Строим дом

      Госпожа Цзинь счастлива. Давненько она не испытывала подобного чувства в стенах Башни Золотого Карпа. С момента возвращения с Совета власть её мужа открыто ставят под сомнение. Да и как может быть иначе? Для ордена Цзинь это была череда сплошных катастроф: новые торговые соглашения Цзян Фэнмяня с кланом Вэнь угрожают их собственным интересам, казна значительно опустела из-за выплат компенсаций, а также покупки артефакта — по вине Цзинь Гуаншаня. К тому же сам он вернулся злым, полубезумным от унижения и крапивницы, и принялся переплавлять каждую статую писю, наплевав на то, что это сулит дурные предзнаменования. Старейшины ордена в ярости. Госпожа Цзинь же, напротив, в полном восторге.              Она также поговорила с лекарем Башни Золотого Карпа и передала ему «чай». Ей даже не пришлось лгать. Этому человеку уже приходилось лечить бессчетное количество женщин, и он, мягко говоря, сыт по горло видом рыдающих девушек, которым ничем не может помочь.              — Дозировку и время приема буду определять я, — заявляет он госпоже Цзинь.              Она позволяет лекарю думать, что всё под его контролем, хотя у неё в мешочке всё ещё припрятано немного той самой травы. Ей ничего не стоит налить чай и как бы невзначай оставить чашку между ними: пропустив пару рюмок, Цзинь Гуаншань перестает обращать внимание на то, кому принадлежит чашка, и выпивает всё без разбора. Проще простого.              Однако Цзысюань ни в коем случае не должен об этом узнать. Его проблемы с приемом пищи пошли на убыль после возвращения с Совета. Теперь он больше не требует, чтобы слуги готовили у него на глазах, даже если блюдо острое. Она не хочет спровоцировать у него новый приступ паранойи, дав понять, что в еду действительно могут что-то подсыпать.              К тому же в последнее время мальчик стал особенно оживленным, и сердце её радуется, глядя на него. Он усердно тренируется в том одеянии, что сшила для него нареченная, и делает заметные успехи.              Его подруга, Ло Цинъян — юная адептка его возраста — пребывает в полном восторге от его успехов. Ей не подобает проводить столько времени с наследником ордена Цзинь, но она лишь недавно прибыла в Башню Золотого Карпа. Родом из простого народа, она с трудом находит общий язык с другими учениками. Цзинь Цзысюань выглядел таким бесконечно одиноким по возвращении из Пристани Лотоса, что у госпожи Цзинь не хватило духу отказать ему, когда он пригласил Ло Цинъян присоединиться к его частным занятиям после обеда.              — А можно мне тоже такое? — спрашивает Ло Цинъян, когда он побеждает её второй раз подряд в упражнениях по перенаправлению духовной энергии.              Она не отходит от него ни на шаг даже во время перерыва, пытаясь понять причину его превосходства, и приходит к выводу, что всё дело в чудесном одеянии. Истина же заключается в том, что он — наследник Цзинь, имеющий доступ к индивидуальным тренировкам, за его спиной стоит огромный клан великих заклинателей, чего нет у неё, да и талантом он не обделен. Но она всего лишь ребенок и пока не понимает таких вещей.              Мальчик задумчиво хмыкает и отвечает:              — Может быть! Я спрошу её в своем следующем письме!              Он отправил Цзян Яньли письмо всего два дня назад. Госпожа Цзинь не может сдержать сияющей улыбки при мысли о том, что её дитя нашло общий язык с будущей супругой. Любовь в таких браках всегда была лишь делом случая. Этот союз призван обеспечить будущее и безопасность их детей, дабы в зрелости они могли хотя бы доверять своим супругам — в отличие от госпожи Юй и госпожи Цзинь. Впрочем, у первой ситуация уже изменилась к лучшему. Отрадно знать, что личная жизнь их детей сложится счастливее, чем у них самих. И всё же ей предстоит преподать сыну несколько уроков:              — Цзысюань, ты не можешь просить свою нареченную делать подарки другой деве.              Цзинь Цзысюань моргает и хмурит брови:              — Какой ещё деве?              — Ло Цинъян.              — Она не дева, она девочка!.. И она мой друг!              Ло Цинъян достаточно сообразительна, чтобы спрятать смешок за рукавом. Бедный Цзысюань, ему ещё столько предстоит узнать об искусстве ухаживания. Госпожа Цзинь понимает, что ей предстоит немало потрудиться.              — Прежде чем просить у неё новый подарок, почему бы сначала не отправить что-нибудь ей? — предлагает она.              Цзинь Цзысюань хмурится, но затем вдруг заявляет:              — Она говорила, что писю милый. Я мог бы отправить ей статуэтку!              Глаза Ло Цинъян радостно загораются, и она добавляет:              — Я видела куда свалили все статуи. Мы, наверное, сможем спасти одну, пока их не переплавили!              — Думаешь, мы найдем способ заставить её двигаться, как ту, прошлую? — задается вопросом Цзысюань.              — Мы можем попытаться!              — Да, но нужно держать её подальше от отца, чтобы она и его не покусала.              Цзинь Цзысюнь, до этого с неохотой отрабатывавший стойки с мечом рядом с ними, бросает оружие на землю и увязывается следом. Их личный наставник тяжело вздыхает, приносит извинения госпоже Цзинь и спешит объяснить детям, почему попытки оживить статую писю противоречат праведному пути заклинательства. Госпожа Цзинь мысленно желает учителю удачи и берет с детей обещание вернуться во двор через полчаса, ведь им еще предстоят занятия.              У неё же есть и другие заботы. С момента возвращения она неустанно трудится над расширением своего влияния в Башне Золотого Карпа. Она не станет рисковать, устраивая открытый переворот против мужа, но сделает всё, чтобы как можно больше людей с нетерпением ожидали отречения Цзинь Гуаншаня и прихода к власти Цзинь Цзысюаня. Она намерена составить полный список всех злодеяний и проступков супруга — как в отношении женщин, так и в финансовых вопросах. Таким образом, если её сын однажды решит свергнуть отца законным путем, у него на руках будут все козыри. Возможно, до этого дня пройдут годы, но в политике начинать действовать никогда не бывает слишком рано.              Впрочем, она и не подозревает, что политика сама постучится в её двери. В тот момент, когда она просматривает бюджет, обводя красными чернилами расходы на бордели и куртизанок, её прерывает деликатный стук.              Она удивлена, увидев госпожу Цинь. Хотя её супруг, Цанъе — лучший друг Цзинь Гуаншаня, сама она не числится в подругах госпожи Цзинь. Вовсе не из-за вражды — просто эта женщина крайне редко бывала в Башне Золотого Карпа. Они попросту недостаточно хорошо знакомы, чтобы считать друг друга подругами. Но это не значит, что она не рада её видеть. Особенно теперь: с тех пор как госпожа Цинь родила дочь, Цзинь Гуаншань перестал называть её хорошенькой и отпускать шуточки по поводу её внешности. Они тут же обмениваются церемониальными поклонами, соблюдая этикет, и госпожа Цзинь приглашает гостью на чай.              — Позвольте узнать, что привело вас сюда?              Госпожа Цинь крепко прижимает к себе маленькую дочь, крошку Цинь Су, которой уже почти три года. Это прелестная девочка с большими розовыми щечками. Порой госпожа Цзинь жалеет, что не родила дочь — ей бы очень хотелось заботиться о такой маленькой госпоже. Но это означало бы, что ей пришлось бы продолжать делить ложе с мужем до тех пор, пока не родился бы наследник, и у неё не было бы её маленького счастья, её Цзысюаня. Пожалуй, так даже лучше.              Служанка госпожи Цинь, Бицао, предлагает прогуляться с непоседливой девочкой по саду, чтобы дать женщинам возможность поговорить наедине, и её хозяйка кивает в знак согласия. Госпожа Цзинь провожает их хмурым взглядом. Что именно требует такой секретности?              Ответ на её вопрос не заставляет себя ждать: госпожа Цинь судорожно сжимает ткань своего платья и с огромным трудом произносит:              — Я слышала об… артефакте, который вы привезли из ордена Цзян…              Госпожа Цзинь озадачена тем, что слухи разлетелись так далеко и стремительно. Безусловно, она не поощряет этого, но и не препятствует. Она осторожно отпивает глоток чая и издает тихий звук, подтверждая догадку гостьи. И снова госпожа Цинь медлит: она несколько раз судорожно сглатывает, избегая встречаться взглядом, и долго хранит молчание в нерешительности, прежде чем продолжить:              — У меня есть подруга… — начинает она.              По спине госпожи Цзинь пробегает холодная дрожь. О нет, это самая примитивная уловка, с которой она прекрасно знакома. Вроде той «подруги», для которой ты якобы узнаешь мнение о её возлюбленном, или классический трюк: заставить милого ревновать и наблюдать за реакцией. Ей страшно даже представить, к чему клонится этот разговор.              — Подруга, — повторяет она. — Что ж, у всех нас есть такая подруга, не так ли? Та, что приносит одни лишь неприятности. Что же такого натворила ваша подруга, что это касается меня и моего нового артефакта?              Госпожа Цинь не улыбается. Она лишь кивает, по-прежнему избегая смотреть собеседнице в лицо. В последнее время слуги шептались о её здоровье: говорили, что она так и не оправилась после беременности, как это иногда случается с женщинами. Она перестала приглашать гостей в свои владения, не выезжала в свет и даже забросила управление поместьем мужа, что не подобает хорошей жене. Разумеется, Цанъе отрицает эти слухи, всё так же без ума от своей супруги, как и в первый день их брака. Обычно женщины, страдающие подобными недугами, ненавидят свое дитя, но его жена любит Цинь Су больше жизни, твердит он. С его женой всё в порядке. Ей просто нужно время для себя и семьи. У них было столько трудностей с зачатием. Неужели нельзя позволить им насладиться счастьем родительства? В это оправдание удобно верить.              Госпожа Цзинь начинает понимать, что дело вовсе не в этом, когда госпожа Цинь с болью рассказывает об этой своей «подруге», которая была на празднике, где пьяный мужчина принудил возлечь с ним.              — Дело в том, что она беременна и не знает, кто отец: её муж или тот человек, который… который…              — Изнасиловал её? — заканчивает за неё госпожа Цзинь ледяным голосом.              Госпожа Цинь не произносит этого слова вслух, но утвердительно кивает.              — Она просто хочет знать, она не… Она не в силах призвать этого человека к ответу, но ей необходимо знать, чей это ребенок: её мужа или… того мужчины.              — И что она сделает, если ребенок окажется от него? — спрашивает госпожа Цзинь.              Желание узнать правду, обрести уверенность — это понятно, но что дальше? Это не решит проблему, ведь ребенок никуда не денется. Возможно, в таких случаях лучше лелеять надежду, оставаться в неведении и сомнениях. Ведь куда менее больно думать, что ребенок с равной вероятностью может быть от любимого мужа, чем знать наверняка, что он от ненавистного насильника. Возможно, со временем в этом даже удастся убедить саму себя.              — Я не могу отвечать… з-за свою подругу, — заикаясь, произносит госпожа Цинь, продолжая цепляться за свою ложь. Она сжимает ткань платья так сильно, что стертые до крови костяшки пальцев белеют.              — Значит, вам нужен мой артефакт, — заключает госпожа Цзинь. Она говорит это скорее для того, чтобы гостья перестала истязать себя, чем ради уточнения.              — Д-да.              Это проблема. Настоящий артефакт еще не готов. Разумеется, она могла бы воспользоваться подделкой, чтобы подарить этой женщине надежду и успокоение, сказать то, что она так жаждет услышать: что её дитя — это дар мужа, а не проклятие насильника. Но…              Но госпожу Цзинь внезапно пронзает страшная догадка: эта необходимость ссылаться на подругу и отказ назвать имя мужчины, несмотря на то что госпожа Цзинь обладает властью призвать его к ответу, объясняется другой, чудовищной причиной. Тем, что виной всему снова её собственный муж.              Честно говоря, она сыта им по горло. Одно дело — обладать властью и пользоваться ею, чтобы делить ложе с любыми женщинами, каких только пожелаешь. Другое — покупать проституток, плодить бастардов, а затем избивать матерей, заставляя их хранить молчание. Но взять силой — пусть даже будучи пьяным — жену лучшего друга? Это уже за гранью добра и зла. Но, судя по всему, именно это и сотворил этот ублюдок. В данный момент даже само слово «ублюдок» кажется слишком мягким, чтобы ассоциировать его с таким подонком.              Она мысленно проклинает его имя. И если бы это не означало навлечь беду на собственного сына, она прокляла бы и его самого, и все будущие поколения, что произойдут от его мерзкого члена.              Ничем не выдавая сквернословия, бушующего у неё в голове, она улыбается, стиснув зубы, и легонько похлопывает госпожу Цинь по руке. План рождается мгновенно — точно так же, как в ту ночь в Пристани Лотоса. Гнев — великолепный помощник. Сейчас она в ярости, а ударить некого, поэтому она позволяет этой эмоции подхватить себя и напитать разум планами мести.              — Не волнуйся, мы с этим разберемся. Но артефакт пока сложен в использовании, ведь это всего лишь пробный вариант. Боюсь, на данный момент я единственная, кто умеет им управлять.              От этих слов госпожа Цинь едва не сжимается в комок, готовая пойти на попятную. Госпожа Цзинь читает это по её лицу, а потому спешит добавить:              — Твоей подруге не обязательно встречаться со мной лично, не беспокойся. Дождись, пока она родит. А когда это случится, я хочу, чтобы ты использовала вот это.              Она достает три листа бумаги для талисманов. Необходима именно такая бумага, ведь она способна сохранить ци, содержащуюся в крови, сколько бы времени ни прошло.              — Нанеси немного крови её мужа на одну сторону талисмана, а кровь ребенка — на другую. Затем проделай то же самое со вторым листом; это нужно для проверки результата. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.              — А третий? Для чего он?              — На него ты нанесешь кровь ребенка. Только ребенка, никого больше. Это позволит артефакту настроиться на энергию младенца перед проведением испытания.              На самом же деле это позволит госпоже Цзинь нанести кровь своего супруга на обратную сторону талисмана и проверить, состоит ли ребенок в родстве с ним. Но госпоже Цинь знать об этом совершенно ни к чему. В конечном счете, она обретет уверенность в том, что её дочь или, если она действительно беременна сейчас, её второй ребенок, рождена от законного мужа. Это та малая милость, которую госпожа Цзинь готова ей даровать, ведь на этот раз она действительно не может винить женщину в связи со своим мужем.              Впрочем, ей придется отправить еще одно письмо своей названой сестре. Возможно, ей понадобится больше того чудесного чая. И почему бы заодно не попросить порошок и благовония, вызвавшие у мужа сыпь? Ей полюбился этот аромат, и она уже начала по нему скучать.              Но сперва она отправится на тренировку и что-нибудь сломает. Желательно — очень дорогие вещи, принадлежащие её супругу. Она не может наказать мужа открыто, но уж превратить его жизнь в сущий ад ей вполне по силам.       

***

      Лань Чжань пристально разглядывает мамин сад. На самом верху цветка горечавки замерла стрекоза. Он указывает на неё матери и с гордостью произносит название насекомого. Мама улыбается и произносит:              — Молодец, А-Чжань! А можешь сказать мне, кто вот это? — спрашивает она, глядя на бабочку.              Лань Чжань не знает, что это за вид — знает лишь, что это бабочка, — поэтому хранит молчание. Мама выжидает пару секунд, а затем называет ему странное имя. Он повторяет его раз за разом, пока произношение не становится идеальным.              — Это одна из первых бабочек, которые появляются на свет. Раз она здесь, значит, весна уже на пороге.              Лань Чжань кивает, ведь он знает: сад вновь расцвел, а значит, прошло уже два месяца с их поездки в Пристань Лотоса. Внезапно он чувствует острую тоску по Вэй Ину и решает написать ему письмо про бабочек и стрекоз. Он возвращается в дом, откуда доносится музыка отца, играющего в своем уединении. Там приготовлено всё необходимое для письма. Лань Хуань предупредил маму, что в последнее время у Лань Чжаня появилась такая склонность. Она всё ещё удивляется этим внезапным порывам сына, но не возражает и всячески поощряет его. У него прекрасная каллиграфия, а теперь он еще и читает ей свои письма вслух, отчего его дикция тоже становится безупречной.              — Матушка, что это за цветок? — спрашивает Лань Хуань.              Точно так же, как она рассказывает Лань Чжаню о насекомых, она учит Лань Хуаня разбираться в цветах и садоводстве. Её старший сын — самый прилежный ученик на свете: он ловит каждое её слово, впитывает знания словно губка и каждый месяц возвращается с новыми вопросами, будто готовился к встрече и выполнял домашнее задание. Это и умиляет, и тревожит одновременно; ведь это должно быть увлечение, отдушина, а не очередная обязанность. Но она не знает, как объяснить ему это за один-единственный день, в то время как дядя безраздельно владеет их временем весь остальной месяц. Все её старания идут прахом в ту самую минуту, когда они возвращаются в Облачные Глубины. Впрочем, в последнее время стало лучше: после возвращения из Пристани Лотоса они наконец-то стали выглядеть и вести себя как дети их возраста.              — Я думаю, это желтая горечавка! — заявляет Лань Хуань.              Она оставляет Лань Чжаня писать письмо и подходит к старшему сыну, чтобы взглянуть, на что он указывает. У неё перехватывает дыхание, когда она понимает, что это такое: среди голубых горечавок в саду пробивается желтый росток. Он ещё совсем крошечный, но она ждала этого так долго, что не может ошибиться. Она не могла попросить семена у клана Лань — они бы непременно отказали, — поэтому надеялась лишь на волю случая. Эти цветы растут во влажном горном климате — идеальная среда для них, к тому же они всегда хорошо сочетаются с горечавками. Теперь ей нужно действовать осторожно, чтобы растение не опознали и не вырвали с корнем.              — Я не знаю, — лжет она сыну. Она прекрасно знает: это не желтая горечавка, а белая чемерица. Ошибка, которую допустил Лань Хуань, частая. Именно на это она и рассчитывала: что все ошибутся так же.              — Почему бы нам не позволить ему вырасти и не выходить его до полного цветения? Тогда мы и узнаем.              Лань Хуань с восторгом принимает эту идею, и она нежно целует его в макушку. Затем она просит следовать за ней: садоводство на сегодня окончено, говорит она, и ему нужно вымыть руки. Белая чемерица крайне ядовита. Ей придется неотрывно следить за сыновьями в дни их визитов, чтобы они ненароком не коснулись растения и не потянули пальцы в рот или к глазам.              Лань Хуань — послушный ребенок, он подчиняется без возражений и рад смене деятельности. Она просит его показать успехи в игре на флейте, и он с радостью соглашается. Когда Лань Чжань дописывает письмо, он требовательно тянет ручки к гуциню, и она позволяет ему присоединиться к игре. Вскоре мелодия их отца сливается с их музыкой, превращаясь в маленький семейный концерт.              — Матушка, ты можешь нам спеть? — просит Лань Хуань, сияя взглядом.              Она не в силах отказать ему в этой маленькой радости, хотя любые усилия теперь утомляют её и вызывают одышку. В последнее время ей под силу всё меньше и меньше дел, которые не приводили бы к такому исходу. Проклятие уже добралось до её легких. Именно поэтому белая чемерица так ей необходима.              Она не позволит проклятию убить себя. Она предпочтет сама выбрать как ей уйти.              В глазах сыновей мелькает раскаяние, когда они видят, как тяжело ей дается каждый вдох. Ночь стремительно приближается, а с ней и время ужина, поэтому у них возникает новое предложение:              — Матушка, позволь нам приготовить тебе что-нибудь! — говорит Лань Хуань.              — Вы умеете готовить? — удивляется она и хвалит его. — Когда же вы овладели столь полезным навыком?              Лань Хуань слегка заливается румянцем и бросает взгляд на младшего брата, который, как всегда серьезный, утвердительно кивает.              — Цзян Яньли, — подсказывает Лань Чжань.              — Она варила суп, когда мы гостили в Пристани Лотоса, — поясняет Лань Хуань. — Я подумал, как это здорово, что она уже умеет готовить, и мне захотелось тоже сделать для тебя что-нибудь вкусное. Поэтому в своем письме я попросил её поделиться рецептами.              — А я думала, ты писал тому своему другу, Мэн Яо…?              — Ему тоже. И Вэнь Цин с её братишкой, и Вэй Усяню, и Цзян Чэну, и Цзян Яньли. Было бы невежливо написать одному и обойти вниманием остальных, правда? К тому же они все очень милые, и с Вэнь Цин и Цзян Яньли я тоже подружился.              — Не Минцзюэ, — добавляет Лань Чжань с таким видом, будто это крайне важно, хотя замечание не совсем к месту, ведь Минцзюэ не в Пристани Лотоса, а в Нечистой Юдоли.              Лань Хуань тут же поддразнивает младшего брата в ответ:              — А ты? Ты пишешь Не Хуайсану?              — Нет. Только Вэй Ину, — с гордостью заявляет Лань Чжань.              — Даже Вэнь Нину? — интересуется мать, зная, что он всегда вкладывает рисунки для Не Хуайсана и Вэнь Нина, когда Лань Хуань отправляет письма их старшим братьям и сестрам.              Однако мальчик настаивает:              — Я не пишу.              Что, справедливости ради, чистая правда. Он ведь им не пишет. Он рисует. Она закатывает глаза, забавляясь и упрямством, и той дотошностью, с которой её младший сын подходит к словам. Это очень мило. Так же мило, как и то, что он носит свою красную ленту для тренировок. Ах, как жаль, что она здесь пленница! Она бы дорого дала, чтобы увидеть оскорбленные лица этих чопорных старейшин Лань, когда их взгляд падает на лоб Лань Чжаня! Но ей приходится смириться и довольствоваться лишь молчаливым неодобрением Лань Цижэня.              В конце концов, Лань Хуань при помощи матери и Лань Чжаня готовит ужин. Они проводят чудесный день, поедая то, что у них получилось, — пусть не слишком вкусное, но в каком-то смысле идеальное блюдо.              — В следующий раз у меня получится лучше, — обещает Лань Хуань, когда Лань Цижэнь возвращается, чтобы отвести их домой.              — В следующий раз, — вторит ему Лань Чжань, и она впервые видит, чтобы он разговаривал в присутствии дяди.              — Вижу, ты сегодня в разговорчивом настроении, — замечает Лань Цижэнь.              Мужчина улыбается ей так, словно одержал победу, а она потерпела поражение. Она отвечает ему гневным взглядом. Лицо Лань Чжаня меняется, и он издает короткое «Мгм» в ответ. Вероятно, теперь он снова замкнется в себе до конца дня.              Она не опустится до ребячества и не станет жалеть о том, что её сын наконец-то начал общаться с окружающими. Особенно со старшим братом, с которым он беседует всё дольше и дольше. Она не станет. И неважно, как больно видеть, что её малыш отдаляется от неё. Она не доставит клану Лань такого удовольствия, не подарит им этой победы. Ни тогда, ни сейчас — никогда.              Она обнимает сына на прощание и провожает их взглядом до тех пор, пока они полностью не скрываются за поворотом горной тропы. Затем она медленно, с трудом влача свое тело, возвращается в дом, с тяжелым сердцем закрывает все окна и падает в постель. Вновь одна. Песня мужа по-прежнему разносится по округе, звуча ещё громче в наступившей тишине и пустоте. Эта мелодия разительно отличается от той, что он играл раньше: ноты звучат нестройно, диссонирующе, они режут слух. Но, вероятно, так и задумано.              Она ловит ноты, закрывает глаза и сосредотачивается, переводя послание. Это язык Расспроса. Она знает это, потому что, когда муж играет его в присутствии детей — а такое иногда случается, — Лань Чжань сразу начинает прислушиваться. Он изучает эту технику с дядей и уже способен различать отдельные слова. Она улыбается и напевает свои ответы в ответ. Грудь болит от напряжения, но оно того стоит. Как же приятно общаться, не позволяя пустоте и тоске поглотить себя. Иначе её мысли вернулись бы к желтому цветку, растущему в саду. Он ещё не созрел, он пока не готов к тому, чтобы его сорвали.              В какой-то момент она засыпает, убаюканная мелодией, и внезапно просыпается много часов спустя. Она не принадлежит к клану Лань, она их пленница, а потому никогда не утруждала себя изучением их правил и соблюдением распорядка. Она придерживается их лишь тогда, когда сыновья рядом, но в остальное время живет так, как ей вздумается. Обычно Лани её не трогают. Именно поэтому она так удивлена, обнаружив в своем доме постороннего.              Кого-то, кто, судя по всему, только что разбил вазу.              — Ой, простите, я нечаянно! — жалобно тянет молодая женщина, стоя перед осколками. — Я просто пыталась найти способ… Ну, в смысле, разбудить вас.              — Что ж, сработало, я не сплю, — отвечает она, и бедняжка заливается краской с головы до пят.              Ей припоминается, что девушку зовут Лань Цзюань — она никогда не была уверена, а спрашивать теперь уже поздно. Именно она запомнила для неё письмо Цансэ-саньжэнь и пересказала его вслух в прошлый раз. Видит она её нечасто, но девушка милая. Правда, всё такая же неуклюжая, как и при их первой встрече!              — У меня хорошие новости! Я хотела навестить вас раньше, но мне пришлось искать вещь, которой старейшина У дорожил бы, но не слишком сильно. Чтобы он отправил меня сюда в наказание за то, что я её разбила, а не заставил, например, стоять на руках два дня подряд. Я всё равно не умею стоять на руках и не смеяться при этом, так что, полагаю, риск был невелик, но он мог придумать что-то другое…              Она удивленно приподнимает бровь, слегка потеряв нить её сбивчивой речи. Лань Цзюань, должно быть, чувствует это, потому что ойкает и сразу переходит к делу. Быстрым движением она извлекает еще одну ленту, спрятанную под её лобной лентой. Её прическа настолько замысловата, что хозяйка дома невольно задается вопросом: сколько времени ушло на то, чтобы так хитро спрятать предмет, и как ей удалось его достать, не выдрав себе половину волос? Впрочем, эти мысли быстро улетучиваются, когда Лань Цзюань объясняет ей назначение ленты.              Лань Цзюань не может задерживаться надолго. Она остается лишь для того, чтобы передать инструкции, пока нарочито громко убирает осколки разбитой вазы. Затем она осматривает пациентку, как ей было велено, и уходит, подарив на прощание робкую улыбку.              Она остается одна, не зная, как относиться к такому повороту событий. Она этого не ожидала. Прошло столько лет с тех пор, как её обрекли на это заточение в уединении… Часть её души ликует от возможности разогнать тьму одиночества, пусть даже ради короткого, безмолвного и тайного сеанса связи, но другая часть боится любого взаимодействия с людьми. Она не уверена, что всё ещё помнит, как это делается.              Ей было бы спокойнее, если бы Цансэ-саньжэнь просто выполнила её просьбу: сохранила талисман — крошечную частицу её души — и письма. Чтобы потом, когда она умрет… Но, судя по всему, Цансэ-саньжэнь совершенно не умеет следовать приказам, и она не может заставить себя сердиться на это.              Слегка дрожащими руками она наполняет чашу водой. Та, что всегда стояла у неё для полива растений, вполне сгодится. Она медленно опускает кончик своей новой ленты в воду и ждет. Проходит десять ударов сердца — десять мучительно долгих ударов, — прежде чем вода сначала мутнеет, а затем окрашивается яркими цветами. На поверхности воды появляется лицо. Она видела её лишь однажды, но мгновенно узнает Цансэ-саньжэнь. Женщина смеется, но звука не слышно. Она делает общепонятный жест, означающий «подожди чуть-чуть», и исчезает из поля зрения. Вернувшись, она разворачивает длинный свиток, на котором нарисованы движения рук с пояснениями к каждому из них. Она указывает на первый рисунок: «Здравствуй». Показывает жест сама. И ждет ответа.              Лишь спустя мгновение она понимает, что Цансэ-саньжэнь ждет от неё ответного жеста. Слегка покраснев, она повторяет знак.              Цансэ-саньжэнь решительно кивает и беззвучно хлопает в ладоши. Похоже, теперь у них есть способ связи, пусть это и потребует немалых усилий. Но тут до её слуха долетает песня мужа, и она понимает: ей не привыкать изучать тайные языки с нуля. К тому же, не то чтобы у неё были другие заботы или возможность пойти куда-то еще.              И она начинает учиться. Постепенно, день за днем, она всё реже вспоминает о желтом цветке, растущем в её саду.