Строим дом

      Цзян Фэнмянь возвращается вечером совершенно вымотанным. Этот день на совете всегда отдан на откуп малым орденам — союзным, подчинённым и соседним, — поэтому он весь день разбирается с их дрязгами. Их проблемы невозможно решить без вмешательства глав других великих орденов: нарушения на торговых путях, приграничные стычки, междоусобицы, кража добычи и даже откровенные нападения и попытки переворота. С главой ордена Яо договориться особенно тяжело, и он едва не втягивает в свои интриги друга, главу ордена Оуян.              Одна лишь отрада в эти дни — видеть, что у каждого главы ордена есть свои несносные подчинённые и соседи. Даже Вэнь Жохань кажется взбешенным, когда ему приходится спорить с главой ордена Чан.              Беда в том, что у него совершенно нет времени. Ему едва хватает сил, чтобы объявить главам великих орденов, что прощальный банкет переносится в Пристань Лотоса, а город остаётся на откуп малым орденам. Подчинённые и союзные ордены, конечно, в восторге — ещё бы, такая честь, им уделили столько внимания! — а вот глава ордена Цзинь и глава ордена Вэнь явно не рады.              И если реакция Вэнь Жоханя для Цзян Фэнмяня — полная загадка (в конце концов, он же успеет повидать своих племянников перед отъездом!), то недовольство Цзинь Гуаншаня ему предельно ясно. Ещё бы, после их утреннего короткого, но жёсткого разговора об инциденте в борделе и «должной компенсации».              Цзян Фэнмянь предельно откровенен с Цзинь Гуаншанем, излагая факты: как глава Цзинь отправился к куртизанке, которая по совместительству является матерью его ученика, и как он же столкнул этого ученика с лестницы. Падение привело к множеству серьёзных травм, а глава Цзинь даже не потрудился помочь. Затем Цзян Фэнмянь называет цену и объясняет, почему она так высока. Он намеренно запрашивает сумму, превышающую выкуп за двух проституток и оплату услуг лекарей, — как и положено при переговорах.              Цзинь Гуаншань упрямо стоит на своём, твердя ложь о том, что пошёл в бордель исключительно из-за беспокойства о репутации друга. И что ему очень жаль, что такой самоотверженный поступок привёл к столь ужасным последствиям. Он снова намекает, будто Мэн Яо — тайный сын Цзян Фэнмяня, и даже осмеливается упрекнуть его: мол, он и не думал, что Цзян Фэнмянь может так дурно обойтись с другом, который пёкся лишь о его — Цзян Фэнмяня — благе.              Цзян Фэнмянь слушает, пряча раздражение и гнев глубоко внутри. Он улыбается и немного снижает цену — в качестве компенсации морального ущерба несчастного Цзинь Гуаншаня. В конце концов, Цзян Фэнмянь утешает себя тем, что всё равно получает больше, чем планировал, и что Цзинь Гуаншань пришёл бы в ярость, узнай он, на что пошли его деньги. Выкуп свободы этих женщин сама по себе отличная месть. По крайней мере, достаточная для Цзян Фэнмяня. Теперь Мэн Яо под присмотром, а его мать и её подруга — в безопасности. Разумеется, Цзян Фэнмянь всё ещё зол на главу ордена и сочувствует мальчику, но он предпочитает радоваться тому, чего добился, а не копаться в прошлом.              К несчастью, из всей их компании так думает только он. Поэтому, сев за обеденный стол в Пристани Лотоса, он первым делом спрашивает:              — К завтрашнему всё готово?              Вэй Чанцзэ кивает, едва заметно улыбаясь.              — Очень на это надеюсь! — фыркает Юй Цзыюань. — Он сегодня был просто невыносим, наотрез отказывался отдыхать!              — Я отдыхал во время концерта вашей дочери, — парирует её названый брат, заставляя и госпожу Юй, и госпожу Цзинь залиться краской.              Цзян Фэнмянь бросает на друга неодобрительный взгляд, надеясь, что тот всё поймёт.              — Уж постарайся сегодня ночью выспаться как следует.              — Непременно, — обещает Вэй Чанцзэ.              И он не шутит: ему бы очень не хотелось пропустить что-то из своей мести из-за недосыпа. Он приступает к краткому объяснению завтрашнего плана и того, где каждый должен находиться.              А ещё он вручает госпоже Цзинь порошок, который должен «позаботиться» о постельных подвигах Цзинь Гуаншаня, и инструкцию к нему. Рецепт, как выясняется, от Лань Цзюань! Юй Цзыюань прищуривается: до неё наконец доходит, на что он потратил весь день целителей Лань!              — Я взял из сокровищницы одержимого писю для этого дела. Надеюсь, никто не против? — предупреждает Вэй Чанцзэ.              Цзян Фэнмянь широко распахивает глаза. Они же поймали этого духа столько лет назад! Это была одна из их первых совместных ночных охот. Цзян Фэнмянь полагал, что с тварью давно покончено, но, очевидно, его отец этим не озаботился. Он не понимает, как Вэй Чанцзэ его нашёл, но тут же вспоминает: тот ведь уже восемь месяцев занимается сокровищницей. Вероятно, Вэй Чанцзэ провёл инвентаризацию, как только прибыл — то, чем сам Цзян Фэнмянь так и не удосужился заняться.              И всё же…              — Он был в сокровищнице? — переспрашивает он, не в силах поверить.              Вэй Чанцзэ лишь хмыкает, но воздерживается от комментариев о том, что решение предыдущего главы ордена было глупым. Цзян Фэнмянь всё равно думает именно так. Он немного удивлён. Хоть он и часто не соглашался с отцом, находя его решения опрометчивыми, а порой и слишком поспешными, но он крайне редко считал их откровенно идиотскими. Такие случаи можно пересчитать по пальцам одной руки, и все они связаны с отношением к Вэй Чанцзэ как к слуге. Впервые он думает подобное о решении, касающемся дел ордена. «Хм, так мой отец тоже мог ошибаться!». Он даёт себе зарок поклониться в зале предков и извиниться за столь непочтительные мысли. Тем более что эта отцовская глупость, похоже, завтра им поможет. Теперь он видит общую картину плана своего друга. Пострадать должен только кичливый глава ордена в золоте, и это обнадёживает.              После этого Цзян Фэнмянь ещё немного беседует со всеми, расспрашивая о прошедшем дне: как дети, позаботились ли о двух новых гостьях. Затем он поворачивается к Цансэ-саньжэнь и улыбается:              — А ты? Ты готова к завтрашнему дню? Твой изобретение работает?              В ответ Цзян Фэнмянь получает лишь глухое ворчание и самый свирепый взгляд, какой когда-либо ловил на лице своей подруги.              — Это значит «нет», — поясняет Вэй Чанцзэ, ничуть не обеспокоенный нравом своей спутницы.              — Да я же ВОТ настолько близка! — протестует Цансэ-саньжэнь, показывая почти сомкнутые пальцы. — Я просто не понимаю, в чём ошибка! На Вэнь Нине и его бабушке сработало. Но потом я попыталась проверить на нас с Вэй Чанцзэ — ничего не вышло!              Она в ярости катается по полу. Если бы она могла сейчас встать, она бы покинула обеденный зал — так она зла на себя от неудачи. Цансэ-саньжэнь всегда говорит: если кто-то не может заставить заклинание работать так, как нужно, значит, заклинателю не хватает воображения. Что ж прямо сейчас не хватает воображения ей самой и она это искренне ненавидит. Но должен же быть способ!              Всего два часа назад талисман, использованный с её духовным инструментом, вспыхнул синим, когда они с Вэй Чанцзэ опробовали его вместе. Вэй Чанцзэ тогда побледнел как полотно, и лишь твёрдая уверенность Цансэ-саньжэнь, что это невозможно — что это просто ошибка в заклинании и она не одна из его потерянных сестёр, — заставила его расслабиться. И она в этом уверена. Цансэ помнит кое-что о своих родителях — немного, но достаточно, чтобы знать: её мать не была пьяницей. К тому же, временные рамки не сходятся. Её удочерила Баошань-саньжэнь совсем юной; в куда более раннем возрасте, чем тот, в котором продали Вэй Чанцзэ. И да, она, вероятно, немного старше его, но недостаточно. Она не может быть его сестрой.              Она допустила ошибку в заклинании. Она не приняла во внимание занятия парным совершенствованием, чем они и занимаются время от времени (несмотря на то, что Вэй Чанцзэ не знает, как это называется) и неизбежное смешение их духовной энергии в процессе. Это, должно быть, сбило чары. В конце концов, талисман должен анализировать ци, присутствующую в крови, и если он распознаёт достаточное сходство, которое, как она полагает, означает родство, он меняет цвет.              Потребовалось немало времени, чтобы успокоить Вэй Чанцзэ после этого; причём так, чтобы не выдать правду о парном совершенствовании, потому что она обожает своего удивительную наивность «недо-мужа». Он попытался утешить её в ответ, сказав, что её изобретение можно применять иначе: теперь оно способно выявлять интимные связи между заклинателями.              Но, чёрт возьми, ей нужен инструмент, чтобы определять, родственники ли люди, а не спят ли они друг с другом. Это её бесит! Она пока не знает, как обойти эту проблему, а у неё так мало времени, чтобы её исправить!              — Ты успеешь вовремя сделать подделку? — твёрдо спрашивает госпожа Цзинь.              В конце концов, для завтрашнего плана им не нужен работающий артефакт.              — Конечно! — всё ещё злясь, отвечает Цансэ-саньжэнь.              В конце концов, Цансэ-саньжэнь профессионал… ну, почти. Это ведь её первое творение. Оно было нужно ей главным образом как образец, как цель, чтобы точно определить, как должны работать инструмент и заклинание. Она также продумала, как заставить его выдать ложный результат, не вызывая подозрений.              — В таком случае, всё в порядке. На завтра нам и этого хватит, — заявляет госпожа Цзинь, продолжая есть.              НЕТ ЖЕ! Проблема не в этом! Им нужно, чтобы настоящий инструмент работал! Она же приняла вызов! Она не отступит!              — Тебе нужно отдохнуть, Цансэ, — напоминает ей Цзян Фэнмянь. — Ещё одна бессонная ночь ни к чему хорошему не приведёт.              — Заклинание для А-Ина я придумала как раз после двух бессонных ночей… — возражает она.              — Иди. В. Постель. — чеканит Юй Цзыюань с ледяным выражением лица. — Или, клянусь, я тебя вырублю.              Цансэ-саньжэнь дует губы, но не может устоять перед искушением. Она картинно принимает позу и шепчет:              — Ого, я и не знала, что так сильно тебе нужна, названая сестра! Но нельзя! Я пообещала твоей другой названой сестре, что никогда не лягу в постель ни с тобой, ни с твоим мужем! Мы должны устоять!              За эту шутку ей в лицо прилетает подушка. Она дуется, а её муж лишь участливо потирает ей спину. Он знает её боль, когда ей запрещают делать то, что хочется, во имя «здоровья». Он сам через это проходил и проходит до сих пор.              — Ты сможешь довести инструмент до ума и заставить его работать позже. Но мы не можем позволить себе ошибок во время завтрашнего банкета. Все должно сработать именно так, как нам нужно, — говорит госпожа Цзинь.              Цансэ-саньжэнь недовольно рычит и Вэй Чанцзэ озвучивает самую вескую причину идти спать:              — Если ты проработаешь всю ночь, то будешь слишком уставшей, чтобы увидеть, как Цзинь Гуаншань получит по заслугам.              Она всё ещё не довольна собой, но этому аргументу она уступает. Позже, когда все взрослые отправляются спать, Цансэ-саньжэнь просит сделать крюк, чтобы забрать всех «своих» малышей.              В лазарете снова полно народу.              Мэн Яо уже спит в лазарете, всё ещё измученный. У него много сломанных костей, это ожидаемо. Мэн Ши тоже здесь — поскольку пока нет свободной комнаты, она с Сысы тоже спят рядом с мальчиком. Вэнь Нин тоже там, его осматривают целители Лань и лекарь Цзян, под пристальным наблюдением его старшей сестры. Его жар спал ранее сегодня, но он всё ещё очень слаб.              — Его душа исцеляется хорошо, — подтверждает Лань Юань. — Нам повезло, что он так молод, кажется, душа сама восстанавливает разрыв. Взрослые заклинатели остались бы слабыми навсегда с таким расколом, какой был у него.              — Жар — это, вероятно, просто признак того, что его тело усердно работает над процессом исцеления, — добавляет Лань Цзюань с улыбкой.              Вэй Чанцзэ, тем временем, осведомляется о здоровье Мэн Яо и опускается на колени рядом с сыном. Вэй Ин крепко спит, растянувшись прямо на полу, рядом с его головой лежит кусок глины. Под руководством Лань Хуаня, Мэн Ши и Мэн Яо они — Вэй Ин и Лань Чжань — начали создавать свою «стену правил» для Пристани Лотоса.              — А ещё мы научили второго господина Лань писать письма, — добавляет Мэн Ши. — Ему просто не хватало немного структуры, чтобы всё уловить, и образцов. Но как только он понял, дело пошло очень быстро.              — О нет! Ты хочешь сказать, для крошки Лань Чжаня всё потеряно? Ему уже окончательно промыли мозги и превратили в истинного Ланя! — стонет Цансэ-саньжэнь.              — В структурированной среде нет ничего плохого… — бурчит Лань Юань.              — Как и в капельке хаоса нет ничего страшного! — огрызается Цансэ-саньжэнь, но, похоже, никого не убеждает.              Вэй Чанцзэ усмехается.              Старший адепт клана Лань уводит Лань Хуаня и Лань Чжаня в их комнаты и укладывает спать, ведь уже далеко за девять. Не Минцзюэ также уходит вместе с ними, поскольку его младшему брату пора в постель. Впрочем, Вэй Чанцзэ почти уверен, что, проходя мимо, видит, как Не Минцзюэ тренируется во дворе под присмотром одного из своих слуг.              — Спасибо вам за усердную работу, — говорит он Мэн Ши, пытаясь подхватить сына на руки.              К сожалению, у него не получается. Виной тому — общее истощение после искажения ци. Он не в силах нести ни жену, ни сына. Но бабушка Вэнь и супруги Лань берут на себя заботу о них и помогают вернуться в свои покои. Бабушка Вэнь несёт Вэнь Нина. Они прощаются с Мэн Ши и Сысы и желают им доброй ночи. Вэнь Цин — единственная из детей, кто ещё полон энергии, — болтает с ними всю дорогу.              Портрет родителей, который ей подарили, смягчил её. Она стала веселее и более открытой. Вэй Чанцзэ замечает, что она наконец-то даже ведёт себя немного по-детски.              — Знаете, мой отец занимался исследованием золотых ядер, — говорит Вэнь Цин Лань Юаню. — Он рассказывал мне! У него была масса идей, как помочь простым людям. Одна из них — развить крошечное золотое ядро у тех, кто страдает от неизлечимой болезни! Не большое, разумеется, ведь они не смогут развить полноценным. Но так они могли бы прожить дольше обычного и испытывать гораздо меньше боли. И, возможно, даже сами активировать талисманы для защиты других, без помощи заклинателей. Таким образом, их бы не выгоняла семья за то, что они заболели и стали обузой. Такое часто случается! Я сама видела!              — Это очень благородная задача, — комментирует Лань Юань.              — Слушай, — вдруг говорит Лань Цзюань, — раз Сысы и Мэн Ши учатся сражаться с Иньчжу и Цзиньчжу, у них ведь появится крошечное золотое ядро, верно? Так почему бы не продолжить дело твоего отца? Посмотреть, например, как это поможет Мэн Ши пережить её зимний кашель? Ты не могла бы заняться этим?              Глаза Вэнь Цин ярко сияют от этой идеи.              — Да! Я сделаю это! Папе бы понравилось здесь! Ему бы понравились одежды Цзян, и еда А-Ли, и всё! Вы бы ему понравились! — говорит она супругам Вэй и Лань.              Она на миг умолкает, внезапно помрачнев. Слова застревают у неё в горле, и Вэнь Нин жалобно хнычет. Настроение тут же портится, и все вдруг остро ощущают ледяной порыв зимы. Но тут Лань Юань и Лань Цзюань берут её за руки и подбрасывают вверх. Она удивлённо ахает и тут же восторженно смеётся.              — Не надо! Я слишком большая! — протестует она, но целители Лань в ответ лишь подбрасывают её выше. Вэнь Нин в изумлении хлопает в ладоши.              Они и правда очень сблизились. Вэй Чанцзэ боится того момента, когда им придётся расстаться.              Вэнь Цин, должно быть, думает о том же. Попрощавшись с супругами Лань, она направляется к своей кровати и, сворачиваясь калачиком под одеялом рядом с младшим братом, спрашивает Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ:              — Дядя, глава ордена Вэнь… он ведь будет здесь завтра?              — Да. Все главы орденов будут.              — Он заберёт нас обратно в Цишань?              До Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь доходит, что они так и не сообщили детям Вэнь, что те остаются здесь, в Пристани Лотоса. Вэнь Цин не улыбается. А ведь всего два дня назад мысль о приезде её единственного взрослого родственника была тем немногим, что, казалось, её волновало, не считая, конечно, безопасности брата.              Возможно, её отношение изменилось. Цансэ-саньжэнь вспоминает, как Вэнь Цин дала ей ту иглу перед её поездкой в Безночный город. Может быть, девочка помнит, что ей там не понравилось, и поэтому не желает возвращения. Они не сказали ей, что глава ордена Вэнь виновен в смерти её родителей — это было бы слишком жестоко. Но если она так твёрдо настроена уйти, им придётся рассказать об этом. Чтобы она могла себя защитить.              Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь переглядываются. Цансэ-саньжэнь, стараясь скрыть нотку грусти в голосе, мягко спрашивает:              — А ты бы этого хотела?              Вэнь Цин задумчиво хмыкает. Она смотрит на своего младшего брата, который уснул, едва его голова коснулась подушки. Процесс исцеления, несомненно, отнимает много сил у его крошечного тельца. Она нежно гладит его по волосам, погрузившись в свои мысли, прежде чем признаться, немного смущённо:              — Мне не очень-то нравится в Цишань. И моих двоюродных братьев я тоже не очень люблю.              — Вот как? Ты бы хотела вернуться на гору Дафань?              — Мне нравятся горы Дафань, я скучаю по другим моим знакомым и родным… но…              — Тебе нравится здесь? — догадывается Вэй Чанцзэ.              Вэнь Цин прячется за одеялом, но всё же кивает.              — А Лань Юань и Лань Цзюань всегда будут здесь? — спрашивает она.              — Боюсь, что нет, милая. Они из ордена Лань, большую часть времени они живут в Гусу, — объясняет Цансэ-саньжэнь.              — Но так как я нездоров, а они как раз специалисты по моему недугу, они могут часто приезжать, — не может не добавить Вэй Чанцзэ, чтобы дать девочке немного надежды.              Это срабатывает. Вэнь Цин пытается скрыть радость, но её губы определённо ползут вверх. От этого настроение Цансэ-саньжэнь падает. Его жена стонет и драматично спрыгивает со своего меча на кровать, картинно принимая удручённую позу.              — Лань Юань и Лань Цзюань нравятся ей больше, чем я! В смысле, я понимаю, они милые, они мне и самой нравятся, но они же Лани! Как она могла? О-о-ох, какой провальный день… Мое изобретение не работает, как надо, мои «деточки» любят других больше, чем меня…!              Она прижимается к А-Ину, который всё ещё спит в их кровати, поскольку больше его положить негде, и крепко обнимает сына.              — По крайней мере, у меня есть мой маленький а-Ин. Я-то знаю, ты никогда не полюбишь какого-нибудь Ланя больше, чем свою мамочку!              — Кроме, разве что, Лань Чжаня…              Словно в подтверждение слов отца, а-Ин во сне случайно бьёт мать головой по подбородку, что-то бормоча и улыбаясь. Он начинает напевать мелодию — ту самую, что пела Яньли во время своего отвлекающего представления. Он, должно быть, как-то её расслышал. Вэй Чанцзэ впечатлён: мальчик ни разу не сбивается, хотя слышал её всего единожды!              — У него есть слух, не то что у его матери, — шепчет Вэй Чанцзэ с улыбкой.              — А-Ин! Чанцзэ! Ну почему вы делаете мне так больно?!              Цансэ-саньжэнь делает вид, что рыдает, а Вэй Чанцзэ ложится рядом и прижимает их обоих к сердцу. Она прощает его за этот комментарий и тает в объятиях мужа.              — Вам просто повезло, что я люблю вас обоих, — шепчет Цансэ-саньжэнь, зевая и закрывая глаза.              Вэй Чанцзэ хмыкает и на этот раз засыпает первым.              В нескольких коридорах от них, в лазарете, Мэн Ши стелет чистую простыню, тихонько напевая. Её удивляет отсутствие ответа, и она оглядывается на Сысы. Та, кажется, глубоко погружена в свои мысли. Она такая с того вечера, как Цзинь Гуаншань появился в их борделе. Мэн Ши медленно тянется к подруге и кладёт руку ей на запястье.              — Что-то не так?              Сысы вздрагивает от прикосновения. Она смотрит на Мэн Ши, потом на Мэн Яо, словно удивляясь, что они все ещё здесь. Мэн Ши осознаёт, что её подруга оказалась втянута во всё это. И хотя обретение свободы — это, несомненно, благо, Мэн Ши не хочет, чтобы Сысы, покинув одну клетку, тут же угодила в другую.              — Ты же знаешь, я счастлива, что ты рядом со мной, — честно говорит Мэн Ши. — Но если тебе здесь плохо, ты не обязана…              — Мне здесь хорошо! — резко отвечает Сысы, но тут же поправляется: — То есть… я ещё не знаю. Слишком рано судить. У нас есть шанс на счастье, и я хочу им воспользоваться, но…              Она замолкает, запустив руку в волосы, и снова смотрит на Мэн Яо.              — Ты говорила, что Цзинь Цзысюань приходил… Что они вроде как друзья… Это… это точно нормально?              — Что ты имеешь в виду?              Мэн Ши в замешательстве. Неужели Сысы не по себе из-за того, что Мэн Ши позволила своему сыну видеться с наследником Цзинь, вопреки прямому приказу госпожи Цзинь? Мэн Ши приняла это решение нелегко и думала о последствиях… Но она не учла мнения подруги, слишком уж привыкнув к её неизменной поддержке, что бы она ни делала. Неужели Сысы считает её неблагодарной?              Хотя Мэн Ши очень благодарна госпоже Цзинь за то, что та ворвалась в бордель и спасла её, она также прекрасно понимает: этот поступок продиктован гневом, а не великодушием. Возможно, это мелочность со стороны Мэн Ши, возможно, она ставит под удар их и без того шаткое положение, позволяя этой дружбе развиваться…              Однако мысли Сысы заняты совсем другим:              — Этот молодой господин Цзинь… У него есть всё, что должно было достаться А-Яо. Ты не боишься, что… однажды… А-Яо просто возненавидит его за это? Я не вижу, как, чёрт возьми, из такого дерьма может вырасти хоть какая-то привязанность! Ты серьёзно ждёшь, что они станут братьями? Как ты можешь просить этого от А-Яо? Пока он гнил в борделе, Цзинь Цзысюань жил тут припеваючи и…              — Цзинь Цзысюань живёт не здесь… — поправляет её Мэн Ши. Но Сысы её не слушает.              — Почему? Почему у них такие разные судьбы? Почему Цзинь Цзысюань живёт в роскоши, в то время как а-Яо…              Мэн Ши почти уверена, что Сысы сейчас говорит не об а-Яо. В конце концов, они обе прекрасно знают, почему судьба её сына так отличается от судьбы Цзинь Цзысюаня. Мэн Ши снова касается запястья подруги, успокаивающе поглаживая её ладонь большим пальцем — точно так же, как она успокаивала а-Яо, когда тот был младенцем, который капризничал, но не мог сказать, почему. Это всегда срабатывало.              Но Сысы — взрослая. Она старше Мэн Ши, в каком-то смысле её наставница. Она может высказаться.              — Что случилось, Сысы? — снова спрашивает она.              Лицо Сысы искажается. Она не плачет, но шмыгает носом и сердито трёт глаза.              — Ничего. Это просто глупые мысли.              — Не глупые, если тебе от них больно, — уверяет её Мэн Ши. — Сысы, ты всегда была рядом, чтобы поддержать меня, даже когда я была для тебя лишь обузой.              — Ты никогда не…              Мэн Ши прерывает её взглядом.              — Когда мы были в борделе, ты всегда была рядом. Ты направляла меня, защищала меня и а-Яо. Но теперь мы на свободе…              Сысы издаёт сухой смешок, словно всё ещё не может в это поверить, и Мэн Ши разделяет её чувства. Мэн Ши годами мечтала о том дне, когда освободится от этого кошмара, — с тех самых пор, как сожгли её деревню, а её с братом продали. Всё оказывается совсем не так, как она себе это представляла.              В её мечтах всё должно было быть в золоте и неге: её любит знатный человек, она живёт в роскоши, а будущее её сына среди знати надёжно обеспечено. Вместо этого её ребёнок остаётся безотцовщиной, и, хотя у него всё ещё есть шанс пробиться наверх, ему придётся усердно трудиться, чтобы чего-то добиться.              Но это всё равно свобода. И а-Яо никогда не повторит судьбу её брата или её собственную. Мэн Ши, конечно, немного боится, что он может закончить, как её родные, — убитый монстром во время ночной охоты, но… Она делает глубокий вдох. Проблемы нужно решать по мере их поступления.              Она снова поворачивается к Сысы и сжимает руки подруги в своих.              — Теперь, когда мы на свободе… Позволь мне защищать тебя.              В борделе у Сысы был опыт, которого недоставало Мэн Ши. Но сейчас? Горько признавать, но Мэн Ши разбирается в жизни куда лучше. Сысы продали, когда ей не было и девяти. Мэн Ши же дышала свободой до тринадцати лет. Мэн Ши помнит крохи, и она знает: той, кем она была до борделя, ей уже не стать. Но всё, что она помнит, пригодится им обеим.              И пусть у а-Яо здесь нет отцовской защиты, он — полноправная часть ордена. А пока он здесь в безопасности, в безопасности и Мэн Ши, а значит, и Сысы. Уж она Мэн Ши об этом позаботится!              Но только если сама Сысы этого хочет:              — Если только… ты не хочешь уйти? — шепчет она. Мэн Ши стоит огромных усилий, чтобы не вцепиться в подругу. — Ты всё ещё хочешь вернуться в свою деревню?              — Да никто меня там не ждёт! — огрызается Сысы. — Если мои родители ещё живы, они тут же продадут меня снова.              — А твои братья и сёстры?              Сысы замолкает. Её глаза блестят в темноте комнаты. Мэн Ши чувствует, как пальцы подруги крепко сжимают её ладонь.              — Я… я не уверена, что всё ещё хочу их найти, — признаётся Сысы, и её голос дрожит.              — Почему?              Мэн Ши рада, что Сысы не хочет их искать, ведь это значит, что её подруга останется рядом. Но в то же время она не может не беспокоиться.              Подобно тому, как надежда на признание а-Яо отцом поддерживала Мэн Ши все эти годы, целью Сысы всегда был поиск её потерянных братьев и сестёр. Сысы всегда говорила, что однажды станет хозяйкой борделя и соберёт всю свою разбросанную семью под одной крышей — в своего рода «доме». Пусть это всё равно был бы «красный дом», но, по крайней мере, тот, где они чувствовали бы себя в безопасности, без притеснений со стороны владелицы. Это была наивная, очень скромная мечта. Но это была её мечта.              Но, возможно, теперь Сысы придётся от неё отказаться, потому что… ну… она свободна. Став хозяйкой борделя, она могла бы забрать к себе выживших родных, не выплачивая их долги. Теперь же, будучи свободной женщиной, если она захочет спасти их из рабства, ей придётся использовать обычные, законные пути. Чего она не может, ведь всё, что у неё сейчас есть, — это одежда на ней да её достоинство.              Однако Сысы снова её удивляет:              — Что, если… что, если я всё это время ошибалась? — шепчет она. — Что, если их никогда не продавали, как меня?              Мэн Ши фыркает:              — А где им ещё быть? В твоём доме их точно не было, когда ты пыталась вернуться. Ты же говорила, что…              Мэн Ши умолкает, потому что Сысы отводит взгляд. И внезапно до неё доходит, о ком подруга говорила ранее. Мэн Ши резко вдыхает. Когда? Где? Ответ угадать нетрудно:              — Кто-то из твоих родных… здесь?              Сысы закусывает губу:              — Я не уверена.              — То есть?              — Ну… имя совпадает, но фамилия распространённая, так что я и не думала об этом… И… столько времени прошло. Он такой взрослый. В последний раз я его видела, когда ему было шесть. К-Как я могу быть уверена? На мать он не похож… Может, немного на отца… Но я не уверена. И… Он здесь. Почему он здесь? Почему его не продали, как меня?              Последняя фраза звучит так горько, что причиняет боль. Мэн Ши не может удержаться и тянется к ней. Мэн Ши намного меньше подруги, поэтому ей приходится встать на цыпочки, чтобы обнять её за шею и крепко прижаться.              — Ты пробовала поговорить с ним? Разузнать о его прошлом? Может, его тоже продали. Может, его, как и нас, спасли Цзян.              — Может быть… — бормочет Сысы, пряча лицо у Мэн Ши на плече. В её голосе нет веры.              — А может… они продавали только девочек… — предполагает Мэн Ши. От этого не легче, но это хоть какая-то уступка боли Сысы.              В ответ Сысы лишь всхлипывает.              — Он меня не помнит, — говорит она. — Я смотрела ему прямо в глаза, я говорила с ним сегодня несколько раз, но он меня не узнал. Он меня не помнит. Я всюду его искала, а он… Он был там. Прямо там! И теперь я не знаю, как на него смотреть. Я так злюсь…              Прошло очень много времени, и, как сказала Сысы, мальчику было всего шесть, когда они расстались. Мэн Ши думает: это вполне ожидаемо, что он не помнит. Но она молчит, потому что, когда рана такая глубокая и личная, доводы разума — это последнее, что нужно. Она это знает. Она и сама в первые месяцы не хотела слышать, что Цзинь Гуаншань её бросил. Она цеплялась за надежду. Она хочет, чтобы и у Сысы была надежда.              «Может, Сысы стоит назвать ему своё настоящее имя, а не то, что она носила в борделе? Вдруг это ему о чём-то напомнит?»              Даже Мэн Ши никогда не слышала настоящего имени Сысы. Сысы держала его втайне, чтобы защитить своё прошлое «я» от жестокости мира. «Так легче, — говорила она Мэн Ши, — думать о себе как о двух разных людях: проститутке и той, кем ты была до». Псевдонимы в этом помогают.              Мэн Ши так не хотела. Она не хотела прятать своё прошлое, потому что слишком боялась, что никогда не сможет к нему вернуться. Вместо этого она предпочла носить маску и… с годами забыла, кто она такая без неё. Самокопание сейчас не поможет Сысы. Возможно, её брат и ищет её, но под настоящим именем. Может, он вспомнит, если услышит его. А если нет — значит, это не он. Мэн Ши надеется, что это не он.              Но нельзя слишком долго оставаться в неведении. Сысы нужна определённость, подтверждение, иначе она никогда не справится с этим. Эти «а что, если» — хуже всего.              — Завтра… Во время осуществления плана…              Вэй Чанцзэ уже дал им инструкции. Им с Сысы не отводится большая роль. Цзинь Гуаншань будет в ярости, если увидит их в открытую.              — Давай-ка узнаем побольше об этом твоём брате, м?              Их носы соприкасаются, когда Мэн Ши делает шаг назад, и Сысы механически кивает.              — Как его зовут? — спрашивает Мэн Ши. — Позволь мне помочь тебе.              Сысы снова избегает её взгляда, и поэтому Мэн Ши заставляет её посмотреть в ответ, нежно обхватывая её лицо ладонями. Она знает силу своих «оленьих глаз», знает, что никто не может ей сопротивляться. Она использует это как оружие. Её старая подруга сначала колеблется, но затем она тает от прикосновения и уступает.              — Вэй Чанцзэ… — бормочет она.              Мэн Ши смеётся.              — Да, нам придётся спросить разрешения у Вэй Чанцзэ, но он кажется милым, я не думаю, что он скажет нет.              — Нет, Мэн Ши, — настаивает Сысы, серьёзно глядя на свою подругу: — Это Вэй Чанцзэ.              О. Мэн Ши застывает.              «Что ж, это немного всё усложняет», — думает она.