Строим дом

      Порой наш разум работает странно. Тысячи чувств проносятся в сердце Вэй Чанцзэ, пока он смотрит на женщину, которая, возможно — почти наверняка — приходится ему сестрой. Тысячи мыслей роятся в голове, тысячи вопросов. И всё же, единственное, что он в силах произнести онемевшими губами, это:              — Ты не выглядишь старше меня.              Сысы, потрясенная не меньше его, отвечает:              — Я выгляжу моложе своих лет. В борделе по-другому нельзя.              «Справедливо», — думает Вэй Чанцзэ. Но затем он задумывается снова, и его пронзает осознание: его сестру продали в бордель — в точности так, как отец грозился поступить с ним самим. Он прижимает ладонь ко рту, чувствуя приступ тошноты. Цансэ-саньжэнь реагирует мгновенно:              — А-Ин, беги за лекарем!              Вэй Ин вскакивает на ноги и исчезает прежде, чем Сысы успевает моргнуть.              — Я в порядке, — пытается возразить Вэй Чанцзэ. — Я… мне просто нужно немного посидеть.              Подушек поблизости нет, поэтому он опускается прямо на пол, рядом с разлитым обедом, что вряд ли убеждает окружающих в правдивости его слов. Он обхватывает голову руками, судорожно соображая.              — С каких пор? — слышит он собственный вопрос сквозь гулкий стук сердца в ушах. С каких пор она подозревает, что они брат и сестра?              — Полагаю, с самого рождения, — отвечает Сысы, и Цансэ-саньжэнь шепчет что-то очень похожее на: «Мне нравится твоя сестра!»              Но он не в состоянии это осознать.              — Я… — Он замолкает, щурясь и глядя на Сысы. Он изо всех сил пытается разглядеть её по-настоящему, но чем пристальнее он всматривается, тем сильнее давит в висках. Он мучительно пытается разобраться в себе, но не понимает: эта тревога, жалящая сердце, вызвана подавленным воспоминанием, которое рвется наружу, или же его отсутствием и чувством вины за это? Спустя какое-то время он вынужден признать:       — Я тебя не помню.              Лицо Сысы искажается болью, и он поспешно бросает: «Прости», словно нашкодивший мальчишка, пойманный за руку. Но разве это не так? Он обязан её помнить. Ведь она же его помнит. Почему при взгляде на неё в памяти не всплывает ровным счетом ничего? Зачем он вычеркнул её из памяти вместе с родителями, ведь она этого не заслужила? Или заслужила? Он не знает. Сысы пытается коснуться его, но он рефлекторно отстраняется. Сердце колотится всё быстрее. Эта сцена отдается эхом в сознании, воскрешая те же чувства, что охватили его сразу после пробуждения от искажения ци. Он чувствует себя маленьким, беззащитным, жалким и омерзительным. Он не хочет, чтобы кто-то это видел, чтобы кто-то знал и…              — Мне нужно побыть одному. Наедине с моей, э-э… — Он осекается, не в силах выговорить это слово.              Ему бы очень хотелось, правда хотелось, но слово ощущается чужим во рту, оно не срывается с языка и звучит фальшиво в его мыслях. Он смотрит на Сысы… Постойте, разве она не сказала, что её зовут Ин-Ин? Как же странно. Как им теперь её называть? Он не может звать её А-Ин — это имя его сына. Но ведь она носила его первой, она старше. Разве не она должна сохранить его за собой? Обстановка в этой комнате странная, неловкая, и всё из-за него. Это она страдает, это её он почему-то забыл. Вэй Чанцзэ забыл родную сестру и заставляет её чувствовать вину, хотя вина лежит исключительно на…              — Я не нашел лекаря, зато привел А-Цин!              Вэй Ин вернулся, и вместе с Вэнь Цин, судя по всему, решил привести и всех остальных. «Вот тебе и возможность побыть наедине с сестрой.» Проклятье, в этом даже смысла нет. Разве можно быть одному вместе с кем-то? И хотя сейчас он окружен людьми, друзьями, Вэй Чанцзэ чувствует себя бесконечно одиноким и загнанным в угол.              — Только попробуй снова впасть в искажение ци! — грозит Юй Цзыюань.              — Что случилось? — тут же спрашивает слегка побледневший Цзян Фэнмянь.              Вот и всё, что осталось от просьбы друга оставить его в покое и свести общение к минимуму после Совета! Чувство вины Вэй Чанцзэ усиливается.              — Я разбил посуду, простите, — снова выпаливает Вэй Чанцзэ, но дело вовсе не в посуде. Он просит прощения за то, что опять доставляет неприятности ордену и своему другу. И это после того, как все пообещали дать ему отдых, чтобы он оправился после Совета. Разбитая тарелка — лишь завершающий штрих.              Цзян Фэнмянь бледнеет, услышав эти слова. Когда Сысы тоже кланяется с извинениями, он смотрит на них так, словно боится, что они оба вот-вот взорвутся прямо у него на глазах.              — Мне нет дела до разбитой посуды, — уверяет он.              Вэнь Цин, похоже, разделяет его тревогу, потому что хватает Вэй Чанцзэ за запястье и начинает щупать пульс. Это выглядит довольно забавно, ведь из них двоих ребенок именно она. Вэй Чанцзэ стоило бы встать. Он, безусловно, на это способен, да и ситуация выглядела бы не так пугающе. Однако, стоит ему попытаться, как она с силой тянет его за руку вниз и строго хмурится:              — Не двигайтесь! Думайте о хорошем, как учила вас Лань Цзюань!              — С ним всё будет хорошо? — тихонько спрашивает Цзян Яньли у подруги.              — Дядя, вам запрещено снова впадать в спячку! — категорично заявляет Цзян Чэн.              — Что здесь стряслось? Цансэ, объясни в чем дело! — требует Юй Цзыюань, хмуро оглядывая присутствующих, словно надеясь одним своим грозным видом разогнать мрачную атмосферу.              Цансэ-саньжэнь вздрагивает и начинает бормотать:              — Ну, я работала над артефактом, а потом Сысы спросила, может ли она использовать его, чтобы найти своих братьев и сестер. Я ответила: «Конечно, да», и она сказала, что их было семеро! Или меньше, если вычесть родителей. О, и еще младенец умер. Значит, пятеро? Кажется? Ох уж эта математика…              Глаза Вэй Ина загораются при мысли о том, что у него так много дядей и теть. Он начинает загибать пальцы: пять минус его папа и Сысы — остается трое!              — Как бы то ни было, я согласилась, — продолжает Цансэ-саньжэнь, не ведая о мыслях сына. — Мы взяли карту, и выяснилось, что она жила на территории Цзинь, неподалеку от того места, где Чанцзэ ныл, как маленький. А ещё её зовут Ин-Ин, и…              — И теперь она моя тетя! — резюмирует Вэй Ин. Он поворачивается к Сысы с горящими глазами, расплываясь в улыбке до ушей: — У нас одинаковые имена!              Именно в этот момент появляется Мэн Ши, помогая идти Мэн Яо. Лечение мальчика проходило настолько успешно, что ему уже разрешали дышать свежим воздухом по несколько часов в день. Лекарь Цзян даже утверждал, что, учитывая скорость его выздоровления, ему необходимо начинать двигаться в перерывах между приемом лекарств. Например, сейчас. Вэй Ин поворачивается к нему и радостно сияет:              — Теперь ты мой двоюродный брат!              — А? — это, пожалуй, самый красноречивый ответ, который когда-либо срывался с губ Мэн Яо, и на этот раз вовсе не потому, что он одурманен лекарствами.              Вэй Чанцзэ смотрит на Мэн Ши в полном замешательстве, чувствуя, как внутри нарастает паника:              — Она что, тоже моя сестра? — спрашивает он у Сысы, окончательно потеряв нить происходящего. Неужели он забыл и вторую сестру, тоже не узнав её?              — Что? Нет! Разумеется, нет! — с обидой в голосе отнекивается Сысы.              — О, так ты им рассказала? — с мягкой улыбкой интересуется Мэн Ши. — Теперь ты уверена?              — Да что ты им рассказала?! — кричит Юй Цзыюань.              — Чья сестра?              — С чего это ты двоюродный брат А-Сяня? Он мой двоюродный брат, а не твой! — кричит в ответ Цзян Чэн.              — Я тебе не двоюродный брат, ты мой названый брат!              — Мы и то, и другое! И названые братья, и названые двоюродные братья, и братья по горшку, и вообще всё на свете! — упрямо протестует Цзян Чэн.              — А-Ин, почему ты считаешь, что Мэн Яо твой двоюродный брат? — предпринимает попытку Цзян Фэнмянь, поскольку мальчик, кажется, единственный, кто способен отвечать хоть сколько-нибудь связно.              — Потому что его мама — моя тетя! — насупившись отвечает Вэй Ин. — А значит, он мой двоюродный брат, правильно?              Мэн Ши приподнимает бровь, переводит взгляд с Сысы на Вэй Чанцзэ, а затем на Мэн Яо, который, кажется, начинает складывать картину воедино. Пожалуй, эта прогулка всё-таки была неудачной идеей.              — А-Ин, — обращается она к мальчику, опускаясь перед ним на колени. Она старается говорить настолько громко и четко, насколько позволяет болезнь. — Ты ведь знаешь, что я мама А-Яо, правда?              — Да! — звонко отзывается мальчик. — Конечно, я знаю! Вы вылитый он, только девочка! Но ведь Сысы — его вторая мама, как вторая мама у Минцзюэ и А-Сана, правильно?              Мэн Ши не может удержаться и тихо шепчет: «О, боги…». Это такое очаровательное заблуждение, и она даже не пытается его развеять, признавая:              — Ну, технически ты ошибаешься, но, по сути, ты отчасти прав.              От этих слов у Сысы подергиваются губы, а лицо заливается красивым румянцем. «Оно того стоило», думает Мэн Ши. Впрочем, есть во всей этой ситуации кое-что, что ей не по душе: посторонние знают настоящее имя её подруги, тогда как сама она узнала его лишь пять дней назад, в конце прощального банкета. Возможно, это немного эгоистично с её стороны, но ей хотелось бы подольше сохранить эту тайну только между ними.              Вэй Ин начинает терять терпение от всей этой неразберихи — а также от того, что Цзян Чэн и Мэн Яо хором отрицают своё родство. Поэтому он картинно упирает маленькие ручки в бока и задает Сысы прямой вопрос:              — Ты — сестра моего папы. Да или нет?              После этих слов все оборачиваются и устремляют взгляды на Сысы. Женщина рефлекторно вскидывает подбородок. Глаза Юй Цзыюань подозрительно сужаются — именно этого и опасалась бывшая куртизанка. Сысы молчаливо бросает ей вызов: ну же, скажи это, скажи, что это обман или коварный заговор. Она готова сражаться за свою честь. Но Юй Цзыюань хранит молчание. Зато Вэй Чанцзэ издает сдавленный рык, звучащий так, словно его сейчас вырвет. И тут Цзян Фэнмянь, который тоже не сводил с неё глаз (теперь понятно, откуда взялось то смутное чувство узнавания при их первой встрече!), замечает:              — Младшая сестра? Ты не выглядишь старше Вэй Чанцзэ…              — Я его старшая сестра… Просто выгляжу моложе, — повторяет Сысы, снова удивляясь этому вопросу.              Это уже перебор. Из уст Фэнмяня этот вопрос звучит так же глупо, как звучал из уст самого Чанцзэ, и мужчина невольно фыркает. Этот звук прорывает напряженную атмосферу, словно плотину, и вскоре он слышит, как хихиканье Цансэ-саньжэнь вторит ему. Вскоре смех охватывает одного взрослого за другим. Дети в недоумении спрашивают, что здесь смешного, но не получают ответа.              Момент резко обрывается, когда Вэй Чанцзэ начинает плакать. Вэнь Цин вонзает иглу ему в шею. Мужчина с глухим стуком падает плашмя. Ещё минуту он смутно различает чьи-то голоса…              — Вэнь Цин! — в шоке восклицает Цансэ-саньжэнь.              — Он вел себя странно! — парирует девочка. — Лань Юань разрешил мне так делать!              Затем всё погружается во тьму. А следом разверзается настоящий ад.              Когда Вэй Чанцзэ открывает глаза спустя несколько часов, вокруг, к счастью, снова царят тишина и покой. Орешек спит рядом с ним, высунув язык, а Вэй Ин тычет в своего питомца пальцем, пытаясь его разбудить. Мальчик смотрит на отца так, словно и не ожидал, что тот когда-нибудь проснется. Сцена до боли знакомая.              — Папа! — вопит он.              — Привет, соня, — улыбается Цансэ-саньжэнь. Он и не заметил, что она сидит у его кровати. — Это теперь станет нашей традицией? Ты падаешь в обморок у меня на руках, а я послушно жду твоего пробуждения, как примерная жена? — шутит она.              — Лучше бы не надо, — признается он.              — Ты меня обижаешь! У меня ведь отлично получается караулить твой сон! Думаю, это моё призвание.              — А мне не нравится смотреть, как ты спишь, — замечает тем временем Вэй Ин.              Цансэ-саньжэнь наклоняется к нему и поправляет подушку, помогая мужу сесть.              — Мы отчитали Вэнь Цин. Я объяснила ей, что отправлять людей в беспамятство только из-за странного поведения — это очень грубо. Но я также и похвалила её, ведь она нашла нужный меридиан, чтобы вырубить тебя с первой же попытки! Я просто не знала, как лучше поступить. Быть родителем так сложно!              — Ты и правда вел себя очень странно! — вставляет Вэй Ин.              — Лекарь ордена проверил твою ци: искажения нет, но ты был на грани. Он говорит, что сейчас ты в порядке. — Она делает паузу и бросает на него вопросительный взгляд: — Это так?              Вряд ли Вэй Чанцзэ выбрал бы слово «в порядке», но чувствует он себя неплохо. Теперь, когда острая ситуация миновала, он на самом деле ощущает себя в гораздо большей безопасности.              — Сы… — Он осекается в нерешительности. — Ин-Ин всё ещё здесь?              Губы Цансэ-саньжэнь растягиваются в улыбке. Она бросает на него полный любви взгляд, а затем качает головой:              — Она попросила нас звать её Сысы, она к этому привыкла.              Она слегка усмехается и шепчет:              — Ты назвал нашего сына в честь сестры. Должно быть, это имя было твоим любимым! Это так трогательно! Как думаешь, я тоже назвала что-нибудь в честь мамы и папы?              Он кривится. Учитывая её привычку давать вещам имена, соответствующие их сути — осел у неё зовется Ослом, а лента — Лентой, — Вэй Чанцзэ сильно в этом сомневается. Разве что кого-то из её родителей звали Свобода. Как её меч. Впрочем, у Вэй Ина есть свое мнение насчет этой сделки:              — Я предложил ей пользоваться именем по очереди, дня по три! Меня ведь ещё зовут Усянь, так что я могу и обойтись, но тётя отказалась!              — Какая щедрость с твоей стороны, — с усмешкой комментирует Вэй Чанцзэ. Думать обо всей этой неразберихе, находясь на безопасном расстоянии, определенно легче. Поэтому он прикусывает губу и бормочет: — Тебе стоит прекратить называть её тётей.              Глаза Вэй Ина округляются, увеличиваясь раза в три. Цансэ-саньжэнь сжимает ладонь мужа и просто спрашивает:              — Почему?              — Да, папочка, почему? Сысы такая милая!              Вэй Чанцзэ моргает. Ответ кажется ему совершенно очевидным:              — Потому что это ей выбирать, и ты не вправе ей это навязывать. Я всегда учил тебя, что от семьи можно отказаться, если она причиняет тебе боль, но и обратное тоже верно… А я сделал ей больно. Она не должна чувствовать себя обязанной быть частью нашей семьи, если сама того не желает…              — Чанцзэ… — шепчет Цансэ-саньжэнь, но Вэй Ин перебивает мать, предлагая, как ему кажется, идеальный выход:              — Тогда тебе нужно просто извиниться! — заявляет он отцу.              Однако Чанцзэ отрицательно качает головой.              — Извинения ничего не значат, если они не подкреплены поступками. Это всего лишь слова. Вот что бы ты почувствовал, если бы я украл у тебя конфеты, потом извинился, но в следующий раз снова их украл?              — Тогда ты оказался бы лжецом, и я бы рассердился! Но ты просто больше так не делай. Или сделай что-нибудь, чтобы доказать, что тебе правда жаль, например… дай мне еще конфет! — Вэй Ин хмурится. — Всё просто!              Но это не так. По крайней мере, сейчас в голове Чанцзэ всё кажется совсем не простым. Цансэ-саньжэнь тоже это понимает и пытается объяснить:              — Проблема в том, А-Ин, что твой отец не сделал ничего дурного, — твердо настаивает она. — И Сысы тоже ни в чем не виновата.              — Тогда зачем кому-то извиняться? И ты же сказал, что обидел её, а это плохо!              — Да, обидел, но и Сысы тоже. Никто из них этого не хотел, но так уж вышло.              Вэй Ин хмурится, размышляя над проблемой очень долго — по меркам пятилетнего ребенка, — прежде чем выдает решение:              — Тогда вы оба просите прощения, больше так не делаете, и всё в порядке.              Было бы чудесно, думает Вэй Чанцзэ, жить в таком простом мире, каким его видят дети. Цансэ-саньжэнь, видимо, разделяет эту мысль, потому что просит Вэй Ина пойти и помочь Цзян Яньли разогреть суп. Вэй Ин щурится и смотрит на родителей, прекрасно понимая, что его выпроваживают. Однако зов супа оказывается сильнее, и в конце концов он сдается. Но перед уходом он картинно упирает руки в бока, идеально копируя Юй Цзыюань, и заявляет:              — Этот разговор не окончен!              Будь Вэй Чанцзэ в лучшем расположении духа, он бы посмеялся над этой сценой и задался вопросом: где они допустили ошибку, раз сын из всех людей подражает именно ей? Но ему не до смеха, и как только мальчик уходит, супругов накрывает тяжелая тишина.              Совсем не так он представлял себе воссоединение с семьей: подслушать разговор, устроить истерику, втянуть сестру в этот бардак, а потом свалить от ответственности, тупо грохнувшись в обморок.              Если быть откровенным, он никогда даже не пытался представить себе воссоединение с ними. Он просто ничего о них не знал, а потому не имел понятия, с чего начать поиски, и в итоге смирился с тем, что просто никогда их не найдет. Они продолжали бы жить своими жизнями, не зная друг о друге, возможно, находясь совсем рядом. Ему помогала надежда, что они где-то живы и, возможно, даже счастливы. Он старался гнать от себя мысли о том, что они могут быть мертвы или страдать. Он обходился с этим так же, как Цансэ-саньжэнь справляется с осознанием того, что где-то в далекой деревне люди голодают или гибнут от лап чудовищ, и что всех спасти невозможно: он просто старался не думать об этом, когда это удавалось. Вэй Чанцзэ думал, что его семья, его братья и сестры навсегда останутся лишь старым шрамом на сердце. Но теперь рана снова вскрыта, и она кровоточит. Кровь не останавливается, и он не знает, как прекратить это кровотечение, ведь он даже не помнит, как рана затянулась в первый раз. Может, она и не заживала вовсе. Чувство вины снова прокрадывается в его сердце. Он знает: нужно произнести это вслух, пока давление изнутри не испепелило его, — именно так велели ему целители Лань, — но ему требуется мучительно много времени, чтобы подобрать слова:              — Я забыл её, Цансэ. Я забыл свою сестру.              Вслух это звучит ещё ужаснее. И всё же единственное, что Цансэ на это отвечает:              — А я забыла лица родителей и даже их имена! У-у-у, какая же я, выходит, непочтительная дочь! Ты был маленьким ребенком, Чанцзэ. Если бы мы умерли, А-Ин, вероятно, тоже забыл бы нас. Это печальная правда.              — И тем не менее, она меня не забыла, — возражает он с тяжелым сердцем. Она узнала его, несмотря на годы разлуки. А он — нет. Он столько раз смотрел ей прямо в глаза, но в памяти ничего не шелохнулось. Была ли она его любимой сестрой? Кто знает! Уж точно не он.              — Она была старше тебя, к тому же с тобой происходили ужасные вещи. Разумеется, ты не хотел вспоми…              — Да что такого ужасного случилось со мной? Мы жили под одной крышей. Всё, что пережил я, пережила и она. Вот только меня привезли сюда, а её продали в бордель.              Как бы он ни жаловался на то, что он слуга, он знает, что ему повезло. Вэй Чанцзэ осознает это, он подружился с наследником, получил доступ к образованию и стал заклинателем. Он ни низкорожденный, ни благородный благодаря этим странным обстоятельствам, знающий о недостатках обоих миров. Цзян Фэнмянь иногда наивен насчет обычных людей, он всегда пытается понять и слушать. Одно это достойно уважения. Вэй Чанцзэ менее терпелив и добр с элитой.              А что получила Сысы, его сестра? И почему ему так повезло, в то время как ей нет? Ему нужно знать, потому что тогда, может быть, он мог бы угадать, в порядке ли остальные или нет. Сделал ли он что-то правильно? Сделала ли она что-то неправильно?              — Это не соревнование! — протестует Цансэ-саньжэнь, хмурясь. — Это не игра, где тот, кто страдал больше всех, выигрывает! Что же ты должен был сделать? Сбежать из ордена, которому тебя продали, и найти её сам? Ничего не помня? Поверь мне, я пыталась, это ужасная идея! Я почти уверена, что я оказалась в противоположном направлении от того, куда я должна была идти! Даже если бы ты как-то умудрился сделать больше меня и действительно нашел свой путь назад… Ты знаешь сейчас, что они сделали бы с тобой; они отправили бы тебя в бордель тоже. Теперь мы знаем, что это не было глупой угрозой, которую они сказали тебе, чтобы отпугнуть тебя! Тогда какая польза была бы от этого, точно, чтобы вы оба страдали?              Она качает головой.              — Ладно, допустим, то, что пережила она — ужасно, но это ничуть не обесценивает твоих собственных страданий. Это глупая логика, Чанцзэ! Разве когда я рассказывала тебе о судьбе моей семьи, ты выстраивал в уме какую-то нелепую шкалу страданий?              Вэй Чанцзэ не уверен. Он определенно полагал, что схожее прошлое помогает им лучше понимать друг друга, но насчет сравнений… он не уверен. И надеется, что не делал этого. Гнев на лице Цансэ-саньжэнь тает, видя, что её не-муж молчит. Она медленно берет его за руку и вздыхает.              — Я не прошу тебя притворяться, что всё хорошо, и улыбаться мне через силу. Если тебе нужно поплакать — плачь, не держи это в себе… Я просто…              Она хмурится, с трудом подбирая слова. Затем она нежно заправляет выбившиеся пряди своего не-мужа за уши, словно убирая прочь дурные мысли, затуманивающие его рассудок.              — Я не хочу, чтобы ты винил себя в том, что тебе неподвластно.              Вэй Чанцзэ отдал бы всё на свете, лишь бы перестать это делать. Но именно в этом она ошибается: у Вэй Чанцзэ был контроль над ситуацией. Он сознательно принял решение забыть.              Цансэ-саньжэнь продолжает, не ведая о его мыслях:              — И я уверена, что Сысы тоже этого не хочет.              — Как она может не хотеть? Разве она не сердится на меня? — спрашивает он, чувствуя себя маленьким и неуверенным, словно ребенок.              У него в голове не укладывается, как она может не быть в ярости на того ужасного младшего брата, которого нашла. Того, кто не помнил её, кто никогда её не искал…              — Почему бы тебе не спросить её самому? — с улыбкой предлагает Цансэ-саньжэнь.              Сама эта мысль внушает Вэй Чанцзэ ужас. Он не может вообразить, как Сысы найдет в себе силы его простить. Он знает, что сам бы не простил. Он себя и не прощает. Но доброе лицо Цансэ-саньжэнь говорит об обратном. Оно лучится уверенностью и дает безмолвное обещание: всё будет хорошо. То, что она не произносит это вслух, как обычно делает в критические моменты, убеждает его: это не ложь. Она действительно в это верит.              — Насколько я знаю, Фэнмянь повел её на прогулку, чтобы они могли обсудить… твое состояние и причины твоей реакции. И то, почему Вэнь Цин пришлось лишить тебя чувств.              Он не знает, что об этом думать. Вэй Чанцзэ невольно чувствует злость и горечь предательства. Цзян Фэнмянь знает правду. Безусловно, он поступил так из доброты… Но часть Вэй Чанцзэ полагает, что он также сделал это намеренно, чтобы отрезать лучшему другу пути к отступлению, не дав утаить правду. Будь у него выбор, Вэй Чанцзэ, возможно, и не рассказал бы Сысы о… Ну, обо всём: о памяти, об искажении ци… Вэй Чанцзэ понимает, что должен, но не хочет, чтобы у сестры сложилось впечатление, будто он ищет оправдания, пытаясь преуменьшить свою вину. Он забыл её. И наличие причины не отменяет самого факта. Раскрытие правды не вернет ему волшебным образом утраченные воспоминания. Это лишь причинит всем боль. Это лишь обнажает его тайны, и теперь Вэй Чанцзэ кажется, что он будет стоять перед сестрой совершенно нагим.              Это, безусловно, катастрофическое воссоединение. Но всё же — воссоединение. Он пытается увидеть в этом положительную сторону, заставляя себя отбросить недоверие и поверить, что Фэнмянь рассказал Сысы правду, желая помочь. Чтобы Вэй Чанцзэ не пришлось бороться с комом в горле и мучительно подбирать слова для объяснения своего состояния.              Если это так, то пусть небеса благословят Фэнмяня. Вэй Чанцзэ понятия не имеет, чем он заслужил такого друга. Или такую жену, или детей. Да и вообще кого бы то ни было. Поймав себя на этой мысли, он понимает, что снова погружается в пучину мрака, и пытается дышать так, как учила Лань Цзюань, стараясь сосредоточиться на радостном. Ничего не выходит. Тогда он идет на компромисс: возможно, он их и не заслуживает, но они здесь, рядом, и готовы мириться с его проблемами. Впрочем, это не может длиться вечно, если он сам не начнет действовать.              — Я пойду к Сы… — Он сглатывает ком в горле, закрывает глаза и с усилием выдавливает: — К моей сестре.              Цансэ-саньжэнь ободряюще улыбается ему и обещает, что суп будет ждать его горячим к ужину.              — Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом именно так, — добавляет она, прикусив губу, когда он уже выходит.              Он не слышит её слов сожаления; впрочем, она и не хочет сейчас обременять его ими. Тем более что она и сама не знает, как сообщила бы ему эту новость, будь у неё выбор. Гадать, «что было бы», тоже бессмысленно. Ситуация сложилась именно так и им придется приспосабливаться.              К своему удивлению, Вэй Чанцзэ обнаруживает Вэнь Цин, играющую с Вэнь Нином, Мэн Яо и Цзян Чэном в главной комнате; очевидно, они ждали его пробуждения. Вэнь Цин бормочет извинения за то, что отправила его в полубессознательное состояние, Цзян Чэн берет с него слово перестать болеть, а Вэнь Нин просто просится на ручки.              Мэн Яо, однако, хранит молчание до самого конца, сидя в углу. Лишь когда Вэй Чанцзэ поворачивается к нему, он решается открыть рот:              — Вы сердитесь на Сысы?              — С чего бы мне на неё злиться? — недоумевает он, искренне озадаченный. Что бы ни говорили остальные, он не может отделаться от мысли, что злиться должна именно Сысы, а не он.              — Она скрывала от вас правду… — поясняет Мэн Яо, глядя себе под ноги. — Она знала, но молчала, а вы говорили с ней и… — Он запинается, но поправляется: — …в-вместе планировали банкет, а она всё равно не сказала.              Чутье подсказывает Вэй Чанцзэ, что речь здесь идет не только о нём и Сысы.              — Да! Я бы тоже на неё разозлился! — заявляет раскрасневшийся Цзян Чэн, не понимая всей сложности ситуации.              — Возможно, она хотела, чтобы вы сделали первый шаг, — предполагает Вэнь Цин.              — Она сказала мне, что сперва хотела убедиться, — объясняет Мэн Яо.              Убедиться, что сможет выжить, если её выгонят из ордена, или убедиться в прочности их связи — этого Мэн Яо не знает. Возможно, и то, и другое. Его слова заставляют старших детей задуматься. Вэнь Нин же склоняет голову набок и утешающе гладит Вэй Чанцзэ по колену. Это очень трогательно. И немного помогает. Вэй Чанцзэ гладит малыша по голове и смотрит Мэн Яо прямо в глаза:              — Я не сержусь на Сысы. Я удивлен и… я просто не знаю, как себя вести, вот и всё. Ведь я не помню, как нужно вести себя с сестрой, потому что забыл, что она у меня вообще есть.              И он уверен, что Цзинь Цзысюань отреагирует так же: будет озадачен и растерян, но не рассердится на Мэн Яо, если однажды правда всплывет наружу. Он просто ничего не смыслит в отношениях между братьями и сестрами, но, насколько Вэй Чанцзэ успел заметить, мальчик казался одиноким. Его подопечный бросает на него недоверчивый взгляд, зато до остальных детей смысл его слов определенно доходит.              — Я вас научу, — заявляет Цзян Чэн. — У меня сестра была всегда, это проще простого!              — Тебе это просто лишь потому, что А-Ли добрая, — замечает Вэнь Цин.              — Я тоже научу, — добавляет Вэнь Нин с застенчивой улыбкой. — У меня есть с-сестра.              — Ага, и вот она как раз не добрая, так что он научит вас всему, чего не знаю я! — усмехается Цзян Чэн, уворачиваясь от иглы, брошенной покрасневшей Вэнь Цин.              — Тебе нельзя кидаться иглами, тётя Цансэ запретила! — вопит он, уклоняясь от следующей.              — А ну вернись и скажи мне в лицо, что я плохая сестра!              — Я уже сказал!              — Повтори!              — Сестра — х-хорошая сестра! — протестует Вэнь Нин, в растерянности глядя на тех двоих, что носятся кругами.              Цансэ-саньжэнь, привлеченная шумом, появляется в дверях и видит царящий хаос. Вэй Чанцзэ колеблется, желая остаться и помочь, но жена выпроваживает его из комнаты.              — Иди к своей сестре! Я взрослая женщина и великая заклинательница; уж я-то точно справлюсь с кучкой детей! Посмотри, самый высокий из них ростом… сколько? Мне по пояс? Что может пойти не так?              Однако, стоило Вэй Чанцзэ выйти, как он слышит глухой удар и звон чего-то разбившегося. Цансэ-саньжэнь, может, и взрослая, но численный перевес явно не на её стороне. Мэн Яо вздыхает и с неохотой идет доложить Юй Цзыюань о драке, поскольку она, вероятно, единственная, кто способен взять ситуацию под контроль.