Строим дом

      Когда Мэн Яо снова открывает глаза, его разум затуманен. Он почти не помнит прошлой ночи: лишь обрывки фраз, которые он должен был повторять, странные правила Лань, которые он заучивал и цитировал наизусть, и боль. Он не привык к провалам в памяти. Его должно это пугать. Он также должен чувствовать стыд за то, что побеспокоил столько людей, поднял на ноги весь орден посреди ночи и стал обузой для главы ордена, выставив себя и своё жалкое положение перед теми, кто мог бы использовать это против него. Но он ничего не чувствует. Его разум онемел, а мать сидит рядом, читая книгу, и это единственное, что имеет значение. В последний раз, когда он видел её, она кричала, когда Цзинь Гуаншань ударил Мэн Яо за то, что тот посмел унизить его перед главами других орденов. Как будто не произошло прямо противоположное.              Он понимает, что они не в борделе; он узнаёт лазарет ордена Цзян, который видел, когда Вэй Чанцзэ был здесь в коме. Его матери здесь быть не должно, госпожа никогда бы не позволила ей уйти без присмотра. И хотя его воспоминания о прошлой ночи (была ли это вообще прошлая ночь? Сколько он спал?) затуманены, он помнит, как ему было холодно, а рядом с ним были только Сысы и книготорговец, говорившие с ним в кромешной тьме.              Мэн Ши поворачивает голову и дарит ему ослепительную улыбку, которая лишь немного омрачена следом от пощёчины на её щеке. Она не обнимает его, а просто нежно гладит по голове. Сысы, как всегда, стоит рядом и, уперев руки в бока, фыркает:              — Мы в ордене Цзян, глупый! Ты так сильно протестовал, как ты мог забыть? Я думала, мне придётся привязать тебя к повозке, чтобы привезти!              Сысы не очень довольна мальчиком; она миллион раз говорила ему не стесняться обращаться за помощью. Она знает, что он ещё маленький, но обладает большей гордостью, чем ему полагается. Он должен научиться проглатывать её и понять, что принимать помощь — это не слабость и не позор. Разве слепые отказываются от трости, потому что это делает их слабыми? Нет! Разве больные отказываются от лекарств? Тоже нет! Орден Цзян был готов защитить его, так зачем устраивать сцену и отказываться от того, что им так любезно предлагают?              Она заставит его усвоить это, однажды, обещает она. Используй то оружие, что у тебя есть, чёрт возьми! Бордель должен был научить его этому!              Это, пожалуй, одно из главнейших правил, сразу после «не привязывайся к людям» — с чем она, очевидно, не справляется, потому что если одних любовь окрыляет, то Сысы, влюбляясь, падает на самое дно. Впрочем, второе правило гласит: «всё — это бизнес, относись к этому как к сделке». И если он не желает принимать первое, она способна вывернуть его логику так, чтобы она соответствовала второму.              — Сысы, только не сейчас, пожалуйста, — шепчет Мэн Ши, терпеливо.              И, вероятно, она на стороне своего сына; хотя она хитра и усвоила этот урок наизусть. Но она тоже провалила первое правило, после рождения сына. Она взглянула на него, на этот инструмент, который должен был подарить ей свободу, и не могла не полюбить его больше, чем свою жизнь. Однако она опытнее Мэн Яо и знает: когда ты на самом дне, ты берёшь, что дают, либо гниёшь.              Но Сысы думает, что Мэн Ши права, пока что. Мальчик не… Ну, он не в форме для выговора. Она откладывает это. На потом.              Мэн Яо моргает, и теперь, когда Сысы говорит об этом, он вспоминает некоторые моменты; лишь проблески. Проснулся, ощутил боль, понял, что глаза открыты, но махал рукой перед ними, ничего не видя, и смеялся, потому что, чёрт возьми, он не может видеть. Но без паники, как и голоса, которые он слышал эхом, чувство страха было заперто так далеко внутри него.              Теперь он может видеть. Это хорошо. Быть слепым было бы очень тяжело.              И… Он в ордене Цзян…              Из пустоты зарождается страх. Они… они ведь, должно быть, устроили целое представление? Наверняка опозорили всех, да? А если они рассказали, кто столкнул его с лестницы, глава ордена попадет в очень затруднительное положение на совете. Черт! Его друзья… они же узнают о борделе… Да они и так все знают, но это другое! Теперь они видели, сколь он жалок! Они наверняка станут вести себя с ним иначе, теперь-то они осознают ту черту, что их разделяет. Ужас нарастает, и он выстраивает новые связи: Вэй Чанцзэ теперь точно уверен в его происхождении (даже если у него и оставались сомнения после их последней встречи). И госпожа Цзинь здесь, вместе с Цзинь Цзысюанем! А его мать… его мать здесь! Что она тут делает? Как хозяйка это допустила? Неужели она сбежала? Они…              — Что за бред ты несешь! — в ярости хмурится Сысы.              — А-Яо, — мать гладит его по груди и мягко приказывает: — Дыши.              Он дышит: вдох, выдох. Ему хочется успокаивающе похлопать ее по руке, но он осознает, что одна его рука в гипсе, а вторая вся в бинтах до самых кончиков пальцев. Наверное, ему должно быть больно, но он ничего не чувствует. Тело онемело, а паника под ласковыми материнскими прикосновениями медленно отступает.              — Он ранил тебя, — произносит она, крепко сжав губы. — Прости… прости, что он оказался не тем, о ком я тебе рассказывала…              Мэн Яо хочет замотать головой: он-то уже знал. Но по какой-то дурацкой причине он не хотел, чтобы знала и она; ведь их отец дарил ей надежду, она его любила, а сейчас… Сейчас она просит прощения за вину Цзинь Гуаншаня. Какая несправедливость.              — Он ранил тебя, — отвечает он таким тоном, что после этого никто и никогда не посмеет назвать его почтительным сыном. И ему всё равно.              В глазах Мэн Ши блестят непролитые слезы. Она поднимается, нежно приглаживает его волосы и заботливо подтыкает одеяло, укрывая его.              — Все кончилось, А-Яо. Мы в безопасности, — твердо обещает она. Мэн Яо и не догадывается, насколько она права. Все улажено, все точки расставлены. Судьбу Мэн Ши и Сысы уже решили — ее обсудили с семьями Цзян и Вэй, и даже с госпожой Цзинь, как только добрая лекарша осмотрела ее и дала добро. Его собственную судьбу тоже. Но это — дела взрослых, сложные и тяжелые. А у маленького, раненого мальчика сейчас только одна задача:              — Отдыхай. Теперь все в порядке.              Он ей верит. Возможно, не стоило бы — ведь она так ошиблась насчет его родного отца, — но эта ложь слишком соблазнительна и утешительна. И все же, как это возможно? Родной отец ненавидит его так сильно, что столкнул с лестницы. Он даже не взглянул на него, когда он лежал внизу, сломленный… отец был слишком занят, избивая его мать. Но Мэн Ши здесь, в доме Цзян. Его самого лечат, и никто до сих пор не выгнал его. От этого у него теплеет на сердце, тело расслабляется, а страх отступает. Ему так отчаянно хочется верить в эту ложь…              Он и не замечает, как снова проваливается в сон. Но сон обрывается, когда ему на живот бросают кота. Орешек не в восторге и тут же сбегает.              — Это тебе! — объявляет Цзян Чэн, стоя у его кровати. Он хмурится, но при этом широко ухмыляется. — Я хотел притащить своих собак, но мама запретила, а А-Сянь разревелся!              — Я не ревел, а вот ты — ревел! — возмущается Вэй Ин, краснея.              Цзян Яньли снова подхватывает кота и опускает его на кровать, на этот раз гораздо мягче укладывая Орешка на колени Мэн Яо. Почему-то сейчас животное не возражает. Мэн Яо не знает, что и делать с питомцем: обе его руки либо загипсованы, либо сплошь в бинтах. Но он так благодарен за этот жест, что в горле у него стоит ком. Тут же и Вэнь Цин: она проверяет его повязки и настойчиво требует, чтобы он принял дозу горького лекарства. Тем временем Цзян Яньли ставит на тумбочку поднос с едой и ласково просит его поесть, когда он почувствует себя лучше. Мэн Яо не голоден. Боль и пережитый ужас комом стоят в горле и давят в желудке; он не уверен, что в таком состоянии проглотит хоть кусок, чтобы его тут же не вырвало. Но он до глубины души тронут этой заботой, и еще сильнее — ее словами:              — Если все съешь, получишь конфеты. Мы же обещали.              Он и вправду припоминает, что в суматохе вчерашнего вечера ему обещали конфеты. Не Минцзюэ, похоже, относится к этому обещанию со всей серьезностью. У самого изножья кровати Мэн Яо видит, как крохотный Не Хуайсан под надзором старшего брата старательно выкладывает на одеяло конфеты. Он такой маленький, что ему едва хватает роста, — видна лишь макушка, — но, похоже, он очень сосредоточен на своей задаче. Выложив ряд, он вдруг замирает.              — А-Сан! — рычит Не Минцзюэ.              Не Хуайсан вынимает изо рта последнюю конфету, добавляет ее в ряд, и его старший брат кивает, преисполненный гордости за них обоих.              Подношение, конечно, милое и трогательное, но… бе. Эту конфету он есть точно не станет. — Я рад, что ты идешь на поправку, — говорит Лань Хуань, приближаясь к постели Мэн Яо. Он выглядит слегка смущенным. Впрочем, возможно, это из-за того, что его младший брат буквально пытается с ним слиться — его явно тяготит толпа в тесной комнатке лазарета. А может… и нет. Ведь Лань Хуань достает из-за спины книгу и, отводя взгляд, спрашивает:              — Если… если хочешь, я могу почитать тебе, пока ты отдыхаешь? Я подумал… вдруг тебе бы этого хотелось.              На самом деле Мэн Яо был бы счастлив, но он ничего не понимает. Разве у них нет других дел? Разве у них нет расписания? Не может же его состояние быть настолько важным, чтобы весь распорядок Пристани Лотоса пошел прахом и был забыт. Насколько он помнит, старшие молодые господа сейчас должны весь день тренироваться с учениками под надзором Юй Цзыюань, а младшие — веселиться с Цансэ-саньжэнь, как и вчера!              — Вы уверены, что можете? Я бы очень хотел, но… вы ведь нужны в другом месте, н-на тренировке…              — Тренировки отменили! — заявляет Не Минцзюэ, подхватывая младшего брата и сажая его себе на плечи. Он фыркает. — Да и какой смысл сейчас тренироваться? Я хочу найти того, кто тебя ранил, и надрать ему зад!              Наверное… не стоит ему этого делать. Но пока Не Минцзюэ говорит, Мэн Яо впервые замечает, что творится за дверями лазарета: там выстроилась целая очередь из учеников, и все ждут разрешения войти! Он невольно пялится на них, широко раскрыв глаза. В толпе он замечает даже того самого идиота, который вечно к нему цепляется! Неудивительно, что младшему господину Лань так не по себе: он просто попал в ловушку, окруженный толпой. Какого черта здесь творится?              — Мама занята, она не может с нами играть, — объясняет Вэй Усянь, присаживаясь рядом. — Она у себя в мастерской кричит «мухахаха» и «уииииии». Папа сказал ее не трогать, а сердитая тетушка велела никому туда не подходить, потому что там скоро все бабахнет.              — Все взрослые устали, — поясняет Цзян Чэн, отпихивая Вэй Ина, чтобы тоже присесть. — Они сказали, мы можем делать что хотим.              И, судя по всему, единственное, чего им хотелось, — это проведать Мэн Яо. Мэн Яо снова чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, но на этот раз — теплая, хорошая. Он так много потерял прошлой ночью, что просто не мог поверить, будто способен получить что-то хорошее взамен. Но вот он: сломленный, израненный, но окруженный такой любовью, какой не видел за всю свою жизнь. Однако, хоть он и ошеломлен этим всеобщим вниманием, он не может не заметить, что двоих здесь нет.              Вэнь Нина и Цзинь Цзысюаня.              Он помнит, что еще вчера, до того, как он покинул Пристань Лотоса, у Вэнь Нина был жар. Поэтому нетрудно догадаться, почему его здесь нет…              — С твоим братом все хорошо? — спрашивает он Вэнь Цин. — Ему не стало хуже? Девочка, кажется, удивлена его заботой, но кивает:              — Он в порядке и в полной безопасности.              Хотя, это как посмотреть. Конечно, сам Вэнь Нин чувствует себя в безопасности, примотанный к спине Цансэ-саньжэнь и укутанный в одеяло. Она как раз что-то бормочет себе под нос, колдуя над новым изобретением. Его воображаемый друг уверяет его, что, вопреки предостережениям госпожи Юй, риск взрыва минимален. Но, похоже, во всей Пристани Лотоса в это верит только он один. Все прочие взрослые уверены, что он сейчас с бабушкой Вэнь. Вот только бабушка Вэнь сейчас тоже у Цансэ-саньжэнь — той для опытов нужны два кровных родственника.              Мэн Яо этого не знает, но верит Вэнь Цин на слово: раз она говорит, что брат в безопасности, значит, так оно и есть. И это заставляет его задуматься о единственном, кто не пришел проведать его… О Цзинь Цзысюане. Будь здесь мать, он бы спросил у нее, но ее как раз увели вместе с Сысы знакомиться с Цзиньчжу и Иньчжу. Кто из взрослых остался? Вэй Чанцзэ, который то ли спит, то ли медитирует над чаем снаружи, да целители Лань. Но у них ему не хватает духу спросить… ну… не раскрыта ли его тайна, и не знают ли теперь все. И не поэтому ли Цзинь Цзысюань злится? Не потому ли его нет здесь с остальными? А какая еще может быть причина?              Мэн Яо проводит все утро в окружении детей, а Лань Хуань читает им вслух. Сначала он выбирает трактаты о совершенствовании, но младшая аудитория (за исключением Лань Чжаня) начинает ныть. Тогда Цзян Яньли приносит свиток со сказками. Ночь, видимо, у всех выдалась тяжелая, потому что Лань Хуань не успевает дочитать до конца второй сказки, как большинство детей уже спит.              Цзян Чэн лежит, свернувшись калачиком и прижавшись к названому брату. Не Хуайсан мирно сопит у него на руках. Даже Лань Чжань склонил голову на колени Вэй Ина. Один Вэй Ин отчаянно борется со сном.              — Я не должен спать, — упрямо повторяет он. Его сестра тихонько хихикает, а Вэнь Цин лишь утомленно вздыхает.              — Зачем упираешься, идиот? Просто спи, — говорит Не Минцзюэ. — Дети должны спать, когда устали.              — Нет! Я не малыш, и я не хочу, чтобы кому-то снились кошмары! И мне нужно спросить важное!              — Что же ты хочешь спросить, А-Сянь?              Вэй Ин растопыривает пальцы и начинает загибать их один за другим:              — Мне нужно спросить Братца Яо, в порядке ли он.              Братец Яо фыркает от такого прозвища. Ему все еще очень больно, особенно из-за ноги Хуайсана, которая мешает ему сидеть и заставляет принять неудобную позу. Но, несмотря на свое состояние, он думает, что никогда не чувствовал себя лучше. Никогда еще страх не был так далеко. Он кивает. А-Сянь улыбается и продолжает свой список:              — А еще, почему все такие уставшие, и останутся ли те красивые тети? Они такие замечательные!              — Они остаются, — раздается голос Вэй Чанцзэ. Он, оказывается, не спал. Он как раз успел с ними переговорить, пока они не вышли из лазарета. И пусть Сысы, услышав его имя, и посмотрела на него как-то странно, даже повторила его, словно не веря, что этот человек и есть он — честно говоря, вид у него, должно быть, был тот еще, — но она, кажется, смирилась с тем, что для них решили. Он переводит взгляд на Мэн Яо: — Мы нашли им обеим работу. Они остаются здесь. Мать Мэн Яо, может, даже возьмется за твое обучение, чтобы ты быстрее освоил грамоту. Как-никак, со своим сыном она потрудилась на славу.              У Мэн Яо перехватывает дыхание, сердце гулко ухает в груди. Мать и Сысы! Они остаются! Это не просто временное пристанище! Они в безопасности. Прямо как она и обещала. И есть так много странных вещей — которые ещё предстоит прояснить — они свободны или они слуги? Просто долг сменил владельца, и теперь вместо госпожа борделя они под властью Цзян? Даже если это так, Мэн Яо не может не чувствовать себя счастливым. Он бы обменял быть Цзян на проститутку в любое время.              Вэй Ин, кажется, тоже счастлив, но по другой причине:              — Отлично! Потому что я должен научиться писать письма, потому что Лань Чжань скоро возвращается домой, а я до сих пор не заставил его хихикнуть!              Он поворачивается к Лань Хуаню и заявляет:              — Лань Чжань говорит, что он не может смеяться, потому что от смеха много шума!              Мэн Яо гадает, когда это Лань Чжань успел сказать такое своему другу, а Не Минцзюэ хмурится, заявляя, что это какое-то дурацкое правило. У Лань Хуаня, должно быть, немного сжимается сердце, когда он это слышит. Как бы он ни понимал необходимость соблюдать тишину — в конце концов, люди медитируют, и им нельзя мешать, — ему бы очень хотелось, чтобы его младший брат был счастлив и мог свободно показывать это, когда ему захочется. И у Вэй Ина, похоже, уже готов идеальный план:              — Если я скажу Лань Чжаню, что у нас тут другие правила, он ведь послушается, да? Но это ведь не злая шутка, правда? Это же не как накормить Цзысюаня грязью?              — Не надо кормить Цзысюаня грязью, — мягко укоряет его Яньли.              — Да знаю я, что это злая шутка! Поэтому я и не буду! Я же просто спросил!              — «Просто спросил»? Подделать стену правил Облачных Глубин, чтобы заставить друга плясать под твою дудку? По-моему, это и есть злая шутка! — Не Минцзюэ грозно прищуривается. Мэн Яо видит, какой это скользкий путь. Малыш Лань до фанатизма предан правилам своего ордена, и бить по этому — откровенная подлость. Но с другой стороны… А вдруг это поможет Лань Чжаню стать… ну… чуть более… Мэн Яо бросает взгляд на мальчика. Тот даже во сне умудрился забиться поглубже, спрятавшись между братом и лучшим другом.              Может, он станет немного более общительным? Более раскованным? Ему, конечно, лучше, чем в первый день, но он все равно держится особняком и спит днем не меньше, чем совсем маленькие дети. Может, это из-за стресса? А может, эта стена правил и вправду помогла бы? Чтобы он мог играть с ними, а не просто находиться рядом. Он смотрит на Лань Хуаня — уж брат-то мальчика должен знать лучше. Да и Лань Хуань, похоже, относится к этому вопросу не так однозначно. Он откладывает книгу и спрашивает:              — И какие же правила будут на этой твоей стене?              Это очень хороший вопрос.              Вэй Ин ухмыляется:              — Во-первых, «смеяться хотя бы раз в день»! — гордо заявляет он. — И «должен есть суп моей сестры, когда уходишь из дома и когда возвращаешься»! И «каждый раз, когда думаешь о чем-то плохом, ты должен сразу подумать о чем-то хорошем»…              Лань Цзюань тихонько хихикает, а Вэй Чанцзэ хмыкает: надо же, их «правила восстановления здорового духа» каким-то чудом перекочевали в голову Вэй Ина.              — А еще, «нужно обниматься восемь раз в день»! — гордо добавляет мальчик. Мэн Яо прячет улыбку. Не Минцзюэ хохочет в голос. Вэнь Цин закатывает глаза, а Цзян Яньли любопытствует:              — Почему именно восемь?              — Один раз, когда проснулся, один — после завтрака, один — перед игрой, один — перед обедом, один — если расшиб коленку во время игры, один — когда ты молодец, один — перед купанием и один — перед сном! Ой, и еще поцелуи! Поцелуи — это очень важно, мамочка так говорит!              Лань Хуань слушает, как Вэй Ин перечисляет все эти правила для своей стены, и одобрительно кивает.              — Цансэ-саньжэнь очень мудра.              Снаружи комнаты раздается фырканье Вэй Чанцзэ.              — Боюсь, однако, что А-Чжаню все эти правила не понравятся… — все же говорит Лань Хуань. — Некоторые из них хороши, но… — Если вы беспокоитесь, что второму господину Лань будет не по себе, почему бы вам не составить эту стену правил вместе с ним? — подумав, предлагает Мэн Яо. Глаза Лань Хуаня распахиваются от этой мысли, и он улыбается.              — Мэн Яо тоже очень мудр, — шепчет он.              Мэн Яо заливается краской, видя, что все дети вокруг горячо поддерживают это заявление.              Вэй Чанцзэ позволяет детям заняться их фальшивой стеной правил (в конце концов, они могут ее подготовить, пока Цзян Чэн, Не Хуайсан и Лань Чжань не проснулись). Ему забавно посмотреть, что они там напридумывают. Он уверен, что там будет полно всякой ерунды (вроде «получи конфету, если никого не столкнул в пруд»), но все равно очень мило. Только к обеду мужчина поднимается и поторапливает всех идти в обеденный зал, чтобы дать Мэн Яо отдохнуть. Кое-кто возражает — например, Не Минцзюэ, который так и не выяснил, кому он должен набить морду. Другие, вроде Цзян Яньли, Вэнь Цин и Лань Хуаня, просто подхватывают сонную малышню на руки и слушаются. Уходя, они обещают вернуться позже.              — Можно, но только после ужина. Ему тоже нужно отдохнуть, чтобы исцелиться, — говорит им Вэй Чанцзэ.              — Как и тебе! — заявляет Вэй Усянь с большой ухмылкой.              Уел.              Как только лазарет пустеет, Вэй Чанцзэ, вместо того чтобы уйти за всеми, закрывает дверь и садится у постели своего подопечного. Мэн Яо ерзает, чувствуя, как комната наполняется напряжением. Вэй Чанцзэ долго молчит, и тревога в сердце Мэн Яо нарастает. Наконец, в дверь тихо стучат, и появляется его мать. Мэн Ши выглядит… ну, не то чтобы хорошо. Ее щека багровеет, и она, похоже, больше не пытается скрыть синяк, но при этом выглядит спокойной. Более спокойной, чем Мэн Яо когда-либо ее видел. Вэй Чанцзэ молча кивает ей и уступает место, пододвигая стул ближе к ее сыну.              — Вэй Чанцзэ уже ввел тебя в курс дела? — спрашивает Мэн Ши, садясь.              Мэн Яо мотает головой, и Вэй Чанцзэ начинает говорить. Кажется, он и ждал только его мать, чтобы она могла вмешаться, если он что-то упустит. Мэн Яо слушает, и у него пропадает дар речи. Особенно когда Мэн Ши описывает ту сцену в борделе: как Юй Цзыюань влепила пощечину их хозяйке! Как они пообещали ей деньги… Деньги, которые они собираются вытянуть из Цзинь Гуаншаня, прикрывшись компенсацией! Мэн Яо просто не может этому поверить. Да как? Он же никто! Простой мальчишка, даже не ученик! Он не стоит и мизинца двух известных проституток! Может, если бы он остался калекой… но нет! Он же полностью восстановится! Этот план… он не…              — Он сработает, — отрезает Вэй Чанцзэ. И начинает объяснять. Он говорит, что Мэн Яо — ученик с невероятным потенциалом. Что он уже доказал свои способности, почувствовав духовную энергию всего за неделю. Что он делился с Цансэ-саньжэнь и Цзян Фэнмянем идеями, которые жизненно важны для будущего ордена. Что он уже нашел общий язык с двумя наследниками других орденов… Доводы веские, но сердце Мэн Яо все равно готово выпрыгнуть из груди. Слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Здесь точно есть подвох! Какая-то ловушка! Не бывает так, чтобы им так везло!              И вот он, подвох. Его мать лгала, он не сын Цзинь Гуаншаня, у него нет отца. Такая позиция укрепит положение Цзинь Цзысюаня и госпожа Цзинь перестанет видеть в них угрозу, от которой стоит избавиться. Все логично. В этом есть смысл. Это даже величайшее милосердие, на которое она способна; будь она безжалостней, она бы их просто убила. И все же…              Либо так, либо они возвращаются туда, откуда пришли, верно? Если он не согласится на этот план, что с ними будет? Его выгонят из ордена Цзян? Его снова бросят?              Это не выбор. Это иллюзия выбора. А может, выбор и есть, но цена слишком высока. И поэтому он склоняется к простому решению. К тому, что ранит меньше.              — А… а что, если я не соглашусь? — шепчет он. — Ч-что, если я хочу, чтобы он признал, что он мой отец?              Вэй Чанцзэ на мгновение замирает в недоумении, словно ему и в голову не приходила такая возможность. Он тратит время на раздумья, прежде чем ответить:              — Ну, если ты так поступишь, госпожа Юй наверняка потеряет названую сестру, и я сомневаюсь, что орден Цзян сохранит дружеские отношения с орденом Цзинь. Ты наживешь врага в лице госпожи Цзинь. Честно говоря, не могу сказать, что тогда будет. Думаю, мы могли бы отослать тебя в другой, преданный нам орден, но…              Он замолкает. Но им придется расстаться. И, возможно, он не уверен, что сможет защитить его там от наемных убийц — ведь именно это и значит «нажить врага в лице госпожи Цзинь». И уж точно Цзинь Гуаншань ни за что не согласится принять Мэн Яо в свой орден под принуждением, если они попытаются сделать это сейчас. Он знает. Он понимает. Есть черта между теми, кто просит, и теми, кто выбирает. Мэн Яо всегда знал, что он — из первых. Всегда завидовал свободе вторых, завидовал и стремился к ней. И все же Вэй Чанцзэ снова его удивляет:              — Этого ли ты хочешь, Мэн Яо? Быть сыном этого человека? — спрашивает Вэй Чанцзэ. Его тон тихий, с ноткой осуждения, но, тем не менее, вопрос задан. Как будто, ответь Мэн Яо «да», он попытается найти способ все устроить.              Но этого не происходит.              — Нет, — говорит Мэн Яо. Ему больше нет дела до Цзинь Гуаншаня. Все еще больно, что у него нет отца — и никогда не будет, — пусть он и чертовски уверен, что такой отец ему теперь не нужен. Но другое дело — мать… Он не хочет, чтобы ее называли лгуньей. Он смотрит на нее с мольбой. Глаза Мэн Ши блестят чуть ярче обычного. Столько всего случилось: ее сердце и ее надежды разбили, а потом покалечили ее сына. Но она бы не выжила в борделе, будь она слабой и неспособной приспосабливаться. Может, она и не сильна в привычном, физическом смысле, но ее воля — стальная.              — Цзинь Гуаншань всегда был лишь способом сбежать из борделя, — лжет она, почти убеждая саму себя, что это правда. — Он ничего не значит для меня, и не должен значить для тебя, раз уж мы выбрались. Он свою роль выполнил.              Мысль, что они просто использовали его, как и он — ее, приносит облегчение. Но тут же в голову Мэн Яо закрадывается ядовитая мысль: а не думает ли она так же о нем, о своем сыне? Он тоже… выполнил свою задачу, раз она на свободе? Он тут же отмахивается от этого. Нет. Он знает наверняка — для матери он не просто инструмент. А даже если и так! Он помнит, как она однажды сказала ему, когда он расстроился из-за ухода одного из ее добрых клиентов: «Любить можно и инструменты, милый. Главное, чтобы эта любовь не слепила тебя и не заставляла делать глупости». Ей нет причин уходить. С ним она в безопасности. Его место в ордене Цзян гарантирует безопасность и ей. Мэн Ши любит его. И разум, и сердце согласны с этой правдой. Он видит это каждый день в ее взгляде, таком же, как и сейчас, когда она говорит:              — Я бы лучше присягнула тем, кто этого заслуживает, как думаешь, А-Яо?              Она улыбается. Сердце Мэн Яо сжимается, и он чувствует, как невидимые оковы на его шее рассыпаются в прах. Он поднимает взгляд на Вэй Чанцзэ и думает: «Могу ли я? Могу ли я и вправду быть настолько непочтительным? Могу ли я, как и этот человек, отрицать права своего отца на себя, потому что считаю его недостойным? Простят ли мне это люди? Неужели у меня наконец-то есть выбор, и я смогу пересечь эту невидимую грань?»              Он, должно быть, произнес последнее слово вслух, и он винит в этом лекарства, потому что его мать гладит его по голове и шепчет:              — Конечно, А-Яо, ты можешь. Разве я не говорила тебе раньше? — Она обнимает его. — Всё это — чтобы выжить.              Ключ к выживанию больше не у Цзинь Гуаншаня, это ясно. Цепляться за него — верный путь в могилу, так что выбор сделан. Да, это нелегко, это больно. Но это единственный путь. Только так они обретут покой.              Да, она говорила ему об этом. Это их способ выживания в борделе — отсутствие выбора. Этот новый выбор тоже кажется его иллюзией, но он все-таки есть. И ему отчаянно хочется верить, что здесь, у Цзян, у них теперь будет выбор. И что со временем его будет все больше. Настолько, что однажды ему придется выбирать между какими-нибудь глупыми, скучными вещами, которые не повлекут за собой смерть. Они наконец перестанут быть зажатыми между чудовищными решениями и неотвратимой судьбой. Да, уж Цзян с этим точно справятся; они ведь всегда пытаются совершить невозможное. И, обнимая мать в ответ, почти свободный, он думает, что они уже справились.              Но ситуация все еще далека от идеальной. Вэй Чанцзэ терпеливо объясняет их план на завтра — на прощальный банкет, что состоится в Пристани Лотоса. А также — почему Цзинь Цзысюань не пришел этим утром.              — Ему нельзя тебя видеть. Госпожа Цзинь дала понять это недвусмысленно, — говорит он. Мэн Яо понимает. Он и не ждал другого.              — Он знает? Он… он злится на меня? — все равно срывается с его губ. Ему до смерти нужно знать: отрекаясь от отца, лишается ли он и брата? Хотя… это, наверное, так эгоистично и жадно — хотеть одного и при этом отвергать другого. Вэй Чанцзэ смотрит на него чуть мягче.              — Нет. Он не знает. И он закатил жуткую сцену, но его мать наотрез отказалась ему что-либо объяснять.              Цзинь Цзысюань и вправду был в ярости. Он даже плачет и кричит на мать, вопрошая, почему её «нет» всегда весомее, чем его. Это ошеломляет всех настолько, что он успевает сбежать и запереться в своей комнате, чтобы дуться. Госпожа Цзинь и госпожа Юй всё утро безуспешно пытаются его уговорить выйти. Перед обедом Юй Цзыюань уводит названую сестру на прогулку у озера, стараясь её подбодрить.              Мэн Яо жаль брата, но в то же время он тронут: тот, оказывается, так ценит едва зародившийся росток их дружбы, что готов закатить истерику.              — Когда он найдёт способ пробраться к тебе, прошу, по возможности не говори ему правду, — к удивлению Мэн Яо, просит Вэй Чанцзэ.              Мэн Ши, видя замешательство на лице сына, фыркает.              — Ох, А-Яо, — шепчет она. — Вот будут у тебя свои дети — тогда поймёшь…              Чем сильнее запрещаешь, тем отчаяннее им хочется это сделать. Мэн Яо ровным счётом ничего не понимает, но от него этого и не требуется.              В паре коридоров от них, вскоре после обеда, Вэй Ин, широко улыбаясь, прогуливается с Лань Чжанем, раскачивая их сцепленные руки. Вдруг его окликают:              — Вэй Усянь!              Он поворачивает голову, и его взгляд встречается с решительным взором павлина. Цзинь Цзысюань приоткрывает окно — ровно настолько, чтобы проговорить:              — Помоги мне пробраться в лазарет.              Губы Вэй Ина расползаются в ухмылке. О, вот это будет веселье.