Строим дом

      Месть Вэй Чанцзе начинается с малого.              Цзинь Гуаншань даже не подозревает о ловушке, хотя он, по сути, уже находится в ней. Около сиденья каждого главы ордена расставлены курильницы. Это фирменная продукция Юньмэна, с очень пряным ароматом, которая не очень хорошо продается из-за своей известной несовместимости с другим веществом. Порошком, который используется для ароматизации подушек. Сочетание этих двух благовоний часто вызывает у иноземцев слезотечение, боль в горле и кожный зуд. Какая жалость! Слуги, зная, насколько Цзини драгоценны, посыпали этим порошком сиденье главы ордена Цзинь. Места его сына и жены чисты — слуги к этому моменту уже знают, как он Цзинь Цзысюань ненавидит грязь, а госпожа Цзинь лично попросила их этого не делать. Кроме того, Вэй Чанцзэ, чтобы быть уверенным, что во время банкета реакция будет слабой, но завтра ударит в полную силу, попросил Цансэ-саньжэнь сегодня утром вшить в подушку заклятие. Его жена, после неудачи с артефактом, с превеликим энтузиазмом взялась за то, что, как она знала, точно сработает. К тому же, формально, если заклятие и обнаружат, но останутся в неведении о сочетании двух благовоний, большинство просто решит, что заклятие позволяет сидящему почувствовать прилив сил и на время забыть об усталости. В общем, акт милосердия.              Цзинь Гуаншань уже украдкой почесывает предплечье. Вэй Чанцзэ однажды видел, как у кого-то от сочетания благовоний пошла крапивница. Такое случается не всегда, но он, разумеется, молится, что благодаря заклинанию именно так и произойдет.              Следующий шаг плана требует его личного вмешательства.              У Цзинь Гуаншаня непереносимость арахиса. Вэй Чанцзэ узнал об этом ещё в Облачных Глубинах — не из праздного любопытства, а чтобы уберечь юньмэнских служанок от его грязных прикосновений. Разумеется, он щедро поделился старым советом: пусть девушки смажут руки арахисовым маслом — кожа станет мягче, а господин Цзинь больше не посмеет тронуть их. Но на этом он не остановился. Он проследил, чтобы в закусках главы ордена непременно оказался арахис.              Цзян Фэнмянь, вечно остужающий чужой пыл, запретил убийство и справедливо заметил, что всё кончится трагедией и казнью невинного повара. Пришлось уступить.              Вместо этого Вэй Чанцзэ велел все-таки подать закуску с арахисом — чтобы вмешаться самому.              — Простите, глава ордена Цзинь, — сказал он мягко. — Мы подадим другую закуску, которая больше подойдет вашему утонченному вкусу.              Это было маленькое унижение: никто другой — ни его сын, ни даже вегетарианцы из клана Лань — не просил для себя особого блюда.              К несчастью, Цзинь Гуаншань, вместо того чтобы устыдиться, так и сияет от направленного на него внимания! Какая досада, Вэй Чанцзэ-то рассчитывал, что он, как и его сын, терпеть не может быть «белой вороной». Впрочем, это не имеет ровным счетом никакого значения, ведь соль шалости совсем не в этом.              Он просит унести тарелку обратно на кухню и подать то, что он приготовил лично.              Вэй Чанцзэ, скажем прямо, не отличался кулинарными талантами. Жена частенько замечала, что его еда напоминает лаву. Хотя, если бы ей довелось попробовать настоящую лаву, она бы вряд ли дожила, чтобы жаловаться.              Он и сам знал: со специями у него всегда перебор.              В этот раз он был щедр как никогда. Вложил всю душу — и с особым, тёплым чувством вспомнил всё хорошее, что Цзинь Гуаншань совершил в жизни. Например, как сбросил собственного сына с лестницы, избил любовницу, унижал жену и её подругу, лапал Цансэ…              И многое другое, за что Вэй Чанцзэ хотел бы выразить ему личную признательность.              Он по-настоящему доволен результатом. На вид блюдо не кажется способным прожечь желудок насквозь, но внешность, как известно, обманчива.              Цзинь Гуаншань пробует закуску и тут же краснеет с головы до ног. Он задыхается, пытается запить чаем, заваренного из трав, призванных лишить его мужской силы. Ему едва удается выдавить из себя жалобу, пока он тычет пальцем в блюдо. Вэй Чанцзэ подходит, используя весь свой многолетний опыт прислуживания, чтобы сохранять самообладание.              — Что-то не так с блюдом, глава ордена Цзинь? — учтиво спрашивает он.              Цзинь Гуаншань пыхтит и нечленораздельно бормочет что-то, что Вэй Чанцзэ расшифровывает как: «Слишком остро! Ты вздумал меня отравить?». Какая несправедливость, если бы Вэй Чанцзэ и впрямь позволили его отравить, он бы уже давно был мертв.              — О? — откликнулся Цзян Фэнмянь точно по плану. — Вэй Чанцзэ, ты ведь раньше пробовал еду на яд. Не проверишь ли и это блюдо?              — Глава ордена Цзян, вы уверены? — рассмеялся глава ордена Не. — Ваш помощник и так выглядит так, будто только что вырвался из лап смерти!              — Что ж, вы недалеко от истины. Но сейчас всё в порядке, — спокойно ответил Вэй Чанцзэ.              Глава ордена Не едва не поперхнулся напитком.              Вэй Чанцзэ берет порцию и спокойно пробует. Лицо его остаётся безмятежным, но на деле он может выдержать любую остроту. Цансэ-саньжэнь любит говорить, что он просто сжёг все вкусовые рецепторы, слишком часто пробуя свою «лаву». Однако, раз он способен попробовать её еду и честно сказать, что она невкусная, — значит, ошибается она.              Наверное, это просто его особенность: склонность к искажению ци, унынию и страсть к острым блюдам. Хоть одна из этих особенностей оказалась полезной.              Он поднимает взгляд и, не дрогнув, говорит:              — Очень вкусно. И никакого яда не чувствую.              Единственное, чего он не учел в своем плане, — это Вэй Ин, который умудряется вырваться из-под опеки Цзян и подбежать к отцу. Он тут же запускает палец в тарелку Цзинь Гуаншаня, чтобы тоже попробовать. Цзинь Цзысюань возмущенно ахает, сердце Вэй Чанцзэ ухает в пятки, но… слишком поздно.              Вэй Ин дегустирует еду со всей серьёзностью.              — Вкусно! — объявляет он, расплываясь в радостной улыбке.              К счастью, госпожа Юй успевает одёрнуть его и приказывает вернуться на место, прежде чем тот попросит добавки. Вэй Ин недовольно надувает губы, но подчиняется, не понимая, что только что невольно помог их плану отомстить.              Теперь Цзинь Гуаншань не может признаться, что не в состоянии есть блюдо, с которым справился пятилетний мальчик. Да и обвинить орден в попытке отравления не рискнёт — ведь и личный помощник главы, и его сын ели из его тарелки. Поэтому наблюдать, как он целый час героически страдает над блюдом, — истинное наслаждение.              Кто-то, наверное, назвал бы Вэй Чанцзэ мелочным и детским, но он готов с этим согласиться. Пусть. Он лишь надеется, что Мэн Яо смотрит — и Мэн Ши тоже, — и что они улыбаются так же, как госпожа Цзинь, пьющая чай с довольной усмешкой. Если ей нравится это зрелище, дальше ей понравится ещё больше.              Он слышал немало мерзких историй о том, как Цзини обращаются со слугами в своей башне. Бывший глава ордена Цзян не доверял Вэй Чанцзэ, нередко проверял его, заставляя доказывать верность, и даже однажды ударил за ошибку — но никогда не унижал его. И никого не унижал.              Так что Цзинь Гуаншань, выходит, выучился этому сам. Без примера. Что это о нём говорит…?              «Думай о хорошем», велит он себе, тяжело сглатывая. Но не выходит. Тогда он просто переходит к следующему шагу своего плана. Этот потребует немного времени: горшок, который Сысы спрятала вчера, пока не должен касаться воды.              Чтобы убить время, он садится рядом с сыном. Вэй Ин забирается к нему на колени и шепчет:              — Почему ты злишься на папу Цзысюаня?              Сообразительный мальчик. Вэй Чанцзэ поправляет сыну халат, большими пальцами проверяя вышивку — да, тот самый, что подарила Цзян Яньли, с защитными заклинаниями в швах. Кто знает, пригодится ли, но лучше перестраховаться.              — Я не могу тебе сказать, — отвечает он. Вэй Ин ещё слишком мал, чтобы хранить тайны.              — Он это заслужил? — спокойно уточняет мальчик. И, чуть помедлив, добавляет: — Это он побил братика Яо?              Вэй Чанцзэ набирает полную грудь воздуха. Его сын пугающе умен. Он лихорадочно соображает: так ли уж необходимо врать? Он же обещал себе, что попытается… В итоге Вэй Чанцзэ решает, что Цзинь Гуаншань не стоит ничего. Даже его вранья.              — Да.              Глаза Вэй Ина прищуриваются. Он чешет нос и задумчиво смотрит на главу ордена Цзинь. К сожалению, у него нет времени обдумать сказанное — в этот момент во двор, наконец, врывается Цансэ-саньжэнь.              Она настояла на том, чтобы продолжать работать над своим духовным инструментом до последней минуты, надеясь заставить его работать до банкета. Вэй Чанцзе догадывается, что ей это не удалось, поскольку она все еще хмурится, а ее руки и лицо испачканы чернилами. Несмотря на взлохмаченные волосы, за что госпожа Юй, естественно, делает замечание — ведь половину утра пыталась привести её в порядок, — и выражение Цансэ тут же меняется. Она расправляет плечи и с воодушевлением объявляет:              — Глава ордена! Я сделала это! Получилось!              Лань Цижэнь замирает на своем месте, словно предчувствуя катастрофу, которую несёт с собой Цансэ-саньжэнь. И, строго говоря, он не ошибается.              Цзян Фэнмянь, актёр далеко не её уровня, отвечает чересчур скованно:              — Что ты на этот раз устроила?              Забавно, что он может быть таким искусным в политике и притворстве, но стоит дать ему заранее написанную роль — ради мести — и он моментально всё портит. Он всегда был таким, хотя, стоит признать, теперь стал лучше.              Вэй Чанцзэ с теплом вспоминает, как много раз Цзян Фэнмянь оказывался перед отцом после какой-нибудь их проделки.              Однажды, слишком нервничая из-за необходимости выглядеть естественно, он просто выкинул улики в реку — прямо туда, где прятался Вэй Чанцзэ.              Однажды отец Фэнмяня спросил, чем занимается Вэй Чанцзэ (а ответ был — тайно тренируется), и Фэнмянь, решив прикинуться дурачком, невозмутимо сказал: «А кто такой Вэй Чанцзэ?». Тот день плохо закончился для них обоих.              К счастью, теперь Фэнмянь привык к политике и научился притворяться ровно настолько, насколько нужно — хотя иногда сценический страх всё ещё берёт верх.              — Цансэ, мы вообще-то на банкете, надеюсь, у тебя есть веская причина! — отчитывает ее Юй Цзыюань, которая, как ни странно, играет свою роль куда лучше мужа. А может, ее гнев и не совсем притворный, что только на руку. Ее названая сестра таки испортила ей весь макияж.              Цансэ-саньжэнь надувает губы и демонстрирует — поддельный — духовный инструмент, над которым якобы работает. Маленькая вещица, вырезанная из дерева. С виду похоже на пресс-папье, но, когда она поворачивает его к Цзян Фэнмяню, все видят, что это на самом деле печать. Ее обратная сторона украшена искусной резьбой, вероятно, скрывающей сложные чары. Если обмакнуть ее в чернила и приложить к бумаге, заклятие отпечатается на листе.              — Разумеется, это важно! Помните, о чем вы меня просили? — во всеуслышание заявляет она. — Как заткнуть всем рты насчет слухов о нас и ваших бастардах. Ну так, та-да-да-дам! Вот вам решение!              Среди гостей воцаряется явное любопытство, хотя некоторые — вроде Лань Цижэня — все еще выглядят раздосадованными бесцеремонностью Цансэ-саньжэнь. Но важна лишь реакция главы ордена Цзинь, и Вэй Чанцзэ сосредоточен на нем. Тот, кажется, до сих пор не осознает последствий подобного изобретения и лишь самоуверенно бормочет, что здешние женщины совсем распустились.              Глупец.              — Уверен, это может подождать, — настаивает Фэнмянь, как ему и было велено. Ключ к тому, чтобы ложь не раскрыли, — либо переключить внимание на что-то иное, либо намеренно указать на слабое место в логике, чтобы тут же самому его и парировать. В данном случае слабое место спектакля — то, что главы орденов могут попросить дать им спокойно поужинать, поэтому: — Я бы не хотел, чтобы наши гости…              По плану, сейчас должна вмешаться госпожа Цзинь и выразить свое любопытство, но Вэнь Жохань опережает ее:              — Я много слышал о гениальности Цансэ-саньжэнь, и мне любопытно, правдивы ли эти слухи. Позвольте ей показать нам свое новое изобретение, глава ордена Цзян, нас это ничуть не стеснит.              Он, как всегда, говорит за всех, не интересуясь их мнением. И хотя Цзинь Гуаншань явно недоволен, а Лань Цижэнь раздосадован, глава ордена Не ухмыляется, лишь слабо скрывая интерес — вероятно, ему не по нраву быть заодно с Вэнем. Вэй Чанцзэ не уверен, что ему по душе такой поворот, но Цансэ-саньжэнь не дает этому отклонению от сценария сбить себя с толку. Она продолжает:              — Да! Благодарю, глава ордена Вэнь! Видите, глава ордена Цзян? Они не возражают, так позвольте же мне!              — Хорошо. И как это работает? — спрашивает Цзян Фэнмянь. Его актерское мастерство растет на глазах. Вэй Чанцзэ не уверен, что сам справился бы так же. Обычно, когда он пытается играть, он либо чрезмерно утрирует эмоции, либо, напротив, выбирает тактику «дохлой рыбы».              Цансэ-саньжэнь издает гордое «хм!» и начинает представление. Она требует бумагу для талисманов и тушь, кладет на стол лист, а затем макает свой артефакт в чернильницу и припечатывает его к бумаге.              — Так, теперь мне нужны подопытные! Яньли, милая, иди-ка сюда на секундочку!              Яньли вздрагивает от такого внезапного призыва, но все же покорно подходит. Цзян Чэн, лишь на миг замешкавшись, устремляется следом за сестрой. Цансэ-саньжэнь достает крошечную иглу и легонько колет большой палец молодой госпожи.              — А теперь приложи палец к талисману.              Яньли делает, как велено. Цансэ-саньжэнь затем просит Цзян Фэнмяня сделать то же самое и оставить кровавый отпечаток на другой стороне бумаги. Пока он это делает, она обращается к Юй Цзыюань и заодно ко всей публике:              — Если они связаны кровью, духовный инструмент заставит талисманную бумагу засветиться синим. Когда-нибудь я смогу точно определять характер связи и различать братьев и сестёр, родителей и детей, но пока… Всё, чего я добилась, — бумага светится синим для кровных родственников и розовым — для любовников.              — Любовников? — недоверчиво повторяет Юй Цзыюань. Об этом они не договаривались, и это была незапланированная импровизация. Она сердито смотрит на названую сестру: почему она всегда должна импровизировать и превосходить ожидания? Почему она не может просто делать то, что ей говорят?!              Цансэ-саньжэнь лишь отшучивается, пока Вэй Чанцзэ чувствует тошноту.              — Ну да, когда я вчера его испытывала, я поняла, что влюбленные заклинатели обмениваются ци во время… ну… — она косится на Вэй Чанцзэ (хотя, скорее всего, смотрит на Вэй Ина, который все еще сидит у него на коленях) и «громким» шепотом добавляет: — Сами-знаете-чего!              Юй Цзыюань закатывает глаза. Глава ордена Лань возмущенно хмыкает, глава ордена Не громко фыркает, и лишь глава ордена Вэнь выказывает слабое любопытство. А вот Цзинь Гуаншань белеет: наконец-то до него доходит, в каком он положении.              — Неужели мы обязаны выносить этот фарс? — пытается он пойти на попятную. — Одного раза уж точно было довольно!              Но его никто не слушает. В этот раз они, в отличие от прошлого, еще не пьяны.              Вся эта болтовня, может, и чистая импровизация, но у нее есть четкая цель — отвлечь всеобщее внимание от Вэй Чанцзэ. Цансэ-саньжэнь еще утром всучила ему «близнеца» своего фальшивого артефакта — поддельный компас. Он надежно спрятан у него в одеждах. Вэй Чанцзэ нужно лишь уложить свою больную руку на груди, словно давая ей отдых, и незаметно коснуться его. А потом — передвинуть стрелку компаса. Шкала разделена на три сектора: синий, розовый и пустой — север, юг и восток. Вэй Чанцзэ двигает стрелку на север.              В нескольких метрах от него талисман вспыхивает ярчайшим синим светом. Цансэ-саньжэнь хохочет.              — Поздравляю, Фэнмянь, твоя дочь тебе родная по крови! Прости, Яньли, ты не моя дочка, но я тебя все равно люблю!              Цзян Яньли хихикает в объятиях, пока мать не оттаскивает ее и не одаривает названую сестру суровым взглядом. На ее лице ясно читается: «Занимайся своим ребенком и всеми своими приемышами, не трогай моих!» Фэнмянь закатывает глаза, глядя на обеих женщин.              — Я никогда и не сомневался, — произносит он. И пусть он не берет жену за руку, его взгляд настолько полон любви и доверия, что это равносильно прикосновению.              Юй Цзыюань фыркает, но щеки ее заливает румянец:              — Разумеется, она твоя! И Цзян Чэн тоже!              Цзян Чэн, услышав свое имя, понимает, что настал его черед, и нетерпеливо спрашивает, можно ли ему тоже попробовать. Разумеется, можно — они просто меняют талисманную бумагу, кладя новый лист. Результат тот же, и Цзян Чэн сияет, показывая талисман отцу с таким восторгом, будто сам его создал. Цзян Фэнмянь слегка озадачен таким энтузиазмом, но все равно треплет сына по голове.              — Это просто переворот! — комментирует глава ордена Не.              Но Вэнь Жохань прерывает его:              — Едва ли. Всего лишь подтвердилось то, что мы и так знали. Разве вы не собирались использовать это против слухов?              Вэй Чанцзэ ожидал подобного комментария от Цзинь Гуаншаня — но тот, напротив, старается сейчас слиться со стеной, лишь бы никто не вспомнил о нём.              Если бы никто не заговорил, по плану должна была вмешаться госпожа Цзинь, так что порядок сцены не меняется.              — Конечно! — говорит Цансэ-саньжэнь, ударяя себя по лбу, как будто она забыла. — Названая сестра, не возражаешь, если мы докажем людям, что мы не спим друг с другом?              Цансэ-саньжэнь в этот раз проводит ритуал с Цзян Фэнмянем; прижимая свои большие пальцы к бумаге для талисманов, пока он делает то же самое. Бумага не меняет цвет. Они проводят второй тест, с Юй Цзыюань и Цансэ-саньжэнь. Снова никаких изменений. Но когда она делает это с Вэй Чанцзэ, бумага светится розовым.              Не синим.              Глупый страх, ведь именно он контролирует результат. И все же Вэй Чанцзэ невольно издает вздох облегчения. Он не знает, удастся ли ему когда-нибудь отыскать своих родных — он едва помнит их имена, лица и уж тем более куда их продали, — но он чертовски уверен в одном: он не желает быть никем, кроме как мужем Цансэ-саньжэнь. Его дорогая «недо-жена» подмигивает ему и быстро целует, чтобы подбодрить, а Вэй Ин, не желающий оставаться в стороне, гордо объявляет:              — Я тоже хочу попробовать!              Что, разумеется, и есть следующий шаг. Вэй Чанцзэ делает так, чтобы прибор показал, что Вэй Ин — его сын, а не Цзян Фэнмяня. Но он не может сдержать смешка, когда Вэй Ин просит проверить, настоящая ли Цансэ-саньжэнь ему мать.              — Ты во мне сомневался! — картинно ахает она.              — Мам, ты часто врёшь, — прямо отвечает мальчик.              Если бы Юй Цзыюань была хоть чуточку менее благовоспитанной, она бы рассмеялась. Вместо этого лишь сдержанно улыбается.              Цансэ-саньжэнь театрально ахает и принимается втолковывать сыну, что материнство нельзя подвергать сомнению.              — Почему? — искренне интересуется Вэй Ин.              Взрослые прячут улыбки, пока не видят, как Цансэ-саньжэнь открывает рот, собираясь выдать подробный ответ, — и тут на лицах появляется ужас.              Цзян Фэнмянь реагирует первым: он прекрасно знает, на что способна его беззастенчивая подруга.              — Кто-нибудь еще хочет это проверить? — спрашивает он у других детей.              Разумеется, вся демонстрация мгновенно приковала внимание детей — теперь каждый хочет попробовать. Скоро образуется очередь из юных господ, и даже Лань Хуань с Лань Чжанем получают разрешение после одного умоляющего взгляда в сторону дяди. Не Хуайсан хмурится, когда бумага синеет, стоит им с братом дотронуться до неё.              — Но ты же не папа, — обиженно говорит он Не Минцзюэ.              — Синий — не только для папы и мамы, А-Сан, — мягко объясняет тот. — Он означает кровное родство.              Не Хуайсан всё ещё смотрит с подозрением и идёт к отцу убедиться лично.              Выражение лица Не Минцзюэ после этого — просто бесценно. Лань Хуань хлопает его по плечу, пытаясь сгладить боль предательства. Юй Цзыюань, видя, что дети готовы превратить всё в игру, устанавливает правило: по одному листу талисманной бумаги на каждого. Лань Хуань и Лань Чжань долго разглядывают свой лист, потом поднимают глаза на дядю и просят его провести тест с ними.              Лань Цижэнь проявляет завидное самообладание, не расплакавшись, когда бумага загорается синим. Конечно, он и так знает, что они родственники, — но знать и видеть искреннюю улыбку племянников, когда появляется доказательство, совсем разные вещи.              Лань Чжань даже тянет Цансэ-саньжэнь за рукав, чтобы прошептать ей на ухо одно из своих редких слов.              — Конечно, можешь оставить его себе! — говорит она ему, но мальчик уклоняется от ее руки, когда она пытается его погладить.              Видимо, на сегодня с Лань Чжаня эмоций достаточно.              Представление близится к финалу. Вэй Чанцзэ видит, что все главы орденов поверили в то, что инструмент работает. Глава ордена Не уже подзывает к себе Цансэ-саньжэнь и расспрашивает, нельзя ли наладить продажу этого чуда и пустить его в народ.              — Не думаю, что это устройство подойдёт для простолюдинов, — спокойно объясняет Цансэ-саньжэнь. — Оно анализирует ци одного человека и сравнивает с другим, чтобы определить, связаны ли они кровью. У каждого живого существа есть ци, но у обычных людей её может быть слишком мало, чтобы духовный инструмент сработал.              — Не Хуайсану всего три года, а у него сработало, — замечает глава ордена Не.              — Да, но он из древнего рода заклинателей, — отвечает она, бросив на Вэй Чанцзэ тревожный взгляд. — Даже без золотого ядра у него, вероятно, достаточно ци, чтобы активировать устройство.              Ой.              Пожалуй, следовало оставить бумагу мальчика пустой.              Но Хуайсан был так рад и счастлив играть вместе со всеми, что Вэй Чанцзэ просто не смог отказать.              Пока остальные главы орденов сосредоточены на новом изобретении, госпожа Цзинь наконец делает свой ход.              — Глава ордена Цзян, разве среди вас не было ученика, который, по слухам, был одним из ваших бастардов? Разве не это ты говорил мне, муж?              Цзинь Гуаншань выглядит слегка больным, вероятно, понимая, что его ложь вот-вот раскроется. Как лжец, Вэй Чанцзэ соотносит себя с его болью; как один из подстрекателей этого публичного унижения, он чувствует самодовольство и наблюдает за этим с восторгом.              — Я говорил так? Правда? — запинается Цзинь Гуаншань, его глаза тревожно бегают от госпожи Цзинь к Цзян Фэнмяню. — Ах, конечно, этот инструмент был бы удобен, чтобы раз и навсегда доказать неправоту проституток! Жаль, я нигде не вижу мальчика…              Как по волшебству, Сысы с Мэн Яо, которому всё ещё больно наступать на вывихнутую лодыжку, проходят мимо, направляясь в лазарет. Эта женщина оказалась невероятно эффективной и деятельно помогала Вэй Чанцзэ с подготовкой мести, и она не перестает его восхищать. Если бы не она, ему пришлось бы выдать, где ужинает Мэн Яо. Но, благодаря ее вмешательству, Мэн Ши по-прежнему в безопасности, спрятанная на другой террасе. Впрочем, теперь их обеих уже можно официально считать бывшими проститутками. Едва Цзян Фэнмянь получил от главы Цзинь компенсацию, он тут же отправил человека в бордель, чтобы без малейших проволочек выкупить свободу обеих женщин. Остаток от суммы им передадут, когда совет орденов завершится.              Цзинь Гуаншань громко сглатывает и нервно почесывает руку. Вэй Чанцзэ впивается в него взглядом, словно пытаясь заставить судьбу немедленно покрыть главу ордена крапивницей. Госпожа Цзинь продолжает играть свою роль и хмуро идет прямо к Сысы.              — Снова ты, — цедит она таким тоном, будто перед ней вновь та неловкая служанка, а не проститутка, которую она спасла. Цзинь Цзысюань ее уж точно узнает — он немедленно делает шаг за спину матери, явно готовый к новой атаке. Госпожа Цзинь рявкает:              — Хоть какую-то пользу принеси! Тащи мальчишку сюда, мы его сейчас проверим.              — А что стряслось с мальчиком? Когда мы его видели в прошлый раз, он был в порядке, а теперь взгляните на него. Вы что, пытались переломать ему все кости? — замечает глава ордена Не. Не Минцзюэ рядом с отцом начинает ерзать: ему любопытно, будет ли ответ взрослых для его отца отличаться от того, что сказали им.              — Очень надеюсь, что это не результат ваших тренировок, — вставляет Вэнь Жохань, — не то я немедленно заберу своих племянников из-под вашей опеки.              Никого бы он не забрал. Вэй Чанцзэ и Цзян Фэнмянь отлично знают, что этот комментарий — лишь способ показать остальным главам орденов, кто тут главный и кто милостиво позволяет детям Вэнь здесь находиться. Хитрый ход, пытается вывернуть все в свою пользу. «Что ж, пусть его», — решает Цзян Фэнмянь. Ему не привыкать к репутации мямли, он и это стерпит. Поэтому он отвечает:              — Что вы, конечно, нет. С беднягой приключилась беда, когда он возвращался домой. Сами понимаете, кварталы красных фонарей — опасное место по ночам, особенно для ребенка.              — Там полно лестниц, — доносится голос Лань Юаня, который и шепотом-то не назовешь. Лань Цижэнь издает тяжелый вздох, а его глаза мгновенно тускнеют, будто его дух просто покинул тело. Вот это выдержка! Вэй Чанцзэ и сам не прочь научиться так отключаться.              Мэн Яо робко кивает, пока Сысы, выполняя инструкции, помогает ему сделать то, что он не может из-за своих бинтов. При этом она без умолку засыпает Цансэ-саньжэнь вопросами об артефакте. Сысы, похоже, очень любознательна, отмечает Вэй Чанцзэ. Даже если Мэн Яо не связан с ней кровью, умом он определённо пошёл в эту женщину, которая воспитывала его не меньше, чем Мэн Ши. Утром Вэй Чанцзэ успел немного поговорить и с самой Мэн Ши — она, без сомнения, умна, хотя её мышление носит более практичный характер.              Она расспрашивала Вэй Чанцзэ о его прошлом, чтобы понять, чего ожидать от будущего своего сына. Он заверил её, что жизнь Мэн Яо будет проще: ведь он не слуга, как когда-то Вэй Чанцзэ, а уже ученик ордена. Трудно сказать, утешили ли её эти слова — на лице женщины не дрогнуло ни одной мышцы. Он надеется, что да. Пока остаётся лишь надеяться — и сосредоточиться на настоящем. Разумеется, Вэй Чанцзэ не приходится ничего делать, когда Цзян Фэнмянь оставляет каплю крови на том же талисмане, что и Мэн Яо. К удивлению толпы, артефакт не признает их родственниками.              Госпожа Юй немедленно пользуется случаем:              — Разумеется, так и должно было случиться. Ума не приложу, с чего люди взяли, будто мой муж способен мне изменить. Такие безосновательные слухи! Обычные сплетни. Я рада, что нам удалось внести ясность.              Затем она пристально смотрит на Цзинь Гуаншаня и его жену:              — Интересно, сколько из нас стали жертвами подобных слухов. Что скажете, глава ордена Цзинь?              Госпожа Цзинь улыбается, видя, как бледнеет ее муж:              — Этот артефакт и впрямь был бы очень удобен для нас. Не находишь, что он бы здорово помог очистить твое имя?              — Несомненно, помог бы… — шепчет тот.              Главы орденов вокруг внутреннего двора с трудом сдерживают улыбки. На деле, думают они, подобная проверка принесёт обратный эффект. В самом факте, что мужчина имеет наложниц, нет ничего предосудительного — так заведено. Но глава ордена Цзинь спит со всеми подряд и все знают: он слишком боится гнева своей жены, чтобы привести хоть одну любовницу под крышу дома. И тем более — бастардов.              — Так почему бы не попробовать прямо здесь и сейчас? — предлагает госпожа Цзинь с хищной улыбкой. — Разве ты не говорил мне, будто они шутят, что ты отец этого мальчика? Давай покончим с этой мыслью немедленно, — говорит она.              — Это и впрямь так необходимо? — голос Цзинь Гуаншаня начинает дрожать. — Мы же все знаем, что это была не более чем застольная шутка! — обращается он к коллегам.              — Если это шутка, то вам и беспокоиться не о чем, — невозмутимо замечает Вэнь Жохань.              Глава ордена Не уже было открыл рот, но после вмешательства Вэнь Жоханя захлопнул его и недовольно проворчал — вероятно, раздосадован тем, что вновь оказался на одной стороне со своим противником. Цзинь Гуаншань поворачивается к единственному, кто еще мог бы воспротивиться, — к Лань Цижэню. Но тому нет ровным счетом никакого дела до этой склоки. По скромному мнению Лань Цижэня, если Цзинь Гуаншань не хочет оказываться в подобных ситуациях, ему, возможно, стоит обуздать свою похоть. Не такое уж это и сложное дело. И пусть Вэй Чанцзэ не в восторге от плана госпожи Цзинь, было бы ложью отрицать, что он наслаждается откровенным ужасом на лице Цзинь Гуаншаня, зажатого между своей женой и ее названой сестрой. Двумя женщинами, которых он боится больше всего на свете.              «Поделом тебе», — с горечью думает он. Впрочем, это и близко не стоит с тем, что, должно быть, чувствовала Мэн Ши, вынужденная обслуживать его после того, как он столкнул ее сына с лестницы. Не успевает Цзинь Гуаншань что-либо понять, как Мэн Яо уже оставляет окровавленный отпечаток на новом талисмане, а госпожа Цзинь кладёт лист прямо на стол перед мужем — под его самый нос.              — Отец? — спрашивает Цзинь Цзысюань, и в голосе звучит тревога.              Он переводит взгляд с матери на отца, затем на Мэн Яо, и Вэй Чанцзэ задумывается — не начинает ли мальчик что-то понимать. Было бы удобно, если бы он сам догадался о связи, не требуя слов. Тогда госпожа Цзинь не смогла бы обвинить их ни в чём. Цзинь Гуаншань под гнётом десятков взглядов сдаётся — унижение свершилось. Вэй Чанцзэ видит миг, когда тот просто смиряется. Может, он тешит себя мыслью, что Мэн Ши — проститутка, и ребёнок не его. Может, он даже верит в собственную ложь. Так всегда бывает с лжецами. Когда Цзинь Гуаншань наконец кладёт палец на бумагу, Вэй Чанцзэ едва заметно касается компаса, спрятанного под одеждой.              Он мог бы «ошибиться» и сделать так, чтобы бумага посинела. Мог бы пойти наперекор желанию госпожи Цзинь. Это навлекло бы беду на орден Цзян и ранило бы госпожу Юй, ведь ее названая сестра пришла бы в ярость. Но это, вероятно, также стерло бы грустное выражение с лица Мэн Яо. Вэй Чанцзэ знает, что мог бы. Но не станет. Он не хочет подставлять орден Цзян, и, пускай он не любит госпожу Юй, он не желает ей горя. А самое главное — сделай он это, Мэн Яо мог бы быть… нет, он непременно был бы… признан кланом Цзинь. Его бы забрал и воспитал Цзинь Гуаншань. И что бы это дало? Этот человек изначально дрянной, и он бы вовек не забыл пережитого унижения, не забыл бы, что его вынудили признать ребенка. Он бы, скорее всего, отыгрался на своем бастарде; разлучил бы его с матерью…              «Я и сам не хочу, чтобы Мэн Яо уходил», — признается себе Вэй Чанцзэ. Он слишком напоминает ему его самого в детстве, и ему хочется доказать самому себе, что такой ребенок заслуживает лучшей доли. Вэй Чанцзэ эгоист. И, возможно, в конечном счете им движет именно эгоизм, но это не перечеркивает всех тех веских причин, что были перечислены ранее. «Почему у поступка должно быть лишь одно оправдание?» — снова думает Вэй Чанцзэ, и на этот раз на душе у него становится немного спокойнее. Это неплохо. Наоборот. Это показывает, что он хорошо обдумал это решение.              Поэтому Вэй Чанцзэ позволяет бумаге остаться пустой, как они и планировали. Улыбка госпожи Цзинь становится шире, а выражение лица Мэн Яо мрачнеет. Плечи Цзинь Цзысюаня опускаются. Цзинь Гуаншань выдыхает с облегчением, а затем презрительно усмехается:              — Ну вот, конечно, пусто. Разве я не говорил? Нельзя верить проститутке — особенно если она умеет читать. Такие всегда думают, будто могут подняться выше.              И Мэн Яо, и Сиси скрывают за улыбками яростные взгляды. Это довольно странное зрелище: их губы кривятся, но глаза… Если бы взгляд мог убить, Цзинь Гуаншань был бы уже дважды мертв.              — Мы и не сомневались, — говорит Вэнь Жохань.              — Не стоит так переживать из-за шутки! — подхватывает глава ордена Не.              Лань Цижэнь спокойно пьёт чай, считая происходящее ниже своего достоинства.              А госпожа Цзинь, конечно же, пользуется моментом:              — Нам стоит заказать один из таких, не так ли, муж? — её голос звучит сладко, но в нём больше яда, чем мёда. Как можно заставить слово «муж» звучать как оскорбление — для Вэй Чанцзэ остается загадкой. — Думаю, он оказался бы нам весьма полезен… особенно с твоей репутацией.              — Моя репутация ничего не значит, пока мне доверяет жена, — говорит он с колкостью. — Меня огорчает, что ты во мне сомневаешься.              — О, я-то тебе доверяю, муж, но я одна. Я одна не в силах изменить общественное мнение…              В этом обмене любезностями столько яда, что дух захватывает. Цзинь Гуаншань хмурится, и она тут же затыкает ему рот. У него не должно быть шанса отказаться, но он слишком хороший лжец и мастер переворачивать все с ног на голову. Поэтому она не дает ему этой возможности, одним махом выигрывая эту ядовитую дуэль своей следующей фразой:              — Если этот духовный артефакт позволит тебе обелить свое имя, чтобы простой народ наконец увидел то, что известно мне, — что ты верный супруг, который не осмелится унизить свою почтенную жену-заклинательницу какими-то бастардами! — то мы не должны останавливаться ни перед какой ценой! Цансэ-саньжэнь, я плачу! Назовите вашу цену!              Цзинь Гуаншань позеленел при одной мысли о том, что ему снова придётся платить ордену Цзян, но возражать не посмел — ведь всё это жена делает ради его репутации. Как можно упрекнуть её в этом?              Цансэ-саньжэнь открывает рот, застигнутая врасплох: о цене она, признаться, даже не думала — ведь испытание ещё не завершено. К счастью, ей не удается ничего сказать; внезапно по всей Пристани Лотоса раздается звон колоколов, прерывая их.              Вэй Чанцзэ улыбается.              Печати на горшке смыло водой, и заключённое в нём существо теперь на свободе. Начинается вторая часть их плана возмездия.