Глава 74: Горькая радость
30 ноября 2025 г., 16:58
Найти Сысы было несложно. Цзян Фэнмянь повел ее по хорошо знакомому маршруту — тому, что пролегал вдоль реки.
Это была тропа, по которой он часто ходил, когда в детстве его что-то беспокоило: когда отец отказывался его слушать, когда он ссорился с матерью или когда они с Вэй Чанцзэ не могли понять друг друга. Фэнмянь выбрал этот путь, поскольку он соответствовал его настроению, но также и потому, что знал: Вэй Чанцзэ обязательно будет их искать, когда проснется. Тогда он будет знать, куда идти. Слуга много раз проходил этим путем и находил Цзян Фэнмяня.
Сысы — милая женщина, очень похожая на своего брата, решил Цзян Фэнмянь, поговорив с ней около часа. Теперь он не сомневался в их родстве, в отличие от Юй Цзыюань, которая, перед тем как вернуться к ученикам, заявила, что им следует дождаться, пока будет готов артефакт Цансэ Саньжэнь, чтобы подтвердить это.
Сысы внешне похожа на Вэй Чанцзэ, хотя физическое сходство минимально. У нее на лице родинка, как у Вэй Чанцзэ, но не на том же месте. Похоже, у них также одинаково острые глаза. Еще они одинаково ходят: бесшумно, словно всегда на цыпочках. Они одинаково поднимают подбородок, одинаково смотрят и хранят молчание, упрямо скрывая свои эмоции с той же раздражающей решимостью. Поразительно, что, несмотря на многолетнюю разлуку, они по-прежнему разделяют одни и те же повадки и выражения лица. Теперь Цзян Фэнмянь окончательно убедился: Сысы молча и добросовестно слушала все, что он ей рассказывал. Он дважды едва не назвал её именем своего лучшего друга.
Когда женщина осознала степень повреждения памяти Вэй Чанцзэ, она лишь крепче сжала руку своей подруги, Мэн Ши, не выдав никаких чувств.
— Я пойму, если мое присутствие для него невыносимо, — сказала она, сделав глубокий вдох. — И если вы захотите, чтобы я ушла.
Видимо, это еще одна общая черта ее и брата, от которой Цзян Фэнмянь предпочел бы избавиться. Уход Сысы — это совсем не то, чего хотел Цзян Фэнмянь. Это была та же дилемма, что и в тот раз с Мэн Яо. Он знал, что Вэй Чанцзэ тоже этого не желает. Цзян Фэнмянь просто надеялся, что они смогут избежать нового искажения ци и того, что им придется так скоро снова вызывать Лань Юаня и Лань Цзюань. Если вообще придется.
— Если станет очевидно, что ваше присутствие отрицательно сказывается на здоровье Вэй Чанцзэ, мы найдем компромисс, — заявил он. — Но мы не прогоним вас. Вы — сестра моего названого брата, и я помогу вам, несмотря ни на что.
Он не озвучил свою мысль: что они все еще могут поручить ей управление гостиницей, если она и Вэй Чанцзэ действительно не смогут находиться рядом. Вместо этого он спросил ее о ее деревне, о родителях. В конце концов, он тщетно искал их в архивах Цзян, и теперь был более чем счастлив, что может их отследить.
Он пока не знал, что будет делать с этой информацией. Часть его — та разъяренная часть, которую ему не следовало слушать, — хотела ворваться к ним, выбить дверь и сказать этим мерзавцам, что они ужасные родители, и что они ошибались, бросив своих детей, но одновременно и сделали все верно, потому что здесь их ценят, любят и относятся к ним лучше. Он не станет этого делать.
К сожалению, Цзян Фэнмянь был вынужден прервать этот разговор, поскольку на горизонте появилась фигура Вэй Чанцзэ. Мужчина поднялся и, несмотря на бледный вид, казался полон решимости встретиться с ними. Он оставит своего лучшего друга, чтобы воссоединиться с сестрой, — на этот раз как следует.
— Удачи с ней, — пожелал он ему, проходя мимо. Он помедлил, затем добавил: — Я не хочу заставлять тебя принимать ее, Вэй Чанцзэ. Что бы ты ни решил, я буду уважать твое решение. Хочешь ли ты, чтобы она была рядом или нет, в качестве твоей сестры или незнакомки. Я помогу ей встать на ноги, несмотря ни на что. Будь уверен, с твоим согласием или без него, с ней все будет в порядке.
Он не хотел, чтобы Вэй Чанцзэ чувствовал себя обязанным принять родственницу, к которой он не готов. Цзян Фэнмянь был уверен: это, больше чем само открытие, спровоцировало бы искажение ци.
Вэй Чанцзэ заметно покачнулся на ногах и подарил Цзян Фэнмяню одну из своих редких, искренних улыбок.
— Спасибо. На меня никто не давит. Я… я просто чувствую, что нам нужно поговорить. Чтобы узнать и согласовать то, что мы чувствуем и что собираемся делать. И чтобы извиниться.
Значит, всё в порядке. Цзян Фэнмянь кладет руку на плечо лучшего друга и ободряюще похлопывает его, прежде чем удалиться. Ему интересно, как там Цансэ-саньжэнь. Пожалуй, стоит её проведать. В конце концов, именно она стала причиной этого разоблачения, и, возможно, ей нужно с кем-то поговорить. Если нет, они всегда могут обсудить её изобретения.
***
Вэй Чанцзэ испытывает нестерпимое желание сбежать. Его мужество тает, словно лед на солнце. Сердце грохочет в груди. Ему плохо, к горлу подступает тошнота, а душу сковывает ужас. Но он не двигается с места. Ему хотелось бы приписать это собственной храбрости, но, вероятнее всего, дело лишь в том, что у него предательски дрожат колени. Сысы стоит прямо перед ним. Он совершенно не может прочесть выражение её лица: она надела маску напускной храбрости, сквозь которую невозможно пробиться. Неужели в глазах других он выглядит так же? Нет, никто никогда не говорил ему об этом. И в том сне, навеянном курильницей, он выглядел иначе. Может быть, она унаследовала эту черту от кого-то из родителей? Как бы он хотел это знать. Как бы он хотел, чтобы это напомнило ему хоть о чем-то, хоть о ком-то… но нет. Память молчит, и от этого ему становится тошно. Мэн Ши нарушает тишину первой. Подобно Цзян Фэнмяню до неё, она ободряюще гладит свою лучшую подругу по спине и желает ей удачи. — Я буду рядом, если понадоблюсь, — обещает она Сысы. Всё происходит очень быстро. Проскальзывая мимо Вэй Чанцзэ, она тихо произносит так, чтобы слышал только он: — Она мне очень дорога. Пожалуйста, будьте честны и не обижайте её. Её тон остается нежным и спокойным, но в нем отчетливо слышится невысказанное: «Иначе я никогда вас не прощу». Вероятно, она не произнесла этого вслух лишь потому, что не могла себе этого позволить: она слишком многим обязана ордену Цзян, да и разница в их положении слишком велика. И всё же таковы её чувства. Вэй Чанцзэ никогда не оказывался на месте того, кого невозможно простить. Обычно именно он был тем, кто хранил обиды. Это пугает до дрожи, ведь он знает, как тяжело — почти невозможно — вернуть утраченное доверие. Остается лишь надеяться, что ещё не слишком поздно всё исправить. — Эм… Я получила кое-какие объяснения от остальных и от лекаря, и… — начинает Сысы, пряча взгляд. — Ты правда ничего не помнишь? Она ничего не может с собой поделать. Ей больно. Боль настолько сильна, что она невольно возносит безмолвную молитву: пожалуйста, вспомни, хотя бы самую малость. Всего одну деталь. Что угодно, что доказало бы ей: тот младший брат, о котором она хранит теплые воспоминания, всё ещё жив где-то в глубине этого взрослого мужчины. Что они не растеряли себя безвозвратно в этой трагедии, что они могут вернуться к тому, кем были прежде. Она всё ещё мечтает отстроить свой дом заново, сшить лоскутки семьи воедино, отбросив лишь ту гнилую часть, которой являются её родители. Но если быть честной с самой собой — а она осознала это во время разговора с главой ордена Цзян — она несправедлива. Она не вправе ожидать, что её братья и сестры вышли из этого испытания невредимыми. Она ведь тоже не осталась прежней. Она изменилась ради выживания, и, несомненно, им пришлось сделать то же самое. Она просто злится на то, что Вэй Чанцзэ стер их из памяти, стер её, словно мертвый груз. Будто они заслужили это, будучи такими же, как их родители. Ей горько и обидно. И она не хочет в это верить. К несчастью, Вэй Чанцзэ отрицательно качает головой. — Прости меня. Он делает паузу, подбирая слова, и поясняет: — Очень долго я хранил лишь сухое знание о случившемся, без каких-либо образов или чувств, связанных с этим. Это как… знать, что море соленое, но ни разу не попробовать его на вкус. Я знал, что родители меня продали. Знал, что у меня были братья и сестры и что мы голодали перед тем, как нас разлучили. Лишь недавно ко мне начали возвращаться упущенные фрагменты, но всё это по-прежнему кажется очень далеким, словно я наблюдаю за тем, что происходит с кем-то другим, а не со мной. Я… Он хмурится: это описание не совсем точно. Это больше похоже на мучительное чувство неловкости за самого себя. Он видит того ребенка из прошлого — несчастного, полного ярости, — и переживает эти чувства за него, но уже через призму взрослого разума, со всеми своими комплексами и страхами. Тот ребенок, которым он был, убит горем, потому что от него отреклись, бросили, несмотря на все его старания. А взрослый впадает в отчаяние, потому что наконец понимает, почему всю жизнь чувствовал себя недостаточно хорошим, почему стал тем, кто он есть. И он боится, что всё в нем — лишь результат того, что сотворила с ним семья, что в нем не осталось ничего истинно своего, рожденного из доброты, — одна лишь травма. Порой ему хочется вновь обрести целостность через забвение. Но забыть он больше не может. Не теперь, когда он видит перед собой то, что потерял, так долго вычеркивая прошлое из памяти. — Прости меня, — повторяет он снова. И он искренен как никогда. Ему бесконечно жаль, что она страдает по его вине. Жаль, что какая-то часть его души по-прежнему жаждет забыть её. Жаль, что ей досталась жизнь в борделе, пока он постигал путь заклинателя здесь, в безопасности. Жаль, что он не тот младший брат, которого она мечтала вернуть. У Сысы дрожит нижняя губа. Она делает вдох, сдерживая подступившие рыдания. Но она не поддается слабости: она проглатывает слезы и вновь становится сильной, ведь именно этому она училась все эти долгие годы. Брат вернулся к ней — и этого достаточно. Этого должно быть достаточно. И она сделает всё, чтобы этого хватило. — В таком случае я расскажу тебе всё, что помню, — произносит она. Затем замолкает, хмурится в нерешительности и добавляет: — Если ты этого хочешь. Она неуверенно смотрит на него и переспрашивает: — Ты хочешь? Но Вэй Чанцзэ слышит в этом вопросе иное: ты выдержишь? Вэй Чанцзэ хочет попытаться. Он хочет вспомнить тех, кто этого заслуживает, хочет всё исправить. Но он также до смерти боится того, каким может стать в окружении семьи; боится, что ему не понравится тот человек, в которого он превратится. Тот, кем он был когда-то. «Думай о хорошем», — напоминает он себе. — «Вдруг тебе это понравится». Он в этом сомневается. Но вероятность всё же есть. Однако истинную храбрость, которой ему так недостает, придает уверенность в том, что его место — здесь. С семьей, которую он создал: с Цансэ-саньжэнь, с Вэй Ином (пусть теперь это имя и обрело новый смысл), с друзьями и учениками. Быть может, Сысы могла бы стать частью их семьи, а не наоборот? Будет ли так для него безопаснее? «Да», — решает он. Он сожалеет о многом, но рад, что встретил её снова. — Я хочу, — отвечает он. Тело Сысы расслабляется, и она дарит ему улыбку. Улыбка выходит горько-сладкой, но она есть. Он порывается обнять её, но в последний момент останавливает себя: он всё ещё чувствует себя грязным и потным, и не уверен, что сможет вынести прикосновение. Он не хочет дернуться и причинить ей ещё большую боль. Сысы, кажется, всё понимает. Она подходит и встает рядом, но держится на расстоянии вытянутой руки. Долгое время они просто привыкают к присутствию друг друга: к голосу, к внешности… Сысы пытается разглядеть любимого малыша в мужчине, стоящем рядом, а Чанцзэ пытается выудить из памяти хоть что-то, связанное с этой чужой сестрой. Оба терпят неудачу. В какой-то момент она всё же спрашивает: — Ты по-прежнему рисуешь? Вэй Чанцзэ смотрит на неё с недоумением, и она поясняет: — Ты был тихим ребенком, вечно старался слиться с окружением и держаться в тени. Ты никогда не участвовал в шумных играх с нами или с деревенскими ребятами, словно тебе было хорошо и одному. Однажды я заметила, как ты водишь палочкой по земле, и поняла, что ты рисуешь. Она тихо смеется. — Получалось очень впечатляюще. Я тогда сказала, что у тебя талант и однажды ты станешь великим художником. После этих слов ты перестал, и я решила, что смутила тебя. А потом, на мой день рождения, ты подарил мне рисунок — мой портрет! — Разве у нас были деньги на бумагу и тушь? — Разумеется, нет! Вместо бумаги ты использовал тряпье, а тушь, кажется, месил из золы и уличной грязи. Это было так трогательно. Остальные братья и сестры обзавидовались и попросили нарисовать и их тоже! — Неужели я правда их рисовал? — Вэй Чанцзэ сомневается, что портреты были хорошими, ведь ему тогда не было и восьми лет. — Да! Рисовал, ты даже сделал портреты мамы и папы. Мы собрали их в гирлянду и повесили на главную потолочную балку дома. Губы Вэй Чанцзэ трогает улыбка. Как же приятно услышать о своем детстве историю, которая не разрывает сердце. Это совсем другое ощущение, и оно ему определенно нравится. Он хочет знать больше, хочет заполнить пустоту в памяти исключительно добрыми историями. Было бы чудесно: знать, что он страдал, но помнить лишь светлые моменты. Он не уверен, что способен на такое, но хочет попытаться; в конце концов, именно это и прописали ему лекари. — Что-нибудь ещё? Сысы улыбается: — Эта мелодия кажется тебе знакомой? Она напевает мотив. У неё не самый красивый голос, но она чисто попадает в ноты. Мелодия слишком ритмичная для колыбельной. Вэй Чанцзэ понятия не имеет, что это такое, и музыка не пробуждает в нем ровным счетом никаких воспоминаний. — Что это за песня? — спрашивает он. — Минъянь часто напевала её нам, правда, без слов, потому что текст там был весьма непристойным. Минъяо всегда говорил, что она услышала эту песню, когда ходила забирать маму. У неё был чудесный голос. — Минъянь? Минъяо? — переспрашивает Вэй Чанцзэ. Сысы болезненно морщится, но тут же прячет боль за улыбкой: — Наша старшая сестра Минъянь и её близнец, наш старший брат Минъяо. Затем Ваньюэ, наша вторая сестра, потом я, ты, и, наконец, малыш. Вэй Чанцзэ мысленно повторяет эти имена. Минъянь, Минъяо, Ваньюэ, Ин-Ин и Чанцзэ. При встрече с Мэн Яо он никак не отреагировал на его имя. Значит ли это, что он не любил своего старшего брата Минъяо? Впрочем, тогда он не осознавал и своей реакции на имя Вэй Ина. — А малыш? — Он прожил слишком мало, чтобы получить имя. Ну, официально оно у него, должно быть, было, но я его не помню. Она заставляет себя рассмеяться и добавляет: — Вот видишь, не ты один всё позабыл! Вэй Чанцзэ благодарен Сысы за попытку избавить его от чувства вины и разделить этот груз. Они беседуют до самого заката. Сысы рассказывает всё, что помнит об их братьях и сестрах, делясь одной историей за другой. Она вспоминает план Минъянь по развитию отцовской фермы: выращивать тутовник для разведения шелкопрядов. Рассказывает, как Ваньюэ не отходила от старшей сестры ни на шаг и копировала каждое её движение, повторяя её слова, словно они были Истиной в последней инстанции. Как Минъяо придумывал для всех них невероятные приключения, в которые они могли бы сбежать, и как сама Сысы учила Вэй Чанцзэ всегда находить дорогу домой. Наконец-то разделить это с кем-то — огромное облегчение. Все эти годы Сысы цеплялась за эти воспоминания, словно утопающий за обломки кораблекрушения. И это не раз спасало её за долгие годы жизни в борделе. Похоже, это помогает и Вэй Чанцзэ: он постепенно расслабляется и даже время от времени задает вопросы, проявляя скорее любопытство, чем неловкость. Порой его вопросы всё ещё звучат странно и невпопад, например: — Я полюбил музыку из-за Минъянь и Ваньюэ? — Вряд ли. Ты никогда не проявлял особого интереса, когда они пели. Ты просто стоял рядом и занимался своими делами, радуясь, что находишься с нами, но я не уверена, что ты вообще слушал… Иначе он бы запомнил песню, не так ли? Несмотря на её отрицательный ответ, Вэй Чанцзэ едва сдерживает улыбку. Выходит, его любовь к музыке принадлежит только ему. Порой неловкость испытывает сама Сысы. После каждой фразы она выдерживает паузу и внимательно следит за выражением его лица, готовая умолкнуть, если брат проявит малейший признак слабости. Она не хочет спровоцировать у него искажение ци. По правде говоря, она не может постичь потерю памяти Вэй Чанцзэ, даже отдаленно не понимает, каково это, но всё равно пытается, потому что хочет вернуть утраченное счастье. Они и так потеряли слишком много времени; она отказывается поддаваться гневу и терять ещё хоть мгновение. Однако в какой-то момент истории у неё заканчиваются, и она поворачивается к Вэй Чанцзэ. — Почему у тебя такие короткие волосы? — спрашивает она. Вэй Чанцзэ неосознанно прикасается к своим волосам. На самом деле они не короткие. Просто из-за стрижки кажется, будто они едва достают до плеч. Он собирает их в пучок и заплетает косу в стиле ордена Цзян. Однако вопрос Сысы затрагивает струну, иронично связанную с одним воспоминанием, и на его губах появляется легкая улыбка. — Когда я только попал в орден Цзян, мне было страшно. Но, кажется, я был еще и очень зол. Поначалу я старался не доставлять хлопот и не привлекать к себе внимания, но потом… — «Потом» случилось после того, как предыдущий глава ордена избил его за проступок, которого он не совершал, но сестре он об этом не расскажет. Он продолжает: — Спустя какое-то время я осмелел и обрезал волосы первыми же ножницами, которые попались под руку. Глаза Сысы округляются от изумления. — Главная служанка нашла меня и отчитала. Она заявила: «Твое тело — это дар родителей, и портить его вот так — верх непочтительности!» А я, кажется, ответил ей прямо в лицо: «Ну, мои родители меня продали, так что это они первыми начали». Сысы не может сдержать смешок. Он умалчивает о том, что его тогда приволокли к предыдущему главе ордена и сурово отчитали. Отец Цзян Фэнмяня заявил мальчишке-слуге: если он не способен проявить верность тем, кому обязан жизнью, как можно верить, что он будет верен ордену? — После этого меня заставили отрастить волосы, — поясняет он. — Но Фэнмянь попросил свою мать, и она научила меня укладывать их так, чтобы они казались короткими. Таким образом, я мог выглядеть непочтительным бунтарем, но формально не нарушать никаких правил. — Как смело с его стороны! Кто бы мог подумать! Вэй Чанцзэ улыбается. На самом деле, он считает, что это идеально описывает его лучшего друга: делать то, что хочется, сохраняя видимость соблюдения правил. Конечно, тогда это было грубовато. Нынешний Цзян Фэнмянь не стал бы действовать так вызывающе; он бы, скорее, придумал способ заставить людей поверить, что у Вэй Чанцзэ длинные волосы, даже если бы их не было вовсе. Но тогда они были детьми. И для десятилетних мальчишек это был отличный план. Глаза Сысы сияют, когда она просит: — Расскажешь мне ещё? О своей жизни здесь? Её младший брат немного мешкает в нерешительности, но в итоге уступает и рассказывает всё, что сохранилось в его памяти. О детстве в ордене Цзян, о поддержке лучшего друга и о том, как приходилось доказывать свою значимость предыдущему главе ордена… О том, как Цзян Фэнмянь всегда прикрывал его, и как он сам всегда старался придумать план, чтобы помочь другу поступать по-своему. Об их обучении заклинательству, о днях, проведенных в Облачных Глубинах… О том, как он влюбился в Цансэ-саньжэнь, как они сбежали вместе и стали бродячими заклинателями… Сысы старается подавить жгучую ревность. Она искренне рада, что жизнь её младшего брата сложилась счастливее, чем у неё — разве могло быть иначе? Слушая рассказы брата, она проникается еще большей симпатией к Цзян Фэнмяню и Цансэ-саньжэнь, хотя ей определенно стоит побеседовать с этой бродячей заклинательницей о том, почему она до сих пор официально не вышла замуж за её брата! Очевидно, что он любит их безмерно. И всё же она невольно задается вопросом: почему она? Почему именно её продали в бордель, не дав такого шанса, как ему? В мире есть лишь один человек, способный ответить на этот вопрос, но она не уверена, что хочет видеть его вновь. К тому же она слишком боится его ответа и своей собственной реакции на эти объяснения. — А ты? — спрашивает Вэй Чанцзэ, когда у него иссякают истории. — Не против рассказать мне и о своей жизни? Сысы хмурится; она не уверена, что хочет делиться этим. Она не стыдится того, что делала ради выживания, — у неё попросту не было иного выбора, — но сомневается, что брат отнесется к этому так же. Впрочем, молчание тоже оставляет простор для домыслов, а, насколько она поняла, оптимизмом он не отличается. Пожалуй, лучше рассказать хоть что-то, чтобы его воображение не нарисовало ей сущий ад. Её жизнь не была раем, но и в ней были светлые моменты, на которых можно сосредоточиться. В конце концов, никто не заставляет её рассказывать о плохих днях… — Моя первая хозяйка была доброй, — признается она. — Она всегда обходилась со мной мягко. Утирала мне слезы, когда я была маленькой и напуганной, и никогда меня не била, даже когда меня вернули после побега. Она говорила, что проститутка со шрамами стоит дешевле, но мне кажется, она во многом похожа на твою госпожу Юй. Она не была плохим человеком и однажды преподала мне важный урок: наша работа ничем не отличается от любой другой, просто наш товар — это наше собственное тело. Поэтому мы должны беречь его и гордиться им. И никогда не позволять клиенту посмотреть бесплатно — точно так же, как детям не позволяют пробовать конфеты с лотка. За каждое прикосновение должно быть уплачено. Раньше она и сама была проституткой. Именно она подсказала мне, что я могу стать хозяйкой и так разыскать своих братьев и сестер, если их продали в другие бордели. Лицо Вэй Чанцзэ остается бесстрастным, но он замедляет шаг и хранит молчание — по этому признаку она понимает, что шокировала его. Он не выглядит больным, и его вроде бы не тошнит, но она хочет убедиться, так как не знает признаков искажения ци: — Ты в порядке? Я могу замолчать, если ты… — В порядке я или нет — неважно. Если ты хочешь рассказать мне что-то, чтобы тебе стало легче, то… Но Сысы хмурится — она на это не купится. Глава ордена Цзян вкратце предупредил её о склонности Вэй Чанцзэ к упрямству, доходящему до пренебрежения собственным здоровьем. Она не допустит этого под своим надзором. Не теперь, когда она только что обрела его вновь; не тогда, когда от его здоровья зависит, сможет ли она остаться рядом с ним. — Твоё благополучие важно для меня! И не смей утверждать обратное. Я нашла тебя не для того, чтобы тут же потерять из-за какой-то болезни заклинателей! Вэй Чанцзэ останавливается, и ей кажется — хотя она и не уверена до конца, — что он надулся. Вот и славно. Она фыркает и скрещивает руки на груди, всем видом показывая, что не уступит. После напряженной дуэли взглядов он сдается первым и тяжело вздыхает. — Хорошо, прости. Я в порядке, я выдержу. Просто… Он ищет нужные слова, глядя куда-то в небо. — Почему ты ушла от неё, если она хорошо к тебе относилась? У меня сложилось впечатление, что последняя хозяйка была совсем не такой… — Она была той ещё сукой, — подтверждает Сысы. — Но до меня дошли слухи о мужчине для утех, который носил то же имя, что и наш старший брат. И говорили, что при нем была сестра. Я должна была проверить, не они ли это, а для этого мне пришлось перейти в другой бордель. Моя прежняя хозяйка всё поняла и помогла мне. — И это оказались они? Сысы отрицательно качает головой. Порой слухи, передаваясь из уст в уста, искажаются до неузнаваемости и становятся бесконечно далеки от истины… Речь шла о брате Мэн Ши. К тому моменту, как Сысы попала в тот бордель, он уже умер. Она сблизилась с младшей сестрой, которую он оставил сиротой, слишком хорошо понимая, что однажды такая судьба может постичь и её саму. После этого она осталась — отчасти ради Мэн Ши, но также и потому, что новая хозяйка оказалась куда менее сговорчивой и не желала обмениваться девушками с другими заведениями. Она не хочет думать об этом, поэтому переводит разговор на маленькие истории, скрашивавшие её будни в те времена. Например, как однажды они не знали, куда уложить капризного малыша Мэн Яо. В итоге они спрятали его в тайнике под половицей, где прежняя обитательница комнаты хранила свои украшения. Там Мэн Яо и спал, пока не вырос из этого убежища. Вэй Чанцзэ наконец перестает хмуриться, и на его губах появляется легкая улыбка, пока он слушает о её жизни с Мэн Ши и Мэн Яо. Разумеется, было тяжело, но помощь подруге в воспитании сына исцелила и её собственное сердце, подарив иллюзию того, что у неё всё ещё есть семья.***
Когда они возвращаются после воссоединения, их тут же окружает толпа взволнованных близких. Мэн Ши сразу же подходит к Сысы и берет её за руку, шепча ласковые слова утешения. Обе они улыбаются. — Ну что, наговорились? — с широкой улыбкой спрашивает Цансэ-саньжэнь. Всё это время она беседовала с Фэнмянем на террасе, показывая ему свои чертежи и ожидая их возвращения, а заодно приглядывала за детьми издали. Хотя скорее на самом деле за детьми вместо них присматривала Юй Цзыюань. Полутора часов, конечно, недостаточно, чтобы наверстать годы разлуки, но это хорошее начало… И всё прошло куда лучше, чем он ожидал. Поэтому Вэй Чанцзэ улыбается жене в ответ, пусть и выглядит немного усталым и ошеломленным. Он вымотан, но счастлив. Он чувствует приятную свежесть, словно после долгой тренировки и купания в реке. Ему больше не нужно заставлять себя мыслить позитивно, хотя отголоски тревоги всё ещё остались. Сысы — замечательная женщина. Он чувствует, что сможет полюбить её как сестру, и, похоже, она готова простить его и принять как своего младшего брата. Они могут начать с этого момента, и, возможно, так даже лучше, чем начинать… ну, с самого начала. Когда Вэй Чанцзэ входит в главный зал, Вэй Ин обиженно надул губы — ведь ему пришлось ждать возвращения отца, чтобы приступить к супу. Впрочем, как и всегда, сердится он недолго. Едва завидев Сысы, он подбегает к ней и на этот раз спрашивает: — Ну так что, теперь ты согласна быть моей тётей? Сысы с недоумением смотрит на мальчика, затем обводит взглядом окружающих. Взгляд госпожи Юй больше не мечет молнии в её сторону, а дети, если и казались раньше ревнивыми или расстроенными, теперь явно успокоились. На этот раз она не колеблется: опускается на колени и гладит своего племянника по голове. Она не может сдержать широкой улыбки и с лукавством отвечает: — Это зависит от того, согласен ли ты быть моим племянником? Можешь спросить у А-Яо, я очень строгая тётя! Мэн Яо встречает взгляд ребенка вежливой улыбкой и с совершенно серьезным лицом подтверждает: — Она очень строгая вторая мама. Сердце Сысы внезапно переполняется чувствами, словно оно готово выпрыгнуть из груди. Она с трудом подбирает слова, обращаясь, наверное, сразу к обоим: — Значит… вы меня принимаете? Объятие Вэй Ина становится лучшим ответом. Мэн Яо кивает, стоя чуть поодаль. Цзян Яньли не теряет времени даром: как только вопрос улажен, она берет Сысы за руку и усаживает её рядом с семьей Вэй и детьми Вэнь. Мэн Ши остается с Мэн Яо неподалеку от того места, где обедают Иньчжу и Цзиньчжу. — Вы можете поесть с нами, раз уж вы теперь часть семьи! Младший брат Яньли тоже не отстает: — Раз вы тётя А-Сяня, значит, вы и наша тётя тоже! Голова идет кругом: ещё вчера у неё совсем не было семьи, а теперь родни столько, что никаких рук не хватит, чтобы всех обнять! К счастью, на помощь приходит Цзян Фэнмянь и разгоняет детей, а госпожа Юй остужает всеобщий пыл. — Она сядет рядом с семьей Вэй только тогда, когда артефакт Цансэ-саньжэнь подтвердит её слова. Вэй Чанцзэ недовольно щурится, и сердце Сысы болезненно сжимается. Цзян Фэнмянь тихо произносит: — Моя госпожа… Но она обрывает его на полуслове. Впрочем, повернувшись к Сысы, она заметно смягчается: — Я не хочу сказать, что ты лжешь. Но если ты хочешь, чтобы мир признал этот факт, тебе необходимо подтверждение. Иначе люди скажут, что у вас просто похожие судьбы, и ничего больше. — Чересчур много совпадений для такого, — с сомнением замечает Цансэ-саньжэнь. — Верно, но с каких это пор люди прислушиваются к голосу разума? Благодаря артефакту у вас будет неопровержимое доказательство родства, и мы сможем пресечь любые слухи. Теперь нам известно, что никакой план не работает лучше, чем неопровержимая истина, подкрепленная доказательствами, — добавляет она, многозначительно глядя на Вэй Чанцзэ и Цзян Фэнмяня. Она была не против играть роль примерной жены, пока чета Вэй демонстрировала миру свою любовь. Слухи о гареме Цзян Фэнмяня наконец-то утихают после Совета и того представления, что они устроили. К сожалению, слух о том, что Цзян Фэнмянь — грозный тиран, никуда не делся. — В данном случае лучше перестраховаться, чем потом жалеть, вам не кажется? Вэй Чанцзэ лишь моргает. Честно говоря, он сейчас вообще не в состоянии думать. — Всё в порядке, — заверяет его Сысы. — Я и сама предпочла бы пока посидеть с Мэн Ши и А-Яо. Это… давай не будем торопить события. Она тоже переполнена чувствами и эмоционально истощена. — Они сидят вместе с Иньчжу и Цзиньчжу, а это настолько близко к семье, насколько вообще возможно, — уточняет Юй Цзыюань, слегка краснея. Цзян Фэнмянь одаривает её самой лучезарной улыбкой на свете. В конце концов, у его госпожи тоже есть слуги, которых она считает своими друзьями. И всё же Юй Цзыюань чувствует, что испортила момент, поэтому поспешно добавляет: — Когда мы получим подтверждение, и… Когда ты в достаточной мере овладеешь навыками самообороны, а Чанцзэ поправит здоровье… Мы организуем поездку в вашу деревню. Это заявление ошеломляет всех, и госпожа Юй издает оскорбленный вздох, раздраженная их удивлением. — Чего вы так смотрите? Как еще, по-вашему, вы собираетесь искать остальных братьев и сестер? Она не обращает внимания на то, как оживился Вэй Ин, с энтузиазмом переспросив: «Вы привезете еще больше дядь и теть?», и невозмутимо продолжает: — Мы отправимся в вашу деревню и выбьем правду из ваших проклятых родителей… Если они не захотят отвечать вам, то ответят мне. Иначе я их испепелю. Сысы вспоминает ту пощечину, которую госпожа влепила хозяйке борделя, и невольно мечтает увидеть подобное снова. Вэй Чанцзэ же вспоминает, как досталось Цзинь Гуаншаню, и губы его трогает улыбка. — И если вы сами не захотите ехать туда и встречаться с ними… — начинает Цансэ-саньжэнь. — Мы отправимся вместо вас! Цзян Фэнмянь завершает этот план, озаренный самой лучезарной улыбкой: — И если им некуда будет податься или понадобится помощь, орден Цзян её предоставит. Вэй Чанцзэ смотрит на них, лишившись дара речи. Он не может… Впрочем, нет — он вполне мог ожидать такого благородства от Цзян Фэнмяня, но Юй Цзыюань? Женщина, которой, как ему казалось, он больше не может доверять? Он учил Вэй Ина, что не верит в извинения, если они не подкреплены поступками, что без этого они — лишь пустой звук… Что ж, госпожа Юй сейчас совершает поступок. Она старается, и он это видит. Возможно — лишь возможно — он готов дать ей шанс. Единственный второй шанс, который он когда-либо кому-либо давал. Это случится, если подтвердится, что они с Сысы родня, и когда они оба достаточно окрепнут для этого путешествия. Когда он встретится с родителями вновь. Но они… О, им он не окажет такой любезности, как второй шанс.
