Строим дом

      Меч Цансэ-саньжэнь разрубает лютого мертвеца в последнюю долю секунды, а её лента одновременно толкает взрослую Яньли на землю. Женщина вскрикивает при падении. Маленькая Яньли тут же подбегает к ней, проверяя, не ранена ли она, — к счастью, всё еще оставаясь невидимой.       В тот же миг сверкает молния, отшвыривая труп прочь, и к ним подбегает мужчина в фиолетовых одеждах.       Цзян Чэн.       «Как же он похож на родителей», — проносится в голове у Цансэ-саньжэнь. У него хмурый взгляд матери, и он даже не смотрит на Цансэ, падая на колени перед Яньли и крепко стискивая её в объятиях.       — Какого черта ты тут делаешь?! — рявкает он. На лице — дикая смесь облегчения и гнева. — Здесь опасно, ты должна…       — Мне нужно найти А-Сяня, А-Чэн, он…       Яньли болезненно морщится. Он прижимает её к самому сердцу, шепча, что всё будет хорошо, что она цела и он её защитит. Интонации точь-в-точь как у обеспокоенного Цзян Фэнмяня. Цзян Чэн тревожно оглядывает поле боя, полное смертельных угроз. Он выглядит напуганным. Как и должен. Как должны они все.       Цансэ-саньжэнь забывает обо всем на свете, когда Вэй Ин — её малыш — бросается наперерез, закрывая собой Цзян Яньли. Его лицо мертвенно-бледное, глаза налиты кровавым багрянцем, голос звучит хрипло и тревожно. В этот миг её сердце разбивается на тысячи осколков.       Ей стоит титанических усилий не рухнуть перед ним на колени и не сжать в объятиях. Отчасти помогает (хоть и ранит) то, что он даже не смотрит в её сторону. Впрочем, не она одна удостоилась такого холода: Вэй Усянь демонстративно игнорирует и Ланя в бело-голубых одеждах. Лань Сичэнь? Лань Чжань? Гадать некогда, потому что этот Лань тут же разворачивается, прикрывая им спины, — делая то, что должна была делать она.       — Помоги мне поставить барьер! — кричит она ему. — Трехточечная защита. Где север?       Он тут же прыгает на позицию, и она понимает: север там, где он встал. «Это точно Лань Чжань», — думает она, занимая восточную точку, чтобы усилить резонанс своего ядра, лицом к Вэй Усяню. Он станет третьей вершиной треугольника. Её лента, Дуаньдай, удлиняется и извивается, создавая связующую нить для барьера.       Но защита не срабатывает. Почему? Дуаньдай должна была стать проводником, объединив их духовные энергии в единый поток. Лань Чжань бросает на неё почти панический взгляд.       — Ладно, тогда работаем по старинке! — командует она, мечом отбивая атаку лютого мертвеца.       Лань Чжань расправляется с каким-то заклинателем, вопящим про Старейшину Илин, но не убивает его — прежде чем Цансэ успевает рассмотреть нападавшего, тот уже лежит на земле без сознания.       Маленькая Яньли, невидимая, всё еще где-то в центре этого хаоса. Цансэ боится отпустить её от себя, но еще больше боится подпустить битву слишком близко к ребенку. Оказавшись в ловушке, в кольце врагов, она на миг задумывается: а нельзя ли просто… сгрести их всех в охапку лентой и улететь прочь?       Увы, вряд ли.       Цзян Чэн и Вэй Усянь говорят с Цзян Яньли, словно и не замечая, что стоят посреди кровавой бойни. Взгляд Цансэ-саньжэнь снова прикован к сыну: к его мертвенно-бледной коже, к мокрым от слез щекам, которых с такой нежностью касается рука Яньли, что…       — Тетушка! — пронзительно кричит Яньли.       В следующее мгновение Цзян Яньли отталкивает Вэй Усяня в сторону. Цансэ-саньжэнь матерится, понимая, что находится слишком далеко и не успеет перехватить удар вражеского клинка. Но Яньли успевает. Она пускает в ход свои мечи-крюки, цепляет ими лодыжки нападавшего и дергает, заставляя его рухнуть на землю.       — Простите! — тут же пищит она, проверяя ноги мужчины: не перерезала ли сухожилия.       Цансэ-саньжэнь не до вежливости. Она прыгает мужчине на спину, придавливая его к земле, и, не давая опомниться, с силой бьет рукоятью меча по затылку. Видимо, при этом она и сама встряхнулась, потому что, когда она поднимается, в ушах стоит громкий звон.       — Никогда не теряй бдительности, пока враг не обезврежен, А-Ли, — наставляет она девочку. — Если начала бить — не останавливайся, пока противник не будет в глубокой отключке или мертв. Ясно?       Яньли трясет от страха с головы до ног. И, что хуже всего, теперь она стала видимой для всех. Но это мелочи — ведь она только что спасла всем жизнь. Цансэ-саньжэнь дрожащей рукой гладит её по голове. Они прошли по самому краю, слишком близко к пропасти.       — Ты молодец, — шепчет она, и девочка отвечает ей робкой, испуганной улыбкой.       — Что за… Какого хрена?! — выдавливает Цзян Чэн, вылупившись на мини-версию своей сестры и женщину, которая голосом и лицом пугающе напоминает его брата.       Взрослая Цзян Яньли тоже смотрит на них. Лицо её белее мела, и внезапно, без всякого предупреждения, она просто… падает в обморок.       Ох. Ладно. Вот это уже тревожно. Она поворачивается, чтобы спросить А-Ли:       — А она делала так в прошлый ра…       Но девочки рядом больше нет. Цансэ-саньжэнь мгновенно вскакивает на ноги. Сердце бешено колотится в груди.       — А-Ли!       Она же велела ей не отходить ни на шаг! Цансэ лихорадочно оглядывает поле боя в поисках крошечной фигурки, но сердце у неё вдруг замирает. Бывает, что в пылу битвы звуки и краски сливаются воедино, реальность становится абстрактной, уходит на второй план, и ты фокусируешься лишь на дыхании и движениях. Но сейчас происходит нечто иное. То, что она приняла за звон в ушах от контузии, оказывается песней. Мелодией флейты. Дицзы или сяо — она не разбирает, но мотив кажется пугающе знакомым. Адреналин отступает, но мир вокруг них словно замирает.       — Она в порядке.       Цансэ-саньжэнь оборачивается на звук голоса сына, который, кажется, звучит отовсюду сразу. Как тогда, в пещере, много месяцев назад. Как во время третьего сна. Вэй Усянь не смотрит на неё — он нежно гладит по щеке сестру, лежащую на руках у Цзян Чэна. На заднем плане медленно, словно под водой, движется Лань Чжань. Его меч плавно опускается, сражая очередного врага. Крики Цзян Чэна приглушены, голос доносится словно сквозь вату. Видно, что он в отчаянии пытается докричаться до них, привести Яньли в чувство, но…       — Наша Яньли должна была умереть в этот миг. Но ты спасла её… Иньское Железо на мгновение пришло в замешательство. Это дало мне шанс перехватить контроль над сном.       Он впервые поднимает взгляд на Цансэ-саньжэнь. Его глаза окаймлены красным.       — Твоя Яньли должна быть в порядке. Она еще не проснулась, она сейчас в пространстве между сном и…       — Как мне быть уверенной? — спрашивает Цансэ-саньжэнь дрожащим голосом, разрываясь от противоречивых чувств. — Я…       Мужчина замолкает и хмурится. Легкое движение запястьем — и в воздухе разносится несколько нот. На краткий миг крошечная фигурка А-Ли появляется там же, где стояла секунду назад. Она зевает и сонно трет глаза.       — Тетушка?       Она подходит к Цансэ-саньжэнь, и та подхватывает её на руки, крепко прижимая к себе, чтобы убедиться в реальности происходящего. Девочка теплая и мягкая. Но едва оказавшись в безопасности, она тут же роняет голову на плечо Цансэ. Похоже, она спит внутри сна. Как странно.       — Я пока не могу её разбудить. Она, как и мой маленький двойник, — это ядро, на котором держится этот сон, — поясняет Вэй Усянь. — Но я не хотел оставлять её на поле боя на случай, если потеряю контроль.       Цансэ-саньжэнь смотрит на мужчину перед собой. Потом оглядывается на застывшее во времени побоище: на Лань Чжаня, замершего в изящной боевой стойке, на Цзян Чэна, всё еще сжимающего в объятиях сестру. Дуаньдай отзывается на её мысленный приказ, и она бережно передает спящую А-Ли ленте. Она знает: артефакт защитит девочку, что бы ни случилось. Затем она бросает меч на землю, отшвыривая прочь всякую осторожность. Ведь её сын здесь, он говорит с ней, он в сознании… Она обвивает руками его плечи и крепко прижимает к себе. На этот раз, на этот раз…       — Ты ведь не превратишься в бесформенного монстра прямо сейчас, правда? — всхлипывает она.       Вэй Усянь вздрагивает от прикосновения. Сколько раз он наблюдал с той стороны реальности, как она обнимает его детскую версию? Сколько раз запрещал себе думать о том, каково это на ощупь, какое тепло исходит от мамы, как она пахнет… Посмела бы она обнять его, знай она, что он совершил? Но Цансэ-саньжэнь посмела. Он слышит её рыдания — или, может быть, рыдает он сам, он уже не понимает. Мысли путаются. Это всё, о чем он мечтал, и даже больше. Вдруг она делает шаг назад, и его сковывает страх. «Вот и всё. Она мне не верит. Она заклинательница, сейчас она попытается изгнать меня и…» Но вместо этого она бережно берет его лицо в ладони и смотрит на него так, словно видит впервые в жизни.       Возможно, потому что так оно и есть.       — Ты такой красивый, — с благоговением шепчет она.       — Говорят, я похож на тебя… — не удержавшись, замечает он.       — Глупости, ты вылитый отец! Такой же хорошенький, и эта родинка на лице…       Вэй Усянь улыбается, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она, конечно, пристрастна: он действительно очень похож на неё. Но правда и в том, что в нем есть черты отца. Он понял это только теперь, когда видит их каждый день, а раньше и не догадывался. В его реальности Цзян Фэнмянь почти не говорил о них, ведь любое слово могло взбесить Юй Цзыюань. А остальные редко сравнивали его с отцом в хорошем ключе. Обычно это делалось лишь для того, чтобы указать ему на место: сын слуги, и ничего больше. Его мать — гениальная бунтарка, чья улыбка покоряла сердца, и отец-слуга. Вот и всё наследие. Если не считать того смутного воспоминания о путешествии на ослике. Всё, что он о них знал. И он так рад, что хотя бы сейчас может узнать…       — Но ты такой бледный и такой худой… Ты достаточно ешь? Ты… там, где ты сейчас?..       Оказывается, его мать, например, та еще наседка. Вэнь Цин наверняка ухмыльнулась бы, услышав это, и уж точно не упустила бы шанса отчитать его и заставить поесть…       Воспоминание о подруге острой болью отзывается в сердце, возвращая его к реальности. К тому положению, в котором он находится, и к тому, что он обязан сказать. Он подавляет желание продлить этот разговор — как бы больно это ни было, времени больше нет.       — Матушка…       — Мама.       Он осекается на полуслове. Она смотрит на него, нахмурившись.       — В прошлом сне ты назвал меня мамой. Зови меня так и сейчас. Я…       Она гладит его по голове, перебирая волосы дрожащими пальцами. Её голос срывается:       — Что с тобой случилось, А-Ин? Что происходит? Я не понимаю…       В горле у Вэй Усяня стоит невыносимый ком. В его жизни было много любимых людей, но никто из них не звал его «А-Ин». Для Лань Чжаня он был Вэй Ином, для семьи — А-Сянем, для сестры — Сянь-Сянем. Для всего остального мира — Вэй Усянем, а для врагов — Старейшиной Илина. Перед смертью он был уверен, что прозвище «Старейшина Илина» — единственное, что от него останется. Навсегда.       — Я…       Слова не идут, застревают в горле. Он знал, что встретит её, он сам подстроил всё это ради разговора, но теперь совершенно не знает, что сказать. Он ничего не продумал — как и в большинстве своих планов. Просто поддался порыву, ухватился за шанс, а там — будь что будет.       — Я не знаю… — признается он. В конце концов, если и есть на свете человек, перед которым можно признать свое бессилие, то это родитель. Это мать. Ведь так?       Лицо Цансэ-саньжэнь искажается от боли. Она большими пальцами стирает влагу с его щек — он даже не заметил, как начал плакать.       — Тише, тише, всё хорошо, — шепчет она. — Мы во всем разберемся, мы…       Она судорожно всхлипывает и оглядывается по сторонам. Она выглядит такой же потерянной, как и он. Возможно, даже больше. Меньшее, что он может сделать, — это объяснить ситуацию. С этого стоит начать.       — Мы в Безночном Городе. Это последнее место, которое я помню, прежде чем… прежде чем всё поглотила тьма, — говорит он. — Яньли погибла здесь из-за меня…       — Она погибла, потому что какой-то ублюдок пытался ударить тебя в спину! — яростно возражает Цансэ-саньжэнь. И в подтверждение своих слов со всей души пинает лежащее рядом тело.       — Нет… Ты не понимаешь, это я виноват… Я…       — Прекрати!       Цансэ-саньжэнь хмуро смотрит на него.       — Ты определенно сын своего отца, — с грустью произносит она. — И, пожалуй, немного мой — столько хаоса ты приносишь… Точно мой… Я… А-Ин, я не знаю, через что тебе пришлось пройти. Но я могу рассказать, что мне говорила А-Ли, когда пережила этот кошмар. Я знаю, что чувствовала твоя сестра. Она не считала тебя виноватым. Она беспокоилась о тебе, она хотела спасти тебя, и она это сделала, она…       — Она должна была позволить мне умереть! — в ярости кричит он.       Уж лучше мертвый Вэй Усянь, чем мертвая Цзян Яньли! Так должно было быть! Он не должен… Он оглядывается на Лань Чжаня — на того, кто пытался схватить его за руку, когда он шагнул в пропасть, окончательно разочаровавшись в жизни. Он не хотел оставаться в мире, который его отверг; в мире, где его сестра, А-Юань, его семья, его друзья — все, кого он любил, были мертвы. Вэй Усянь знает, почему это воспоминание вызывает в нем такую бурю чувств: он ощущает горечь и злость на Лань Чжаня за то, что тот пытался его удержать. Это было бессмысленно. Неважно, держал его Лань Чжань или нет, — темная энергия уже убивала его изнутри, разрывая органы. Он умирал, и попытки Лань Чжаня спасти его привели бы лишь к тому, что они упали бы вместе. Разве он мало смертей принес? Неужели он должен был стать причиной гибели всех, кого любил?       — Я должен быть мертв, мам, — говорит он. — Я уничтожил Печать, и отдача должна была меня убить. Я чувствовал это каждой костью — меня словно пожирали заживо…       — Какую Печать? О чем ты? — Цансэ-саньжэнь хватается за эту тему как за спасательный круг: это единственное, что не причиняет душевной боли, и, возможно, это отвлечет сына от мыслей о смерти.       Вэй Усянь хмурится и достает из складок халата амулет. Он выглядит иначе — он не уверен, что это настоящая вещь, ведь оригинал должен был разлететься на осколки. Но здесь, во сне, Печать цела и находится при нем. Цансэ-саньжэнь мнется, но затем берет предмет в руки. Её пальцы скользят по контуру, ощупывая форму. Она хмурится, пытаясь расшифровать сложнейшие заклинания, вырезанные на поверхности. Печать, чья полная мощь раскрывается лишь при соединении двух половин — словно две фразы, которые имеют смысл по отдельности, но истинную суть обретают только вместе.       От предмета невыносимо разит злобой.       — Что это… Я даже не узнаю металл, из которого она сделана, — признается она.       — Это Иньское Железо, — говорит Вэй Усянь.       Она едва не роняет предмет. Это не духовный артефакт, это орудие тьмы!       — Зачем оно тебе?! Это же опасно! — немедленно набрасывается она на него.       — Я знаю, но у меня не было выбора, мне пришлось…       Её упрек, похоже, выводит Вэй Усяня из состояния самобичевания. Он забирает амулет и крепко хватает мать за запястье.       — Послушай меня. Вэнь Жохань снова добрался до Иньского Железа, и это приведет к войне. Лет через десять клан Вэнь…       — Нападет на Пристань Лотоса. Мы знаем, мы видели это во сне в прошлый раз. Но… это реальность? Это послание из будущего? Ты говоришь со мной через время с помощью этого амулета? Я ничего не понимаю…       Темный путь нарушает все законы мироздания. Кажется логичным, что если и есть сила, способная менять прошлое, то она исходит оттуда. Но… Сердце Цансэ-саньжэнь сжимается от ужаса: её малыш использует тьму! В ушах набатом звучат слова её наставницы: «От этого одни лишь беды!» И его оправдание слово в слово повторяет то, что говорила она сама много лет назад. Как странно оказаться на месте Баошань-саньжэнь. Быть той, кто говорит: «Нет, нельзя!» Она ведь прекрасно помнит, каково стоять по ту сторону и спрашивать: «А что тогда нам делать?» Тогда она кипела от ярости и обиды. «Дай мне решение! — хотелось ей крикнуть. — Если мой путь так плох, предложи другой! Я с радостью приму любой выход!» Она ведь не была слепой или глупой. Она видела, какое зло несет темный путь, она своими глазами видела гибель друзей и семьи из-за своего безрассудного решения.       Но увы. У Цансэ-саньжэнь, как и у Баошань-саньжэнь тогда, нет другого решения.       — Я не думаю, что мы из будущего, — шепчет Вэй Усянь, отрицательно качая головой. — Я… Всё это уже произошло. И мне кажется… Мы больше не живы. По-настоящему не живы.       От этой мысли Цансэ-саньжэнь охватывает ужас. Видимо, это отражается на её лице, потому что Вэй Усянь спешит добавить:       — Но мы и не мертвы. По крайней мере… Не совсем. С того момента всё словно встало на паузу. Я не знаю… это место — последнее, что я помню. А потом Иньское Железо будто проглотило нас, и когда я пришел в себя, мы… ты…       Он хмурится, подбирая слова.       — Прямо передо мной была моя маленькая копия.       — Твоя маленькая копия? Ты о моем А-Ине?       — Ну… Мы же не можем оба быть А-Инами, верно? Была бы путаница, — отвечает он с грустной усмешкой, но тут же снова становится серьезным. — И вы направлялись на ту ночную охоту. Я чувствовал дикую энергию, переполненную злобой именно против вас. Вам повезло, что источником было Иньское Железо, иначе я вряд ли смог бы хоть что-то сделать…       — Значит, это ты нас спас… — Она так и думала. — Ты можешь это контролировать?       — Не до конца. Думаю, я могу управлять только тем, что отравлено Иньским Железом. Но в прошлый раз, пытаясь помочь, я чуть не убил маленького себя…       В голове у неё наконец складываются события той ночи. Она смотрит на амулет, на Иньское Железо. Мысли всё еще путаются, всё сложно и размыто, но общие очертания проблемы уже проступают. Она вспоминает всё, что знает об этом металле, и слова Баошань-саньжэнь: «Его невозможно очистить. Невозможно уничтожить. Оно всегда находит способ избежать гибели. Оно всегда находит способ вернуться. Его можно лишь запечатать».       Теоретически, нет ничего, что нельзя очистить. Нет ничего, что нельзя уничтожить. Ключ к разгадке этой аномалии кроется в следующей фразе. Возможно, дело в привычке искать скрытый смысл в формулировках заклинаний, но, анализируя эти слова, она чувствует, как сердце начинает биться быстрее.       Оно находит способ избежать гибели. Оно всегда находит способ вернуться.       Найти способ вернуться. Вернуться. Вернуться назад во времени? Это бы отлично объяснило, почему его невозможно уничтожить и почему существуют две версии её сына. Но разве это не значит… Это значит, что они не избежали смерти, как им казалось. Это значит, что на самом деле…       — Мы погибли?       Она смотрит на сына, берет его лицо в ладони, снова ласково гладит и повторяет вопрос:       — Мы погибли в ту ночь?       Но на самом деле она спрашивает: «Ты рос совсем один? Без нас?»       Лицо Вэй Усяня мрачнеет, и он дарит ей бесконечно печальную улыбку:       — Цзян Фэнмянь и госпожа Юй хорошо обо мне заботились.       Но она знает, что это ложь. Ведь если те кошмары — отражение его реальности, то госпожа Юй стегала его кнутом, а потом они все погибли, и он остался совсем один, и теперь… теперь…       — Что станет с тобой в этой реальности? — с ужасом думает она. Что происходит с тем «потерянным временем», которое Иньское Железо поглощает ради своего выживания? Как они вообще… Она гонит от себя мысли о том, что это может значить.       — Я не знаю, — отвечает Вэй Усянь. Слова падают тяжело, тем же тоном, каким он в прошлый раз сказал: «Ты не можешь спасти меня, но можешь спасти других». Он лжет. И врет из рук вон плохо; у его отца это получалось куда лучше.       — Я спасу тебя, — клянется она. — Я найду способ вытащить тебя из Иньского Железа, я…       — Тебе нельзя касаться Иньского Железа!       Он уже говорил это в прошлый раз. Но кто бы говорил! У него самого за пазухой амулет из этого проклятого металла!       — Послушай, я не знаю, что оно сделает с тобой или с кем-то еще! Там, внутри артефакта, заперты миллионы душ из моего времени… или что-то иное, или вообще ничего, я не уверен. Но я точно знаю одно: они хотят только одного — выбраться и вернуть свои жизни! Что, если прикосновение к Иньскому Железу позволит им вселиться в своих двойников из этого мира?!       А вдруг всё пойдет по тому же сценарию, что и с Вэнь Нином? Ни один заклинатель не распознает одержимость, ведь это просто другая версия их самих! Душа Призрачного Генерала была расколота, как и душа маленького А-Нина, поэтому при слиянии они не уничтожили друг друга. Но кто поручится, что с нормальными, цельными душами будет так же? Однако Цансэ-саньжэнь отказывается слушать:       — В твоем времени я мертва. Значит, рядом с тобой нет моей души, которая могла бы вселиться в меня, верно? Значит, мне ничего не грозит…       Какая же она упрямая! Вэй Усянь не дает ей договорить. Он начинает торопиться, говоря так быстро, словно мир вокруг внезапно занялся огнем.       — У нас нет времени обсуждать меня…       — Ты мой сын: у меня всегда найдется время для тебя! — возмущается она.       Он пропускает это мимо ушей:       — Ты должна думать только о своем времени. Слушай внимательно. У меня дырявая память, я мало чем могу помочь, но…       Она видит, как мелко дрожат его руки, как кожа становится мертвенно-бледной, а очертания тела — зыбкими. Он словно тает прямо у неё на глазах.       — Оно перехватывает контроль? — догадывается она.       Вэй Усянь кивает. Она видит, как ткань на груди, куда он спрятал амулет, начинает чернеть, пропитываясь тьмой. Она выхватывает амулет и отшвыривает его прочь, надеясь выиграть время, но это бесполезно. Руки и ноги Вэй Усяня уже поглощает та самая бесформенная масса, которую она видела в прошлом кошмаре. Она пытается смахнуть эту дрянь руками, но он перехватывает её ладони:       — Не трогай! Я не знаю, что оно с тобой сделает!       Действительно, в прошлый раз эта субстанция едва не затянула её вместе с ним.       Он пытается продолжить рассказ, но она его почти не слышит. Да и как она может? Её сына пожирают прямо у неё на глазах, черты его лица плавятся и стекают, а она тщетно пытается удержать их на месте. Она понимает, что он потом не вспомнит ни слова из того, что говорит сейчас. У неё и так ужасная память, а как тут сосредоточиться, когда он выглядит так?!       — Как… Как нам продолжить общение? Как мне снова связаться с тобой? Если я использую курильницу, чтобы войти в сон, в этот сон…       — Не думаю, что это сработает. Хотя, может быть? Я не знаю. Честно говоря, я действую наугад, — признается он. — Но я не уверен, что тебе стоит здесь находиться. А папе уж точно нельзя возвращаться в такой кошмар, иначе он снова получит искажение ци…       — Ты знаешь, что твой отец пережил искажение ци?       Вэй Усянь снова грустно улыбается:       — Я всегда рядом, более или менее… Всё, что видит мой маленький двойник, вижу и я.       — Но я тебя не вижу!       Чувство вины накрывает её с головой. Он всё время был там. Если он всё видит, не больно ли ему? Не страдает ли он? Она поставила барьер вокруг своего маленького сына, чтобы уберечь от кошмаров, — неужели тем самым она обрекла взрослого сына на муки в изоляции? Как она могла? Она же не знала! И как теперь это исправить, не навредив ни одному из её мальчиков?       — Всё в порядке, — успокаивает её Вэй Усянь, точь-в-точь как она успокаивала его пару минут назад. Вдруг его глаза загораются, и Цансэ-саньжэнь чувствует его надежду как свою собственную.       — Ты что-то придумал! — догадывается она. — Говори!       Надо спешить: Вэй Усяня уже почти полностью поглотила тьма.       — Вэнь Нин, — говорит Вэй Усянь. — Воображаемый друг Вэнь Нина — это не то, что вы думаете. Это… Это друг, с которым у меня была… особая связь в моем времени. Мы всё еще можем общаться. И Вэнь Нин тоже может с ним общаться…       Вэнь Нин? Она так и знала, что с ним что-то нечисто! Она чувствовала это! Конечно, это не прямая связь, но это зацепка. С этого можно начать, а там она придумает, как улучшить сигнал. В конце концов, улучшать всё подряд — её конек! Ну, или делать только хуже, если речь о реальных проблемах. Правда, она не знает, насколько тесно Вэнь Нин общается со своим «другом». Придется искать обходные пути. И пробовать снова встретиться во сне, и…       — Мама… — Вэй Усянь смотрит на неё. Он почти исчез. Она больше не может коснуться его, не рискуя быть затянутой в тьму, но как же трудно держать руки при себе! Ей приходится бороться с безумным желанием нырнуть в эту бездну и вытащить его силой. На глаза наворачиваются слезы, губы предательски дрожат.       — Я спасу тебя. Мне плевать на твои возражения, я найду способ спасти вас обоих — и маленького А-Ина, и тебя… — клянется она, пытаясь отогнать подступающую тоску.       Он улыбается ей и шепчет:       — Спасибо, что поверила мне…       В его голосе столько значимости, что она не может удержаться от обещания:       — Всегда.       Улыбка сына растворяется в клубах темной энергии. Цансэ-саньжэнь резко просыпается в своей постели. Она смотрит в потолок, по щекам катятся слезы, а на груди лежит невыносимая тяжесть. Маленькая Яньли мирно сопит, прижавшись к ней, и иногда тихонько вздыхает во сне. А вот её Вэй Ин, хоть и лежит в безопасности в её объятиях, хмурится во сне. Он приоткрывает один заспанный глаз и смутно улавливает тревогу матери. Сердце у него начинает колотиться: он боится, что снова стал причиной её слез. Ему всё это непонятно. С тех пор как исчез Теневик, ему вообще ничего не снится — ни снов, ни кошмаров. Но кажется, тем, кто спит рядом с ним, приходится несладко — будто они забирают его кошмары себе. Это объясняет, почему родители какое-то время не разрешали ему ночевать с другими… Но сейчас-то всё вроде бы нормально, так что Вэй Ин окончательно запутался. Если это опасно, папа с мамой могли бы потерпеть — они же заклинатели, они бьют монстров, — но Яньли бы они точно не подставили под удар. Конечно, взрослые иногда врут, но это «ложь во спасение», как говорила Злая Тетя, — чтобы защитить детей. Всё равно ничего не сходится. Но одно Вэй Ин понимает точно: маме грустно, и от этого у него самого на душе кошки скребут. Поэтому он обнимает её крепче и гладит по голове — так же, как она делает, когда ему плохо.       — Мамочка, я что-то натворил? — спрашивает он. — Тебе больно? А-Цин, маме больно?       Вэнь Цин, тоже сонная, хмурится, но не двигается. Цансэ-саньжэнь улыбается сквозь слезы и крепко прижимает сына к себе.       — Нет, малыш, ты молодец. Со мной всё хорошо. Я поняла кое-что важное, чего не понимала раньше, и всё это благодаря тебе.       Вэй Ин озадачен её словами, но они его успокаивают, и тяжесть в груди отступает. Он снова зевает, веки наливаются свинцом. Теперь, когда он убедился, что с мамой всё хорошо и она не заболеет, как папа, он снова чувствует, что на дворе глубокая ночь. Он так устал, а в кровати так тепло и уютно.       — Спи, А-Ин, — доносится голос отца. — Мы со всем разберемся.       И он слушается, снова погружаясь в сон.       Вэй Чанцзэ и Вэнь Цин, однако, не смыкают глаз, полные тревоги. Стоило дыханию мальчика выровняться, как они тут же спрашивают:       — Ну как?       Цансэ-саньжэнь пытается ответить, честно пытается. Но вместо слов она лишь крепче прижимает к себе сына и племянницу, а из горла вырывается сдавленное рыдание. Спустя долгое, мучительно долгое время, заставившее Вэй Чанцзэ не на шутку испугаться, она наконец выдавливает:       — Всё прошло хорошо.       Она должна рассказать им всё, что узнала этой ночью.