Строим дом

      Сысы мешкает перед входом в мастерскую Цансэ-саньжэнь. От неё дурно пахнет, и она всё ещё в тренировочном костюме — только что закончилось занятие с двумя женщинами, которых она про себя окрестила двумя демоницами. Впрочем Цансэ-саньжэнь — не тот человек, которого волнуют условности внешнего вида, так что всё должно быть в порядке, даже если её вид далек от идеального. Как же хорошо, что ей больше не нужно притворяться идеальной фарфоровой куколкой. Она делает глубокий вдох и проскальзывает внутрь.              В помещении царит хаос. Цансэ-саньжэнь, очевидно, не видит смысла в использовании стола, поскольку всё разбросано прямо на полу. Судя по всему, здесь это норма. Сысы старается не наступать ни на что, что выглядит важным, пробираясь к изобретательнице. Женщина распласталась на полу в нескольких метрах от неё, словно потеряла сознание.              — Госпожа Цансэ? — обеспокоенно окликает её Сысы.              Цансэ-саньжэнь что-то ворчит в ответ, давая понять, что жива, и отшвыривает что-то в сторону. Это резной кусок дерева. Предмет с громким стуком отскакивает от колонны, но не ломается. Это копия того самого духовного артефакта, с помощью которого она солгала об отце Мэн Яо.              Порой эта женщина ведет себя так драматично…              Сысы поднимает предмет с пола. Она никак не могла выбросить мысли о нем из головы. Сысы не собирается его красть — она бы не посмела, не после всего, чем она обязана ордену, — она просто хочет одним глазком взглянуть на него. Может быть, проверить, как продвигается работа. Впрочем, было бы ложью утверждать, что она не мечтала тайком пробраться в мастерскую и воспользоваться артефактом за спиной у всех, чтобы наконец получить ответ о возможном кровном родстве между ней и Вэй Чанцзэ. Но она не заклинательница и не сумела бы активировать его самостоятельно. И…              — Я так понимаю, он всё ещё не работает? — спрашивает она.              Цансэ-саньжэнь не отвечает. Вместо этого она подтягивает к себе другой предмет — курильницу в форме цветка лотоса — и принимается вырезать на ней узоры, продолжая ворчать.              — Не принимай это на свой счет, — раздается голос за спиной Сысы. — Она всегда такая, когда всё идет не так, как ей хочется.              Это Вэй Чанцзэ. Ее предполагаемый младший брат. Сысы судорожно сглатывает, когда он забирает инструмент из ее руки и кладет на ближайший стол. Ее пальцы непроизвольно сжимаются, ощутив пустоту, и боль эхом отдается в груди. Он добр и вежлив с ней, ведет себя так же, как и с любым другим членом ордена. И это ранит сильнее, чем она готова признаться даже самой себе. Сысы мечтает сказать ему: «Ты мой брат», но её гложут сомнения. Им уже известно, что Мэн Ши родила Мэн Яо ради обретения свободы. Она не хочет, чтобы в клане Цзян решили, будто Сысы — такая же корыстная интриганка, пытающаяся использовать возможное родство с Вэй Чанцзэ, чтобы упрочить свое положение.              — Ты должна закончить именно это, Цансэ, — произносит Вэй Чанцзэ, совершенно не подозревая о душевных терзаниях Сысы.              — Я знаю, но я зашла в тупик! А мне нужно еще заниматься курильницей! И барьером! И этим постоялым двором-смотровой башней, или как там его. О, а еще книга для вербовки заклинателей, которую придумали дети. Разве я не могу переключиться на другую задачу, если здесь работа встала?              — Ты же знаешь: когда распыляешь силы на множество проектов, каждый из них заканчиваешь гораздо позже.              — Чушь собачья! Ты не знаешь, сколько бы я провозилась в нормальном состоянии. Да я сама не знаю! Я переключаюсь, потому что уперлась в стену! Я могла бы зависнуть так на месяцы, если бы не отвлекалась на другие дела!              — Либо же ты могла бы выйти из тупика за считанные часы, если бы продолжила работать над чем-то одним, — парирует он.              — Лишь боги времени ведают ответ. Нам, простым смертным, этого никогда не узнать, какая жалость! А теперь — кыш, кыш, дай мне поработать!              Вэй Чанцзэ обреченно пожимает плечами.              — Не забудь прийти к обеду, — напоминает он перед уходом. — Иначе госпожа на тебя рассердится. Если тебя не будет в зале, когда вернутся Фэнмянь и дети, она явится сюда и сама потащит тебя туда силой, ты же знаешь.              — Тогда тебе придется прийти и спасти меня, это ведь проще простого! Именно поэтому я сбежала с тобой и люблю тебя. Ты защитишь меня от любой разгневанной госпожи и проследишь, чтобы я поела! — отвечает она с усмешкой.              Вэй Чанцзэ закатывает глаза и выходит из мастерской, так и не дав никаких обещаний.              С момента окончания Совета прошло пять дней. За это время случилось многое.              Пришли вести из ордена Цзинь: судя по всему, Цзинь Гуаншань тихо поправляется, зализывая уязвленную гордость в уединении. Впрочем, он приказал расплавить или разрушить все статуи писю. Благодаря высокому уровню совершенствования все его сломанные кости прекрасно срослись, однако у него началась сильная сыпь — лекари Цзинь утверждают, что это, вероятно, последствия стресса после Совета. Госпожа Цзинь ежедневно пишет подруге, чтобы поделиться «тревогой» о здоровье супруга, а также заверить орден Цзян, что они благополучно добрались до дома. Цзян Яньли уже получила первое письмо от Цзинь Цзысюаня. Тайное послание достигло Мэн Яо. Вэй Ин тоже получил письмо — одно-единственное, зато с ответами на все те послания, что он отправлял в течение многих месяцев! Оно его сильно рассмешило, потому что мальчик из клана Лань поступил ровно так, как учила Мэн Ши: ответил на каждый вопрос в письме, пункт за пунктом.              В Юньмэне всеми делами ордена теперь безраздельно заправляет госпожа Юй, пока её супруг отсыпается до позднего утра, восстанавливая силы после Совета. На следующий день после завершения конференции Сысы мельком увидела его: он был с головой укутан в одеяло, словно гусеница в коконе. Спустя три дня он начал понемногу возвращаться к делам: то водил учеников стрелять по воздушным змеям, то устраивал пробежки. Сегодня же он пригласил всех детей на долгую прогулку в лес, пообещав показать им все свои тайные убежища времен юности. Вэй Чанцзэ порывался взять на себя устранение последствий Совета вместо него, но ему было велено сосредоточиться на собственном выздоровлении и заботе о новых подопечных — детях Вэнь и Мэн Яо. Бабушка Вэнь задержалась ненадолго, но вскоре уехала к остальным родственникам, вверив внуков попечению ордена Цзян.              Мэн Ши и Сысы выделили небольшую гостевую комнату. Ту самую, которую вскоре присоединят к жилой части семьи Вэй, чтобы у Вэнь Нина и Вэнь Цин появилась собственная спальня. Причина проста: эта комната находится рядом с лазаретом, где Мэн Яо по-прежнему спит полдня напролет. Как только раны заживут, его переведут в общежитие адептов, но на это уйдет время, поэтому было решено позволить бывшим куртизанкам пока остаться на территории ордена. Сейчас они обсуждают с госпожой свою будущую работу, жалованье и то, как скоро они смогут накопить на небольшой домик в Пристани Лотоса. Судя по всему, Цзян Фэнмянь хочет, чтобы они управляли постоялым двором на окраине города, если у них не получится стать служанками-заклинательницами. Им дали время на раздумья. У них осталось немного денег после выкупа свободы, но Мэн Ши решила потратить их на оплату лекарям Цзян за лечение Мэн Яо и на благодарность торговцу книгами, который привез мальчика в орден в ту роковую ночь. Она заявила, что больше никогда и никому не хочет быть должна. Сысы её прекрасно понимает.              Поскольку Мэн Ши всё ещё слишком слаба для тренировок с демоницами, она начала работать, давая уроки чтения, каллиграфии и музыки ученикам, которые уже в ней души не чают. Она определённо вносит свой вклад и доказывает свою полезность, укрепляя свое положение в ордене.              Сысы же, напротив, не уверена, что трудится достаточно усердно, чтобы не остаться в долгу, как Мэн Ши. Половину дня она обязана тренироваться под началом служанок-близнецов, а вторую половину… Ей поручили роль личной горничной Цансэ-саньжэнь. Госпожа Юй выразилась предельно ясно: Сысы должна проследить, чтобы Цансэ-саньжэнь больше никогда, ни при каких обстоятельствах не появлялась на людях растрёпанной и без макияжа, как это случилось на Совете.              — Теперь мы обязаны поддерживать репутацию. Благодаря её изобретению мы почти избавились от прежних пересудов, и я не потерплю, чтобы из-за её внешнего вида о нас поползли новые слухи! — заявила Госпожа. И хотя Мэн Ши относится к хозяйке с опаской, Сысы находит её вполне приятной, а потому изо всех сил старается выполнять полученные указания.              Труд это нелегкий, ведь бывшая бродячая заклинательница вечно где-то летает и чем-то занята, попутно приводя свой внешний вид в беспорядок, но в то же время — на удивление приятный. Изобретательница обожает, когда за ней ухаживают, и всякий раз осыпает Сысы комплиментами, глядя на свое отражение после нанесения макияжа. И каждый раз она искренне удивляется, словно и не подозревает о собственной красоте, несмотря на свои бесконечные шутки на эту тему.              Странная женщина досталась в жены её предполагаемому младшему брату. А может, они и вовсе не женаты. Порой они отшучиваются, называя друг друга «недо-муж» и «недо-жена». Сысы, честно говоря, совершенно не понимает семью Вэй.              Последние несколько дней Мэн Ши и Мэн Яо любезно наводили для неё справки о прошлом Вэй Чанцзэ, поскольку у них больше возможностей задавать вопросы, не рискуя показаться невежливыми. И хотя Мэн Яо не знает истинной причины её интереса, именно он принес ей самые ценные сведения.              Теперь Сысы известно, что Вэй Чанцзэ продали в услужение ордену Цзян, когда ему было всего восемь лет. Выходит, это случилось спустя год после того, как продали её саму. Впоследствии он подружился с наследником ордена Цзян и обучился заклинательству: сначала тайно, с его помощью, а затем и официально. Он стал самым доверенным советником этого человека, но в какой-то момент сбежал и лишь недавно вернулся в Пристань Лотоса, чтобы занять место его правой руки. Ходят разговоры о его искажении ци — она не совсем понимает, что это значит; знает лишь то, что он сейчас восстанавливается и едва не погиб. Она уже слышала об этом, ведь Мэн Яо был сам не свой в ту неделю, когда это случилось, но… Тогда её это совершенно не волновало.       Он чуть не умер. Сысы едва не потеряла его, даже не узнав об этом. Она слышала о его состоянии от мальчика, но в то время для неё этот мужчина был всего лишь благодетелем А-Яо. И никем больше. Тогда она даже имени его не знала, ей было безразлично. В тот день, когда он слёг, она ровным счетом ничего не почувствовала.       Сколько ещё её братьев и сестер могли уже погибнуть, а она ничего не почувствовала, погруженная в свои повседневные заботы?       Сысы старается гнать от себя эти мысли, но они преследуют её в ночных кошмарах. «Я должна была хоть что-то почувствовать», — твердит она себе. Должно быть, Вэй Чанцзэ ей не родной по крови, иначе сердце бы подсказало. Она пытается себя в этом убедить. Но мысль о том, что он может оказаться ей чужим, тоже причиняет боль. Она просто не знает, как быть. Сейчас больно от всего. Вэй Чанцзэ — её брат, но не помнит её? Больно. Её младший брат едва не умер у неё за спиной, а её сердце даже не екнуло? Больно. Вэй Чанцзэ окажется ей не братом? Это тоже больно. Надеяться вообще больно. Ей ли не знать, что нельзя давать приют этому чувству.              Стон Цансэ-саньжэнь возвращает Сысы с небес на землю. Женщина пытается подняться, опираясь на свою ленту. Сысы бросается к ней на помощь, но та отстраняется:              — Я должна сделать это сама, иначе А-Цин будет на меня сердиться!              Ей удается подняться, но она вынуждена сделать передышку, тяжело дыша. Её лента сама собой обвивается вокруг одной из потолочных балок, помогая хозяйке удержаться на ногах.              — А-Цин повезло, что я к ней хорошо отношусь. Это худшее из движений, больно просто адски… — заверяет она, перехватив встревоженный взгляд Сысы. — Ладно, давай сюда эту чертову штуку.              Сысы повинуется и наблюдает, как изобретательница хмуро разглядывает предмет, вертя его под разными углами, словно разгадка спрятана где-то внутри. Сердце в груди Сысы бешено колотится, когда она задает вопрос:              — Когда он будет готов?              Цансэ-саньжэнь лишь пожимает плечами.              — Понятия не имею. Инструмент с трудом отличает любовников от кровных родственников. Он сравнивает уровень Ци двух людей, её природу, подобие и всё такое. Проблема в том, что, когда двое спят друг с другом, они обмениваются Ци, их энергии смешиваются, и всплеск получается просто колоссальным. Таким же мощным, как и между близкой родней. Поэтому артефакт срабатывает, и возникает путаница. Я могла бы, конечно, написать в инструкции, чтобы инструментом не пользовались сразу после постели, ведь уровень Ци со временем падает, но…              Она снова издает стон.              — Меня это просто изводит, я никак не могу подобрать правильную формулир… Ты ведь не поняла ни слова из того, что я сказала, да?              — Угу, — признается Сысы.              — Прости, я вечно начинаю заговариваться, когда речь заходит о моих изобретениях. А почему тебя это вообще так интересует? Я думала, ты и знать ничего не захочешь об этой штуке после того, как мы её использовали.              Она морщится, вспоминая выражение лица Мэн Яо. К счастью, Юй Цзыюань заверила её, что адепты Цзян не злословят о мальчике. Похоже, даже самые ярые противники его принятия теперь смирились. По её словам, они сочувствуют тому состоянию, в котором сейчас находится мальчик, а может быть, они просто немного влюблены в свою новую очаровательную учительницу, Мэн Ши. О, сила юной любви! Возможно, Цзян Чэну, Яньли и Вэй Ину даже не придется работать живыми щитами, когда мальчик вернется к тренировкам.              Сысы видит возможность, и ей становится страшно. Невероятно страшно. Она шепчет:              — Я… Мне это может быть интересно. Для себя… Сработал бы этот артефакт на обычных людях?              — Хм, нет. Для его активации нужно уметь управлять духовной энергией. После активации понадобится кровь, но если человек никогда не занимался самосовершенствованием хотя бы немного, я не могу гарантировать результат. Впрочем, тебе-то об этом беспокоиться нечего, ты ведь скоро этому научишься, верно? В конце концов, именно в этом и заключается смысл твоих тренировок с Иньчжу и Цзиньчжу! — говорит Цансэ-саньжэнь, а затем широко улыбается: — А что за личные причины? У тебя там осталась семья, которая ждет тебя? Возлюбленные? Дети? Братья или сестры?              Сысы уверена, что её маска безразличия безупречна — она провела ею немало клиентов, — но Цансэ-саньжэнь вдруг ахает, словно видит её насквозь. Сысы не понимает, как это возможно.              — О небеса, правда? У тебя кто-то есть? Прости! Это было очень бестактно с моей стороны, я просто пошутила и… Почему ты не сказала? Мы могли бы помочь тебе их разыскать! Ты ведь не обязана оставаться здесь, если у тебя есть близкие, к которым…              — У меня никого нет! — выкрикивает она, пожалуй, слишком громко.              Она икает, сама пораженная отчаянием, прозвучавшим в её голосе, и, пытаясь сгладить неловкость, продолжает уже спокойнее под взглядом изумленной госпожи.              — То есть… У меня правда… У меня есть братья и сестры. Но… я не знаю, что с ними стало. Нас разлучили, когда меня продали. Я очень хочу их найти, но не знаю, с чего начать поиски, и…              Цансэ-саньжэнь небрежно машет рукой.              — Не беда, предоставь это мне! Я сделаю для тебя копию артефакта, и ты сможешь их разыскать!              Сысы с облегчением переводит дух. Как же она рада, что ей не придется действовать у этой женщины за спиной. Какую же добрую жену нашел себе её предполагаемый младший брат! На мгновение мысль о помощи Сысы придает Цансэ-саньжэнь сил, и она с удвоенным усердием принимается за резьбу. Но вскоре она упирается в ту же стену, что и в предыдущие дни, и её запал вновь угасает. Обиженно надув губы, она сильнее наваливается на ленту, перенося вес тела на своё духовное оружие. Маленькая Вэнь Цин будет на неё сердиться, но стоять без поддержки слишком больно. Больше всего расстраивает то, что ещё несколько месяцев назад она с легкостью могла это делать, но она недостаточно тренировалась, и теперь ей приходится начинать с самого начала. Ей горько признавать, но Лань Юань был прав. Она ленилась, и теперь расплачивается за это.              Тишина начинает на неё давить тоже, и она косится на прелестную служанку рядом с собой.              — Позволь спросить, а сколько их было? — спрашивает она, не сумев сдержать любопытства. Поскольку она лезет в чужую душу, то решает поделиться и своим сокровенным, пусть рассказывать особо и нечего: — Сама-то я, кажется, была единственным ребенком. По крайней мере, я не помню никаких братьев или сестер до того, как осталась сиротой. Но я всегда мечтала о большой семье! Я выросла в горах со своей наставницей, где было полным-полно учеников. Мне нравилось это чувство — быть окруженной ровесниками! Я хотела и своему сыну подарить много братьев и сестер. Но Вэй Чанцзэ сказал, что для начала нужно понять, справимся ли мы в странствиях хотя бы с одним, а потом… Что ж, теперь это больше не вариант.              — Как по мне, у вашего сына и так, кажется, много братьев и сестер, пусть и не по крови.              — О, это верно! Мы их сейчас прямо-таки коллекционируем! Юй Цзыюань пригрозила, что если я притащу еще хоть одного ребенка на усыновление, она меня испепелит! А как насчет тебя? У тебя было больше братьев и сестер, чем сейчас у моего золотца?              Сысы колеблется. Лицо её остается непроницаемым, стараясь скрыть эмоции, но правый глаз едва заметно подергивается. Точно так же происходит и у Вэй Чанцзэ, когда он устал и не настроен на разговор. Цансэ-саньжэнь почти уверена, что она промолчит, но тут Сысы наконец произносит:              — Семеро. В нашей семье было семеро человек. Включая родителей.              — Ого, как много!              — Да. Родители не могли прокормить всех. За год до того, как я покинула дом, у нас родился братик, но он не выжил. У матери не было молока, а он был слишком слаб. Он умер, когда его попытались отнять от груди. Думаю, именно поэтому они… решили продать остальных. Чтобы мы все не умерли от голода. Я… я-то думала, что мои старшие братья и сестры просто пошли работать, как и обещали, и поэтому ушли из дома, но… Я поняла, что их продали, только когда они поступили так же и со мной.              — Прости, конечно, но твои родители — просто подонки!              — Да, возможно. С тех пор прошло много времени. Я уже не знаю. Моя первая хозяйка любила повторять, что в борделе дети никогда не голодают: у них всегда есть хотя бы миска еды в день. Выходит, родители поступили правильно.              — Сурово! И пусть это правда, но ведь ты влезаешь в долги, и тебя заставляют работать, чтобы окупить всю эту еду, верно?              — Да. Именно так.              Воцаряется молчание, которое Цансэ-саньжэнь нарушает шуткой:              — Ну, тогда мой малыш в выигрыше: у него на одного брата или сестру больше, чем у тебя!              — Это как?              — Смотри: есть А-Ли, потом А-Чэн, а теперь у него появились еще А-Цин и А-Нин. И, разумеется, Мэн Яо!              — А-Яо не…              — Попробуй объяснить это пятилетнему ребенку!              Сысы усмехается при этой мысли и вынуждена признать: пожалуй, и правда, заставить мальчика передумать уже невозможно. Однажды она слышала, как он назвал А-Яо «братец Яо» и даже «брат по горшку» — что бы это ни значило.              — А что случилось с вашей семьей? — требовательно спрашивает она спустя некоторое время, решив, что будет чувствовать себя не такой уязвимой, если не станет единственной, кто раскрывает свои тайны.              Цансэ-саньжэнь задумчиво хмыкает. У неё осталось очень мало воспоминаний о родителях: их лица в памяти размыты, а имена стерты временем. Она помнит лишь обрывки фраз и отдельные моменты: как работала в саду с отцом или готовила с матерью. Впрочем, последнее может быть игрой воображения — ведь сама она на кухне сущая катастрофа; и всё же это воспоминание наполнено лишь сладостью, смехом и нежностью. Уж точно не тем, что сопутствует неудачной стряпне! Ещё её не покидает ощущение, что они занимались чем-то запретным, и оттого у этого момента был привкус тайны. В памяти всплывает другая сцена: они втроем ловят рыбу самодельными удочками в садовом пруду, шикая друг на друга, призывая к тишине, но не в силах перестать болтать всякую чепуху. Озорная улыбка отца, когда он шепчет: «Тшш! Рыбки спят, А-Сэ!», предложение матери: «Тогда давай споем им колыбельную!», и чей-то голос, жалующийся: «Вы распугаете всю рыбу!». А потом появляются какие-то тени и начинают кричать, заставляя их троих вскочить на ноги и улепетывать, заливаясь хохотом. Это всё, что у неё от них осталось. Это — и твердая уверенность в том, что она их нежно любила, а они так же сильно любили её.              Поскольку она мало что может рассказать о них от себя, она пересказывает Сысы то, что говорили ей люди в те времена:              — Сошел оползень. Вся деревня была полностью погребена под землей всего за одну ночь. На следующий день мимо проходили торговцы и люди попытались откопать выживших. Я оказалась единственной, кого удалось спасти. Меня прозвали чудесным ребенком!              Она произносит это с бравадой и улыбкой, но улыбка выходит натянутой, даже спустя столько лет.              — Им было достаточно самого факта моего спасения. Они уже сотворили чудо, и их не волновало, что со мной будет дальше. Поэтому они просто оставили меня в ближайшей деревне и продолжили свой путь. Ведь, разумеется, чудесное дитя сможет пережить всё что угодно!              Она смутно припоминает, как злилась тогда на своих спасителей.              — Разве у тебя не было родственников, к которым тебя могли бы отвезти? — спрашивает Сысы.              Она пожимает плечами.              — Мама и папа всегда были для меня просто мамой и папой, я никому не могла назвать их полных имен. У меня с этим всегда было плохо. Я даже не уверена насчет собственного имени, в те времена я звала себя А-Сэ. А поскольку других выживших в деревне не осталось, некому было рассказать обо мне остальным.              Цансэ-саньжэнь замолкает и поднимает взгляд к небу.              — Впрочем, я помню, что у мамы был брат. Я дала ему прозвище Дядя Нельзя!              — Почему?              — Понятия не имею! — смеется она. — Детская логика порой такая странная! Может, он что-то пообещал мне, но не смог выполнить? Или мама постоянно твердила ему, что он не может сделать то или это, а я просто запомнила? Помню, когда я впервые услышала об ордене Цзян и их девизе, то подумала: «Ну, мой Дядя Нельзя точно не мог быть из этого ордена!»              Она заливисто смеется и продолжает:              — Как бы то ни было, я почему-то вбила себе в голову, что смогу самостоятельно найти дорогу к его дому, ведь я однажды там была! Так что в один прекрасный день я просто ушла и больше не вернулась! Вероятно, потому, что не смогла найти дорогу назад. У меня всегда было очень плохо с ориентацией на местности…              Потом она какое-то время жила на улице, рассказывает Цансэ-саньжэнь Сысы, поскольку, разумеется, так и не нашла дорогу к дому дяди. Да и как она могла? В памяти сохранился лишь образ поместья, но какой аристократ в здравом уме пустит к себе в дом уличную оборванку, чтобы та могла проверить свои догадки? Не зная, как ещё разузнать правду, она начала окликать всех, кто казался смутно знакомым, спрашивая, не они ли её «Дядя Нельзя». Так продолжалось, пока она не услышала о людях, которые обманом заманивают девочек и продают их в бордели. Тогда она перестала.              А потом её нашла Баошань-саньжэнь. Девочка собирала красивые красные цветы на диком поле и протянула один бессмертной, потому что сочла её красавицей, заслуживающей такого подарка. Что бы ни увидела Баошань-саньжэнь в тот день, она решила забрать сироту к себе на гору и подарить ей новую семью.              Бессмертная дала ей настоящее имя — Цансэ. На горе ученики, которые не хотели носить прежние имена или не помнили их, брали фамилию Сяо — милое прозвище, означающее «маленький» — единственное, как Баошань-саньжэнь соглашалась их называть. Но Цансэ отказалась зваться малявкой, заявив, что для своего возраста она девочка крупная и высокая, так что это несправедливо. Баошань-саньжэнь ответила, что, если её это так задевает, она может взять другое имя с тем же звучанием, но иным смыслом — например, «рассвет». Однако Цансэ бессовестно заявила, что в таком случае станет Саньжэнь, раз уж бессмертная подобрала её и, по сути, удочерила.              Ей никогда не забыть того странного выражения, с каким Баошань-саньжэнь встретила это предложение. Она выглядела тронутой и счастливой. «Это титул, — продолжала возражать она, — а не имя». Но Цансэ это не волновало: заметив тень улыбки на губах приемной матери, она настаивала и настаивала до тех пор, пока бессмертная наконец не сдалась: «Поступай как знаешь».              С тех пор Баошань-саньжэнь стала ей матерью, гора — домом, а ученики — семьей. И всё же она снова добровольно отказалась от всего этого, решив никогда не возвращаться, ради шанса обрести свободу.              Она ни разу не пожалела о своем выборе, ведь он привел её к Вэй Чанцзэ и подарил ей Вэй Ина. Правда, родители не оставили ей ничего, даже имени — лишь одно бескорыстное наставление, но она старается жить, следуя ему. Она фокусируется на счастливых моментах, а не на плохих. Недавно она осознала ограниченность такого подхода и поняла, как полезно бывает признать, что тебе плохо, но иногда этот метод всё ещё помогает. Ей чуточку легче рассказывать эту историю, когда она думает о хорошем.              — Мне очень жаль, — тихо произносит Сысы.              — Ты никогда не пробовала вернуться в родную деревню? — Цансэ-саньжэнь переводит тему, так как терпеть не может, когда её жалеют.              Ей может быть весело, когда она дурачится или ведет себя до смешного бесстыдно, но только не тогда, когда речь идет о серьезных вещах. Она попросту не знает, как на такое реагировать. Сказать «спасибо»? Или «мне тоже жаль»? «Это было давно, и теперь всё в прошлом». Когда она поведала эту историю Вэй Чанцзэ, он просто сказал: «Я рад, что ты выжила», а она ответила: «Я тоже, ведь благодаря этому я встретила тебя!» — и он тогда впервые покраснел. Это было так трогательно.              Сысы кивает в ответ на вопрос.              — Пыталась. Перед своей первой ночью с клиентом я сбежала и вернулась в деревню. Родители всё ещё жили там, но никого из моих братьев и сестер уже не осталось. Отец тут же отослал меня обратно в бордель, не дав даже перекинуться словом с матерью, а когда я спросила, где остальные, он ответил, что их тоже продали. После этого я больше не видела смысла возвращаться.              Это до боли напоминает историю Вэй Чанцзэ. Неужели подобные ситуации встречаются чаще, чем полагала Цансэ-саньжэнь? Она и не подозревала, что во внешнем мире полным-полно таких дерьмовых родителей. Знай она об этом, может, и не спустилась бы с горы в поисках свободы… А может, и нет!              — Если твои родители всё ещё там, мы, наверное, могли бы вернуться и, знаешь… выбить из них всю правду! Типа — бац, бам! Точно так же, как мы поступили с Цзинь Гуанхуем! Это наверняка принесет огромное удовлетворение, да и для начала поисков самое то! Правильно? Уж они-то наверняка вспомнят, куда отправили детей!              Сысы тихонько смеется.              — Может быть, — признает она.              — Отлично! Где это? Показывай! Может, по мне и не скажешь, но я много путешествовала и могу знать это место. Покажи на карте…! На столе их полно, я как раз работаю с ними над проектом постоялого двора с дозорной вышкой и барьером…              — Я думала, у вас плохо с ориентацией на местности? Как можно быть бродячей заклинательницей и не уметь ориентироваться?              — Я — странница, моя специальность — странствовать! И всё в порядке, у меня есть муж. У Вэй Чанцзэ отличное чувство направления. И карты я читаю вполне неплохо, проблема лишь в том, чтобы сопоставить то, что нарисовано на карте, с тем, как мир выглядит на самом деле. Это совершенно разные вещи! Это сбивает с толку!              — Как жаль, что мир состоит не только из чернильных линий.              — Чанцзэ однажды написал мне стихотворение о том же самом: как карты никогда не смогут передать красоту мира или что-то в этом духе, сентиментальное. Совершенно очаровательное. Как же оно начиналось, хм…              Сысы прикусывает губу. Чтобы не узнавать еще больше подробностей о своем предполагаемом брате и их сходстве, она подходит к столу и достает ворох карт. Первая же, на которую падает взгляд, оказывается нужной; она кладет её перед госпожой. Тревога отступает: разговор ушел достаточно далеко в сторону, так что ей не нужно раскрывать то, в чем она сама пока не уверена, и при этом она может продолжить поиски своей семьи. Цансэ-саньжэнь бросает взгляд на карту и усмехается:              — Значит, территория Цзинь?              — Да, у самой границы. — Сысы указывает на крошечную точку, расположенную прямо на стыке границ орденов Не и Цзян.              Цансэ-саньжэнь издает радостный возглас.              — О, да мы ж там почти были! — говорит она, расплываясь в улыбке. — Мы сделали привал где-то здесь… — Она указывает на реку, огибающую деревню. — Потому что Вэй Чанцзэ свалился в канаву, угодив прямо в заросли крапивы и колючек. И он так разнылся!              Она вспоминает тот день: он места себе не находил с самого утра. Они прослышали, что в округе завелся монстр, и хотели предложить свои услуги, а он всё переживал, что на них могут напасть прямо на дороге. Он был настороже и то и дело оглядывался по сторонам. Вэй Ину тогда только исполнилось два года, и стоило спустить с него глаз, как он начинал носиться повсюду. У Вэй Чанцзэ всегда было потрясающее чутьё: яма, в которую едва не угодил Вэй Ин, была почти невидимой, но Чанцзэ всё же успел подхватить сына и оттолкнуть его в безопасное место… лишь для того, чтобы самому свалиться туда вместо него. Потом он весь день ворчал, твердил, что ненавидит это место, что у него плохое предчувствие и он хочет уйти куда-нибудь еще, а ночная охота пусть катится к черту. Вэй Ин со всей непосредственностью двухлетки даже обозвал отца «лялей», и Цансэ смеялась до слез.              — Так что я решила сжалиться над моим дорогим недо-мужем, и в итоге мы туда не пошли, — объясняет она Сысы.              Лицо бывшей проститутки становится бледным, и Цансэ-саньжэнь находит это странным. Возможно, ей нездоровится — ведь Мэн Ши болеет. Может, она заразилась от подруги? Сердце наполняет странное чувство: здесь что-то не так. Она только не понимает, что именно. Как бывшая бродячая заклинательница, она привыкла доверять своему чутью. Поскольку больше она ничего сделать не может, она обещает расспросить Юй Цзыюань об этой деревне.              — Это территория ордена Цзинь, так что она может поговорить об этом со своей названой сестрой. Ты помнишь имена своих родителей? Сысы — это ведь не имя, а скорее прозвище, верно? И вообще, как твое настоящее имя? Прости, я не подумала спросить раньше: столько всего случилось, что это просто вылетело у меня из головы…              — …Сысы вполне подойдет, — отвечает Сысы, уходя от ответа на предыдущие вопросы.              Цансэ-саньжэнь умеет замечать слабые места, и сейчас она не упускает возможности надавить. Вэй Чанцзэ однажды сравнил её с собакой: если она видит цель, то вцепляется в неё мертвой хваткой и уже не отпускает. Ей это сравнение даже пришлось по душе, ведь некоторые собаки очень милые — и неважно, что об этом думает её сын.              — Почему? Разве имя «Сысы» не навевает дурные воспоминания? Ты уверена, что тебе не было бы приятнее, если бы мы звали тебя настоящим именем?              — Просто прошло так много времени… Я уже отвыкла отзываться на него, да и… это немного нелепое имя.              — Ну вот, теперь ты только разожгла моё любопытство!              — Обещаете, что не будете смеяться? — сдается Сысы, загнанная в угол.              Цансэ-саньжэнь поднимает три пальца вверх в жесте клятвы и дает слово. Сысы тяжело вздыхает, лихорадочно пытаясь найти путь к отступлению. Она и представить не могла, что окажется в таком безвыходном положении, просто показав карту. Ей следовало быть осмотрительнее, но теперь сожалеть уже поздно.              — Ин-Ин.              Цансэ-саньжэнь удивленно приподнимает бровь.              — Ин-Ин? — переспрашивает она с сомнением.              — Ин-Ин, — подтверждает Сысы, заливаясь румянцем.              Цансэ-саньжэнь не смеется, вопреки всем ожиданиям. Дурное предчувствие холодит ей внутренности. Она вспоминает Вэй Чанцзэ в тот момент, когда зачитывала ему список имен для их сына. Он слушал с каменным лицом, не впечатленный ни одним из вариантов, пока она не предложила «Ин». Уголки его губ слегка приподнялись, и она тут же подметила это, воскликнув: «Ну видишь? Видишь! Тебе нравится!» — хотя он и пытался отрицать. Она продолжала поддразнивать его: «Имя Ин звучит отлично! Идеально!» — пока он не признал, что в этом хотя бы есть смысл, ведь «Ин» означает «младенец». Он улыбался ровно до тех пор, пока Цансэ-саньжэнь не начала пробовать имя на слух, перебирая разные ласкательные прозвища и наблюдая за реакцией новорожденного. Она попробовала «Сяо Ин», но ей не понравилось, так как это напоминало о горе, где она выросла, поэтому она перешла на «А-Ин». Но стоило ей произнести «Ин-Ин»… как Вэй Чанцзэ внезапно рявкнул: «Нет». Это напугало Вэй Ина, который тут же захныкал, и Цансэ-саньжэнь бросила на мужа недоуменный взгляд; он ответил ей тем же, сам удивленный собственной бурной реакцией. «Просто не стоит приучать его к такому, — наконец объяснил он. — Я имею в виду удвоение звуков. В его личном имени должен быть только один иероглиф, а не два; он запутается, если мы будем звать его так».              И всё же, если задуматься об этом сейчас… Вэй Чанцзэ совершенно не возражал, когда Яньли начала звать Вэй Ина «Сянь-Сянь». Он даже ухом не повел, когда мальчик привык к этому прозвищу и стал на него отзываться.              Всё начинает вставать на свои места, обретая смысл, но одновременно кажется бессмыслицей. Всё размыто и сложно, и она чувствует себя так, словно пытается смотреть сквозь густой туман. Теперь, когда она задумывается об этом, история Сысы кажется пугающе знакомой. Семья, умирающая от голода; родители, продающие детей, чтобы спасти их от верной смерти… Правда, не в бордель, а в слуги. «Но ведь они обещали Чанцзэ, что продадут его в бордель, если он посмеет вернуться». Эта новая деталь, которую она узнала всего несколько дней назад, не дает ей покоя. Она смотрит на Сысы, пытаясь уловить сходство с мужем, и теперь она видит его. То, как подергиваются их глаза в моменты напряжения; то, как они упрямо сжимают челюсти, сталкиваясь с тем, что им не по нраву… Возможно, даже этот пронзительный блеск в глазах.              Может быть, у неё просто паранойя. Цансэ-саньжэнь пытается воззвать к голосу разума. В конце концов, какова вероятность подобного? Но, с другой стороны, какова вероятность такого количества совпадений? Здесь их слишком много. И теперь она знает: её муж забыл своё детство, но в то же время и не забыл. Его воспоминания просто разложены по ящикам, спрятанным в глубинах сознания, и иногда всплывают самым странным образом — как это случилось при искажении ци. Лань Цзюань говорила ей об этом. Вэй Чанцзэ боялся именно этого; однажды посреди ночи он признался ей, как сильно его пугает мысль, что всё, что он делал, каждое принятое им решение может быть лишь результатом того кошмара, что ему пришлось пережить.              Ему бы это ужасно не понравилось, но это объяснило бы очень многое. Она должна знать. Она обязана выяснить правду. Цансэ-саньжэнь слышит свой собственный голос, который предательски дрожит:              — Только Ин-Ин? А фамилия?              Сысы прикусывает губу и снова мешкает, её глаз нервно подергивается. Она тревожится. И это выражение до боли знакомо Цансэ.              — Вы должны… пообещать мне, что не будете бурно реагировать. Это распространенная фамилия, и я… я сама не уверена. Я не хочу, чтобы вы подумали…              — Это Вэй, верно? — спрашивает Цансэ-саньжэнь.              Сысы закрывает глаза, и кажется, будто всё напряжение и тревога уходят вместе с выдохом.              — Да, — признается она, и сказать это — уже само по себе облегчение.              Ей не следует питать надежд. Надежда коварна и опасна. Ей ли этого не знать. У неё нет доказательств, а ошибка может поставить под угрозу всё, чего они сейчас пытаются добиться. И всё же… как-то, что кажется таким неправильным, может ощущаться настолько правильным? У неё нет ответа.              Следующий вопрос Цансэ-саньжэнь тоже опасен — и пугающе точен:              — Скажи… Твоя мать была пьяницей?              Сысы делает глубокий вдох, позволяя воспоминаниям о матери нахлынуть на неё. Она вспоминает, как та вечно рыскала повсюду в поисках кувшина с вином. Как порой обвиняла семью в том, что они прячут от неё выпивку. Как на любых праздниках или деревенских сборищах её всегда тянуло туда, где наливали. Однажды отца срочно вызвал кто-то из работников: река вышла из берегов, и всё поле затопило. Уходя разбираться с бедой, отец попросил мать присмотреть за детьми, и та пообещала. Но потом она начала пить, а когда они вернулись домой, Сысы поняла, что кого-то не хватает. Она сказала матери, и та пыталась пересчитать детей — снова и снова… но сбивалась и в конце концов махнула рукой: «Неважно, сами найдут дорогу домой», после чего завалилась спать. Но они не могли найти дорогу. Сысы рыдала навзрыд, и они со старшим братом отправились искать остальных. Когда они нашли старшую сестру — и Чанцзэ, который тогда был совсем крохой, — та тоже плакала, осознав, что осталась совсем одна на опустевшей деревенской площади. «Я думала, вы меня бросили, как в сказках! — икала она. — Мне было так страшно!». Отец был в ярости. Когда мать наконец протрезвела, она чувствовала огромную вину, но так и не извинилась. Вместо этого она хвасталась всем вокруг, какие у неё самостоятельные и умные дети. Сысы навсегда запомнила этот момент. Момент, когда она осознала: нужно быть умной и знать дорогу домой, иначе тебя просто забудут где-нибудь. Это было первое, чему она научила подраставшего Чанцзэ: запоминать местность, понимать, где он находится и куда идти. Они играли в прятки и подобные игры до тех пор, пока он не научился находить дорогу домой с другого конца деревни, а потом и из соседних окрестностей.              Но если отец отправил его в орден Цзян, их усилия, конечно, были напрасны. Это место так далеко от их дома. Ни один ребенок не смог бы преодолеть такое расстояние. Отец знал это — и именно поэтому поступил так же и с ней.              — Да, — произносит Сысы, отгоняя от себя воспоминания. И поскольку отпираться больше бессмысленно, она добавляет: — И… я помню, что у меня был младший брат. Чье детское имя было Чанцзэ.              Цансэ-саньжэнь не успевает отреагировать: за их спинами раздается звон разбитой посуды. Сысы еще до того, как обернуться, знает, кого увидит, ведь это худший из возможных вариантов развития событий. Ей просто фатально не везет. И, разумеется, она оказывается права: в дверях мастерской стоят Вэй Чанцзэ и Вэй Ин. Тарелки, которые они несли, разлетелись осколками по полу. Вэй Ин еще слишком мал, чтобы осознать весь смысл сказанного. Он наивно смотрит то на отца, то на Сысы, то на остатки обеда на полу. Его интересует только одно:              — Так что, у меня теперь будет новая тётя?