Строим дом

      — Минъянь!              Не Минцзюэ прерывает тренировку. В живых осталось лишь двое людей, кто называет его Вторую Маму этим именем: его отец, глава ордена Не, и Первый Дядя. Поэтому он ничуть не удивляется, когда, обернувшись, видит, как последний направляется к ним, широко улыбаясь. Вторая Мама прячет улыбку за веером, но не сходит с места, откуда она наблюдает за тренировкой сыновей, следя, чтобы они не переутомились и не покалечили друг друга перед дневными занятиями. Хуайсан же бросает палку, с помощью которой пытался подражать движениям старшего брата в упражнениях с саблей, и бросается к нему. Дядя раскрывает объятия и подхватывает его, словно пушинку, даже слегка подбрасывает в воздух, отчего мальчик заливается радостным смехом.              Не Цзунхуэй оборачивается и с серьезным видом наблюдает за этой сценой. Не Минцзюэ легонько толкает кузена локтем: если тот захочет подбежать и обнять отца, как это сделал Хуайсан, никто не станет возражать. Ведь здесь все свои. Теоретически, они могли бы даже называть друг друга детскими именами. Цзунхуэй лишь усмехается и возвращается к тренировке. И это, как ни странно, привлекает внимание отца куда лучше:              — Цзунхуэй, неужели так ты прощаешься с отцом? — сетует мужчина.              — Ты уже уходишь? — разочарованно переспрашивает Минцзюэ.              — Нет! Первый Дядя, останься! — хнычет Хуайсан.              Не Цзунхуэй тоже огорчен этой новостью. Он наконец опускает свои парные сабли, смотрит на отца и произносит:              — Но ты же почти не был здесь!              Первый Дядя удивленно приподнимает бровь и смеется:              — Разве три месяца в Нечистой Юдоли — это «почти не был»? Я уже много лет не задерживался здесь так надолго!              — Разумеется, им этого мало; дети будут ужасно скучать по тебе, как и всегда. Ты сам виноват: если не хочешь, чтобы по тебе скучали, не будь таким замечательным, — произносит Вторая Мама. Половина её лица по-прежнему скрыта веером, но глаза сияют, словно она улыбается.              Первый Дядя притворно стонет, но всё же подходит к сыну и крепко обнимает его.              — Тренируйся усердно, чтобы я мог тобой гордиться, договорились? И не доставляй хлопот главе ордена и двоюродным братьям, — наставляет он.              Не Цзунхуэй, упрямо нахмурившись, дает обещание.              — Я вернусь раньше, чем вы успеете заметить, и привезу кучу новых историй! — добавляет Первый Дядя, но тщетно: и Хуайсан, и Не Цзунхуэй продолжают дуться.              Не Минцзюэ решает вмешаться и подбодрить их:              — Когда ты вернешься в следующий раз, может быть, мы оба уже пройдем через церемонию сабли!              В конце концов, наставник Не Минцзюэ уверен: скоро его сабля обретет дух. Он уже придумывает для неё имена. И если Не Минцзюэ близок к цели, то и Цзунхуэй не должен отставать. Пусть кузен использует парные сабли и вынужден делить энергию поровну между двумя клинками, он очень силен и серьезен в обучении.              Первый Дядя болезненно морщится при упоминании церемонии, и Не Минцзюэ вновь задается вопросом: почему? Почему Первый Дядя, будучи урожденным Не, решил стать бродячим заклинателем? Почему он не носит саблю, предпочитая ей парные мечи-крюки? Люди в Нечистой Юдоли болтают, будто это потому, что он не мог сравниться в мастерстве со своей сестрой, Первой Мамой Не Минцзюэ. Мол, как мужская гордость могла стерпеть превосходство женщины, пусть и сестры, в боевых искусствах? Но Не Минцзюэ в это не верит. Это говорят те же самые люди, которые утверждают, что Вторая Мама влюблена в Первого Дядю и что А-Сан — их общий ребенок. Эти люди — глупцы и лжецы, и всякий раз, поймав кого-то на сплетнях, он велит им заткнуться.              — Вы уже выбрали узор для церемониальной татуировки? — спрашивает Первый Дядя у Не Минцзюэ и Цзунхуэя. — Это очень важно!              Не Минцзюэ весь светится от гордости: разумеется, выбрал! Он размышлял над этим уже много месяцев. Ведь татуировка должна быть готова к тому моменту, когда его сабля обретет дух, чтобы навеки запечатлеть их узы на его плоти. Он знает, что у Не Цзунхуэя эскиз тоже готов, ведь они не раз обсуждали это во время тренировок. Хуайсан, однако, задает вопрос:              — Но она же неви-дивимая... то есть невидимая!              Вторая Мама тихо смеется и усаживает сына к себе на колени.              — Невидимая. Но это не совсем так: татуировки видны семье и спутникам на тропе самосовершенствования. Ты ведь видишь татуировку своего папы, верно?              Хуайсан кивает и тут же спрашивает:              — А ты тоже её видишь, мама?              — Разумеется, могу. Разве она не прекрасна?              Вот почему люди, утверждающие, что Вторая Мама неверна главе ордена, — просто глупцы. Она не смогла бы видеть его татуировку, не будь она его женой, думает Не Минцзюэ. Должно быть, она замечает его одобрительный кивок и догадывается о ходе его мыслей (в конце концов, это особый материнский дар), потому что с грустью добавляет:              — У твоего старшего брата тоже будет красивая татуировка. Но я не смогу её увидеть. Тебе придется хорошенько её рассмотреть и описать мне!              — Я покажу тебе эскиз, Вторая Мама. Так ты узнаешь, как она выглядит.              — О, спасибо, мой мальчик. Ты совсем как твоя Первая Мама: такой же добрый.              — Добрая? Моя сестра? — Первый Дядя громко хохочет, услышав это, отчего Минцзюэ недовольно хмурится. Затем дядя икает от смеха и произносит: — О? А я когда-нибудь рассказывал вам историю о том, как ваша Первая Мама начинала свои тренировки с саблей?              — Нет! — восклицает Хуайсан, сгорая от любопытства.              — Расскажи! Расскажи нам!              Первый Дядя опускает Цзунхуэя на землю и усаживается на скамью вместе с остальными, приступая к рассказу. В конце концов, рассказывая байки, он всегда активно жестикулирует и разыгрывает целое представление. Не Минцзюэ, безусловно, жаждет узнать больше о матери; он ужасно по ней скучает, но любые разговоры о ней причиняют боль отцу. Вот почему они говорят о Первой Маме только со Второй Мамой и Первым Дядей. Вторая Мама объясняет, что все горюют по-разному, и именно поэтому отец не любит предаваться воспоминаниям так, как они.              — Хорошо, для начала: вы знаете, почему в клане Не не поощряется обучение женщин-заклинателей?              — Потому что они слабее, — утверждает Цзунхуэй.              — Потому что красивые, — предполагает Хуайсан.              — Потому что в них больше энергии Инь, чем в мужчинах, — отвечает Минцзюэ.              — Именно так, — подтверждает Первый Дядя. — Техники ордена Не под стать нам самим: с ними трудно совладать. Они балансируют на самой грани праведного пути, поэтому утратить равновесие между энергиями Инь и Ян очень легко. Вот почему жизненно важно придерживаться высоких моральных устоев и проявлять строгость к себе в тренировках. Женщины, в которых от природы больше энергии Инь, не могут позволить себе права на ошибку, в отличие от нас; им приходится даже тяжелее. К несчастью, практикуясь с саблей, они часто становятся неуравновешенными и подвергаются множеству мелких искажений ци, которые меняют их характер. Поэтому мы советуем дочерям выбирать иное оружие — например, веер или ленту — либо вовсе не вставать на путь заклинательства. И именно поэтому мы поощряем сыновей заключать браки с представителями других орденов или брать в жены простолюдинок.              Не Минцзюэ кивает, невольно вспоминая слова Лань Хуаня из последнего письма. Хотя клан Лань, как и Не, не особо поощряет браки с чужаками, среди них немало тех, кто связывает жизнь с простыми людьми. У них строгие правила касательно любви: договорные браки не приветствуются и допускаются лишь в случае крайней необходимости. Ведь если Лань влюбляется, то зачастую — раз и навсегда, и препятствование такому союзу ведет к трагедиям. Увы, даже дозволение не спасает от горя. В последнем послании Лань Хуань был печален: один из членов их клана только что потерял жену, не обладавшую духовными силами. «Какое несчастье — иметь разный срок жизни с тем, кого любишь, — писал он. — Зачем люди обрекают себя на такую боль?» Не Минцзюэ с ним согласен. Вторая Мама тоже не заклинательница. Отец и Первая Мама пытались обучить её, но таланта у неё не обнаружилось. В конце концов, она простолюдинка, бывшая куртизанка, и начала обучение слишком поздно. Шансы на успех были ничтожны. Порой Минцзюэ смотрит на её волосы, втайне надеясь, что они не поседеют слишком быстро, ведь ей уже за сорок.              Пока юноша погружен в свои размышления, Первый Дядя продолжает рассказ:              — Ну, вашу Первую Маму всё это совершенно не волновало. Она хотела саблю, во что бы то ни стало. Она начала обучение заклинательству вместе со мной и твердо настаивала на том, что получит собственное оружие. В тот день, когда мы должны были представить эскизы для наших сабель, она тоже явилась с рисунком. Наставник попытался заставить её передумать.              Хуайсан хихикает. Возможно, он не так уж хорошо помнит Первую Маму, но он точно знает: она не из тех, кто меняет свои решения. Первый Дядя тоже смеется:              — Именно так, Хуайсан, но наш наставник был настроен решительно. Он вручил ей духовное оружие — веер — и сказал… — Первый Дядя меняет позу и переходит на высокий, писклявый тон: — Посмотри, какое замечательное оружие! Разве ты не хочешь им владеть? С ним ты сможешь делать столько всего, что недоступно с саблей! — Он делает паузу и поворачивается ко Второй Маме: — Минъянь, одолжи мне свой веер…              Вторая Мама, повинуясь, бросает на него взгляд, в котором ясно читается: «Только попробуй его сломать». Первый Дядя бережно принимает веер и делает один взмах, вложив в него самую капельку духовной силы. Поднявшийся порыв ветра тут же раскидывает в стороны оружие и тренировочные манекены. Хуайсан хлопает в ладоши, а Не Цзунхуэй с ухмылкой наблюдает за представлением. Не Минцзюэ же не видит в этом особого смысла: если бы оружие резало — тогда ладно, но если ты просто откинешь монстра, это не спасет тебя от его клыков и когтей.              — У твоей мамы было точно такое же выражение лица, как у тебя сейчас, Минцзюэ, — с усмешкой замечает Первый Дядя. — Нашего наставника это так задело, что он принял всё слишком близко к сердцу... И твердо решил доказать ей, что веера лучше сабель!              — И как он это сделал? — спрашивает Цзунхуэй.              Ведь всем известно, что нет ничего лучше сабли. Сабли — это круто.              — Ну, первым делом он пнул один из факелов, стоявших во дворе! Это вызвало небольшой пожар, который мгновенно разросся! Просто — вжух! Огонь перекинулся на знамя, пламя разгоралось всё сильнее и сильнее! А потом — БУМ!              Он хлопает в ладоши перед самым носом Не Цзунхуэя, заставляя мальчика отшатнуться. Однако тот быстро берет себя в руки, скептически приподнимает бровь, глядя на отца без особого восторга, и с сомнением переспрашивает:              — Бум?              Первый Дядя прячет лицо за веером — точь-в-точь как это делала Первая Мама и как по-прежнему делает Вторая Мама.              — Ну, возможно, я слегка преувеличиваю, но именно такое впечатление у нас сложилось. Наш наставник использовал веер, чтобы перенаправить пламя и проследить, чтобы оно никого из нас не задело. А потом мы потушили огонь. Он посмотрел нам прямо в глаза и спросил: «И что бы вы сделали с помощью сабли? Разрубили бы огонь?» И к концу его представления каждый ребенок мечтал о веере.              Он усмехается и пристально смотрит на Не Минцзюэ — точно так же, как смотрел совсем недавно. Он не произносит вслух, что у племянника сейчас то же выражение лица, что было у его сестры, но Не Минцзюэ и сам догадывается.              — Знаете, что моя сестра сказала после этого? Она посмотрела ему прямо в глаза и заявила: «Отлично, тогда я возьму веер». И стоило наставнику просиять, уверенному в своей победе, как она добавила: «Но саблю я всё равно хочу».              — А вы все знаете, какой была ваша Первая Мама, — добавляет Вторая Мама, забирая свой веер обратно. — Она всегда получала то, чего хотела.              Цзунхуэй закатывает глаза и довольно быстро сворачивает повествование, не разделяя любви отца к театральным эффектам:              — А потом она стала одним из величайших мастеров сабли, надрала задницу наследнику ордена на турнире, и тот поклялся, что женится на ней в тот же день, когда сумеет её одолеть, и бла-бла-бла! Мы знаем твои байки наизусть, так что давай, расскажи нам что-нибудь новенькое.              Первый Дядя наблюдает, как сын вскакивает на ноги и возвращается в центр двора, возобновляя упражнения с парными клинками.              — Неужели это начало подросткового бунта? — сокрушается он. — Раньше он обожал мои истории.              — Это когда мне было три года, как Хуайсану! Сейчас я уже взрослый! — возмущается Цзунхуэй.              — Новые истории, кучу, кучу историй! — требует Хуайсан, которого совершенно не волнуют трудности общения отцов и детей. — И конфеты, и веера, и...              — Ого, полегче, малыш! Я могу привезти тебе из поездки только один подарок. Один! Так что выбирай с умом!              — Хочу конфеты, и веера, и истории! — повторяет Хуайсан.              — Ты точно не сын моей сестры? Уж больно ты напоминаешь её своими запросами.              Вторая Мама тихо смеется и гладит сына по голове с нескрываемой гордостью.              — А я хочу оружие, — просит Минцзюэ.              — И почему я не удивлен? — усмехается Первый Дядя. — А ты, Цзунхуэй? Полагаю, тебе тоже нужно оружие?              — Я хочу, чтобы ты вернулся до моей церемонии сабли, — твердо заявляет его сын.              — Вернусь, обязательно вернусь! Я ведь отправляюсь не так уж далеко.              — Обещаешь? — настаивает Цзунхуэй.              Первый Дядя вздыхает, но дает слово:              — Обещаю.              — Куда ты отправляешься на этот раз? — с любопытством спрашивает Вторая Мама.              — Именно поэтому я и хотел повидаться с тобой перед отъездом. Думаю снова наведаться в окрестности Пристани Лотоса, — отвечает он.              — Правда? — удивляется Минцзюэ. — А зачем тебе туда?              — Ну, мои племянники рассказали мне, как весело они там провели время и как подружились с местными, так что мне стало любопытно! А ещё потому, что я был там прошлым летом и учил одну маленькую лотосовую принцессу владеть мечами-крюками. Хочу узнать, каких успехов она достигла!              — Передавай привет! — просит Хуайсан.              — Да, и от меня передай привет Мэн Яо! — добавляет Минцзюэ.              В последнем письме Мэн Яо написал: «Пусть я расту без отца, зато теперь у меня, как и у вас, две мамы». Минцзюэ очень хочет узнать об этом подробнее. Впервые у него появился друг, у которого тоже две матери. Если дядя отправится туда, он наверняка сможет разузнать детали. Также Мэн Яо сообщил, что Цансэ-саньжэнь совместно с главой ордена Цзян приступила к работе над смотровыми башнями, которые будут служить постоялыми дворами. А еще они обсуждают книги для вербовки учеников. У Мэн Яо, как и у дяди, талант рассказчика: он написал, что Цансэ-саньжэнь больше жаловалась на занятость, чем работала, пока не пришел глава ордена Цзян и не заявил: «С этим справишься только ты, ведь ты же гений». После этих слов она тут же загорелась энтузиазмом и закончила один артефакт еще до рассвета. Не Минцзюэ мало знает о Цансэ-саньжэнь, но живо представил себе эту картину.              Проблема в том, что такими темпами орден Цзян реализует все идеи, которые Лань Хуань, Мэн Яо и Не Минцзюэ придумали вместе, еще до того, как глава ордена Не хотя бы остановит распространение фальшивых пособий по заклинательству! Отец его не слушает, но, возможно, он прислушается к брату Первой мамы, ведь он уважает его мнение.              Он уже собирается дать Первому Дяде несколько поручений, как вдруг Вторая Мама покачивается, теряя равновесие. Хуайсан едва не падает с её колен, но Минцзюэ успевает подхватить её прежде, чем она споткнется о скамью.              — Мама!              — Ох, простите, мальчики. Не волнуйтесь. Должно быть, я слишком долго пробыла на солнце. Продолжайте тренировку, а я пойду в тень, вон туда! Ведь ваш Первый Дядя не станет заставлять меня слушать его в таких суровых условиях, верно?              — Разумеется, мы можем продолжить разговор там, — отзывается Первый Дядя и помогает ей перейти на другую сторону двора.              Не Минцзюэ хмурится: он бесчисленное количество раз видел, как Вторая Мама проделывала этот трюк, чтобы помочь Первой Маме и отцу избежать щекотливых ситуаций, которые могли бы их разозлить. Например, когда речь заходила о сестре отца и её связи с кланом Вэнь. Однако Минцзюэ не понимает, к чему это сейчас. Никто не собирается злиться из-за отъезда дяди; даже Цзунхуэй, который привык видеть отца лишь наездами. Он смотрит на Первого Дядю и Вторую Маму, которые секретничают в стороне, и невольно вспоминает людскую молву.              Он не знает, на кого злиться в данный момент. Рукоять сабли в его руке раскалилась под пальцами, и ему кажется, что он почти слышит яростный гул металла. И всё же, если отец не сердится на Вторую Маму, значит, всё это — лишь груда лжи, не стоящая внимания. Но как же ему хочется просто заткнуть всем рты.              — Не беспокойся, — шепчет стоящий рядом Цзунхуэй. — Мой отец никого не любит в таком смысле. Даже мою маму.              Не Минцзюэ и рад бы ему поверить, но мнение Цзунхуэя об отце едва ли можно назвать объективным.              Тут Минцзюэ замечает Хуайсана. Младший брат, ни секунды не мешкая, направляется прямиком к взрослым и с невинным смехом падает матери в ноги, устраиваясь у неё на коленях. Взрослые смеются и позволяют ему остаться, не прерывая беседы.              Хуайсан ластится к матери, прижимаясь щекой к её коленям. Она поглаживает его по спине, но не напевает ту песню, которую так любит Хуайсан — ту самую, с непристойными словами.              — Мама, спой? — просит он, но она отрицательно качает головой.              — Позже. Мама сейчас разговаривает с твоим Первым Дядей.              Хуайсан обиженно надувает губы и заявляет:              — А в Пристани Лотоса Сысы тоже поет твою песню.              — Неужели? Я даже завидую.              — Ты поешь лучше.              — Ох, спасибо, моя сладкая ягодка.              — Возвращаясь к разговору о Пристани Лотоса, — напоминает ей Первый Дядя.              — Ты уверен, что это он?              Хуайсан притворяется спящим. Он закрывает глаза, наслаждаясь теплом материнских рук. Если он сыграет свою роль достаточно убедительно, она, возможно, возьмет его на ручки. Он так устал ходить. Голос мамы звучит нежно и мягко, даже когда она просто говорит, а не поет.              — Я не могу быть уверен до конца, — отвечает Первый Дядя. — Но вероятность велика, судя по тому, что рассказали нам Минцзюэ и глава ордена. Я отправлюсь туда, чтобы проверить всё ещё раз. Однако во время моего прошлого визита он и словом не обмолвился о прошлом. Не вижу причин, почему бы ему менять поведение сейчас и выкладывать мне всю подноготную без веского повода или... особого толчка.              Вторая Мама долго хранит молчание, а затем тихо шепчет:              — Он счастлив?              — Похоже на то. Он был очень занят, но одно я могу сказать наверняка: в ордене Цзян его очень любят. К тому же у него есть семья: жена и сын.              — Хорошо. Это всё, что мне нужно знать.              — Не хочешь отправить ему письмо, как сделала это с Мин-Мином? Уверен, это помогло бы и мне докопаться до правды.              — Он предпринимал попытки поиска?              Первый Дядя неохотно признает:              — Нет.              — Тогда какой в этом смысл? Игра в прятки хороша лишь тогда, когда один ищет другого. Давай оставим прошлое в прошлом.              — Ты сможешь с этим смириться?              — Я предана ордену Не, а он принадлежит клану Цзян. Даже если бы мы воссоединились, это принесло бы лишь новую боль, ведь я не могу предпочесть его клану Не, пусть он и моя семья. Моё место и моё сердце здесь, с моими детьми и мужем. Зачем обрекать его на горечь еще одного предательства? Тем более что именно я виновата в том, что нас всех когда-то продали. Я и так причинила им достаточно боли. Мне достаточно просто знать, что он счастлив. С Мин-Мином всё иначе: он мой близнец, и я знала, что он никогда не обретет покой, зная, кем я стала.              — Пожалуй, ты права. На обратном пути я заезжал в храм Байсюэ; кстати, Мин-Мин передает привет. И через вашу деревню я тоже прошел: тутовые поля процветают, твой маленький план им не навредил, и дела идут в гору. Но в следующий раз, когда решишь натравить на кого-нибудь монстра, предупреди меня, чтобы я мог контролировать атаку и наносимый урон.              — Не понимаю, о чем ты. Это был всего лишь досадный несчастный случай. Я ведь слабая простолюдинка, разве я способна на такое?              — Брось, Минъянь. Я, может, и не мудрец, но и не дурак. Я разговаривал с учениками Не, стоявшими в оцеплении; в лучшем случае это были новички. Было очевидно, что у них не останется иного выбора, кроме как отогнать монстров от границ ордена Не, ведь победить они не могли. Особенно когда с ними находится их вторая госпожа, требующая защиты, настолько больная, что её необходимо срочно доставить домой под присмотр лекаря.              Вторая Мама фыркает, и на мгновение воцаряется тишина. Затем она тихо произносит:              — Я не думала, что ты это одобришь.              — Ошибаешься. Я считаю, что они получили по заслугам. Но остальные жители деревни? Они уж точно этого не заслужили.              Голос Второй Мамы становится холодным — настолько ледяным, что Хуайсан с трудом узнает его:              — Понимаю. Впрочем, полагаю, они вполне довольны той поддержкой, которую орден Не оказывал им три года в качестве компенсации. К тому же они избавились от паразитов. Безусловно, это достойная плата за ущерб.              Она умолкает, и голос её вновь теплеет, словно она улыбается, но Хуайсан продолжает крепко жмуриться:              — Спасибо, что выкроил время в своих странствиях, чтобы присмотреть за моей семьей. Благодаря тебе осталось разыскать всего двоих.              — Это пустяки. Так я хотя бы чувствую, что мои путешествия имеют смысл. Я устал от того, что не могу найти способ снять проклятие духа сабли.              Хуайсан вздрагивает: что это? Звучит пугающе.              — Рано или поздно ты что-нибудь найдешь, — утешает Вторая Мама.              — Боюсь, тут нужны мозги, а я — кулаки, всегда так было. Я... я просто надеялся найти выход до того, как Цзунхуэй пройдет церемонию.              — Время еще есть, ты успеешь спасти его от сабель.              — Может, да, а может, и нет, потому что этот болван решил махать сразу двумя.              — Нельзя винить его за желание походить на отца.              — Он совершенно на меня не похож. Будь это так, он бы испугался и выбрал мечи-крюки, как я или та маленькая лотосовая принцесса. Но нет, разумеется, нет. Он весь в мою проклятую сестру — упрямо держится за саблю и клан до самого конца.              Первый Дядя грустно ворчит:              — Я вас всех не понимаю.              — Тебе и не нужно, — успокаивает его Вторая Мама. — В конце концов, ты выбрал путь бродячего заклинателя.              Два часа спустя, когда Первый Дядя наконец покидает их — хотя он наверняка сделает крюк, чтобы попрощаться с главой ордена, — Хуайсан возвращается, на этот раз играя с веером. Вторая Мама разгадала его притворство и не стала относить его в спальню.              Минцзюэ колеблется, ведь ему претят подобные шпионские методы, но поскольку Вторая Мама уходит к себе в покои, не дав никому возможности задать вопрос, выбора у него не остается.              — О чем говорили Вторая Мама и Первый Дядя?              Хуайсан смотрит на него, хлопает глазами, затем набирает в грудь побольше воздуха и выпаливает всё разом:              — Первый Дядя спросил почему то-то и то-то, а Вторая Мама сказала, потому что прошлое — это прошлое, и она наша мама… и что она верна Папе и Первой Маме. И ещё играть в прятки неинтересно, если никто не ищет. И... И... И сабли страшные. Я хочу еще вееров.              Минцзюэ не уверен, что понял всё до конца, но главное он уяснил: Вторая Мама преданна его отцу, и это, в конечном счете, единственное, что имеет значение. Он возвращается к тренировке с облегченным сердцем. Сабля в его руке больше не ревет, она спокойна.       

***

      Чжао Чжулю делает глубокий вдох, ожидая, пока перед ним отворятся двери. Раздается голос главы ордена Вэнь, приказывающий войти, и он повинуется, опустив взгляд в пол, как наставляла его мать. Существо, привезенное главой ордена из Пристани Лотоса, облаивает его, а Вэнь Чао несется следом, пытаясь поймать зверя. Вэнь Сюй восседает рядом с отцовским троном, поигрывая кусочком золота. Он готов в любой момент отвлечь им своего нового демонического питомца, если тот выкажет хоть малейшее намерение напасть на младшего брата. Глава ордена Вэнь, безусловно, мог бы использовать свои духовные силы, чтобы подчинить существо своей воле. Но прошло уже несколько месяцев, и писю, похоже, привык к ним всем, адаптировался к энергии обиды, в которой утопает весь дворец, и лишь время от времени грызет дешевую позолоченную мебель по углам. Чжао Чжулю такой расклад вполне устраивает: с тех пор как глава ордена подарил зверя сыновьям, слуги стали гораздо реже звать его на помощь, чтобы справиться с Вэнь Чао. Младший наследник души не чает в своем питомце.              — Вы вызывали меня, глава ордена? — спрашивает Чжао Чжулю, склоняясь в глубоком поклоне. В таком положении он видит лишь ноги своего спасителя, но, пожалуй, так даже лучше.              — Твой наставник доложил мне, что ты делаешь значительные успехи? — спрашивает глава ордена Вэнь.              Чжао Чжулю отвечает, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение лица и не выказывать гордости:              — Да, теперь мне удается расплавить грудную клетку любого тренировочного манекена, если у меня есть время сосредоточить энергию.              — Покажи мне руку.              Чжао Чжулю невольно вздрагивает, выполняя приказ. Пальцы главы ордена обжигают кожу, словно магма. Большой палец мужчины поглаживает шрам на запястье юноши, и тому приходится сдерживать порыв отшатнуться. Это глупый рефлекс. Чжао Чжулю знает, что рядом с главой ордена Вэнь ему ничто не угрожает. Он не грозится отрубить ему руку, как мать того ученика из клана Чжао, которого он случайно ранил. Он не приказывает лекарям вскрывать его плоть, чтобы найти причину, по которой его духовная сила столь смертоносна для окружающих. Он — хороший человек. Единственный, кто захотел принять его, дать кров и хоть чему-то научить. Единственный, кто не боится его дара.              — Похоже, состояние улучшилось. Твои меридианы наконец полностью восстановились.              Чжао Чжулю делает глубокий вдох, не зная, что и думать. Когда-то он надеялся, что его странная способность исчезнет, что он «исцелится». Что те люди, схватившие его после изгнания, своими действиями исправили его аномалию. Но теперь он с удивлением обнаруживает, что эта возможность его пугает. В конце концов, какой прок от него Вэнь Жоханю, если он разучится плавить золотые ядра.              — Хорошо. А теперь сожми мою руку — чем сильнее, тем лучше, — приказывает Вэнь Жохань.              Чжао Чжулю повинуется, и с удивлением отмечает, что давление в запястье почти исчезло. И боли тоже больше нет.              — Похоже, твои сухожилия тоже окрепли. Возможно, однажды ты даже сможешь держать в руках меч, — произносит Вэнь Жохань.              — Правда?              Мать так горько плакала, когда их спасли, а лекарь сообщил, что рука Чжао Чжулю повреждена настолько сильно, что, вероятно, он больше никогда не сможет ею пользоваться.              Вэнь Жохань снова кивает и смотрит на мальчика — точно так же, как смотрел тогда, когда Чжао Чжулю осмелился спросить, встречал ли он Пурпурную Паучиху в Пристани Лотоса. Ту женщину, которую его отец, насколько он помнил, называл своей подругой и соперницей. И, как и в тот раз, Вэнь Жохань усмехается с легким весельем и не разочаровывает его. Несколько месяцев назад он порадовал Чжао Чжулю историями об этой женщине и клане Мэйшань, а теперь произносит то, что мальчик уже и не надеялся услышать:              — Хорошо. С завтрашнего дня ты присоединишься к ученикам Вэнь на тренировках по заклинательству.              — Правда?! — вопит Вэнь Сюй, бросая на Вэнь Чжулю восторженный взгляд.              Чжао Чжулю боится даже надеяться. Некоторые заклинатели — и в особенности наставники — дали понять предельно ясно: он слишком взрослый, чтобы постичь путь заклинательства как следует. К тому же в прошлый раз, когда он тренировался с другими, всё закончилось тем, что его вышвырнули из единственного дома, который они с матерью знали, — из клана его родного отца.              — А что, если я кого-нибудь покалечу? — решается спросить он главу ордена. — Что, если я случайно расплавлю чье-то золотое ядро?              — Чжао Чжулю, за кого ты принимаешь заклинателей ордена Вэнь? — восклицает Вэнь Жохань. Чжао Чжулю совершает ошибку, взглянув ему в глаза, и видит огонь, полыхающий в глубине взора этого человека. — Если они не способны уклониться от твоего удара, значит, им не место в моих рядах. Твое присутствие лишь сделает мою армию сильнее. Им придется с этим справляться.              Чжао Чжулю не улыбается, его горло сдавило спазмом. Тепло, разлившееся в груди, кажется почти невыносимым; впервые за очень долгое время он испытывает гордость. Он чувствует, что наконец-то нашел свое место. И это лучшее чувство на свете.              — Трудись усердно, — приказывает глава ордена. — Не упусти этот шанс и докажи, что ты достоин моего внимания.              — Да, глава ордена! — Лицо его озаряется радостью, и Вэнь Сюй тут же отводит его в сторону, обсуждая, что им следует опробовать в первую очередь на завтрашней тренировке.              Вэнь Жохань кивает и откидывается на спинку трона, устремив взор на кусок металла, парящий в центре зала. Паря в воздухе, этот предмет нашептывает ему обещания и угрозы одновременно. Он старается не обращать на это внимания — так же, как игнорирует ночные кошмары, предрекающие его гибель от удара в спину, нанесенного человеком, которого он даже не может разглядеть. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и вливает свою духовную энергию в связь с артефактом, чтобы подчинить его, очистить от скверны. Он — Вэнь Жохань, величайший заклинатель своего поколения, тот, кто ближе всех подошел к бессмертию. Он не позволит какому-то древнему артефакту манипулировать собой; это всего лишь инструмент. Его инструмент. И он будет повиноваться приказам главы ордена. А приказ таков: поглотить всю энергию обиды, истощающую их земли, и обнаружить недостающий осколок. Это поможет клану Вэнь достичь процветания и вернуть себе законное место.              И странная способность Чжао Чжулю в сочетании с Иньским Железом — вот ключ к успеху.