              Наоборот — она сорвала его план. Насколько Юй Цзыюань поняла, он хотел скрыть правду. А она пошла своим путём — была честна с подругой и всё только усугубила. То, что всё не обернулось так плохо, как она боялась, не меняет сути: могло быть хуже. И вина — на ней.              Может, он ошибочно решил, что она как-то повлияла на гнев своей названой сестры? Что выкуп двух проституток и то, что Мэн Яо остался в ордене, — частично её заслуга? Если так — он совершенно не прав.              Она ничего не сделала. И это злит её, отталкивает, заставляет чувствовать себя чужой самой себе. Она всегда была той, кто заставляет других уступать — а не наоборот.              «А если я совру?» — внезапно думает она. — «Если позволю ему поверить в это и не стану переубеждать… Простит ли он меня? Вернётся ли всё, как было?»              Сможет ли она вернуть его дружбу? Его доверие?              Как же ей этого хочется. Она действительно хочет вернуть то, что потеряла. В эту несправедливую ночь ей нужно хотя бы это. Но она не может. Какая цена у доверия, если оно построено на лжи? Юй Цзыюань может быть разной: раздражительной, эгоистичной, вспыльчивой. Но она не лгунья. Она ненавидит ложь. Посмотрите, к чему она приводит — к чему привела его? Его семью? Её названую сестру? Она слишком устала для этого. Она больше не хочет разбираться с последствиями. Не хочет притворяться тем, кем не является.              — Я ничего не сделала.              По правде говоря, она даже не рассматривала такой вариант. Если бы её спросили, она бы, скорее всего, предложила отправить мальчика в какой-нибудь малозначимый орден, преданный Цзян. А может, и этого бы не сделала. У неё просто не было времени подумать. Конечно, после происшествия она бы учла его раны — возможно, поступила бы так же, как когда израненная семья Вэй показалась на пороге много месяцев назад…              Но она бы никогда не пошла тем путём, который выбрала её подруга. И всё же — она рада, что та решилась.              Юй Цзыюань говорит об этом прямо, искренне.              Он молча слушает её до конца.              — Тогда… — произносит он. — Спасибо за то, что всегда говорите правду.              Это — то, что он уважает. И то, чему ему ещё только предстоит научиться. Он уходит, всё ещё прихрамывая. Больше не оборачивается, не говорит ни слова. Но его последние слова остаются с ней, отзываются внутри тёплым эхом — тем самым, в котором угадывается нечто большее. Что-то, что она считала потерянным.