Строим дом

      Цансэ-саньжэнь целует своего не-мужа в нос.       — Будьте осторожны в дороге, — напутствует Цзян Фэнмянь.       Цансэ тут же целует мужа в губы и добавляет свой совет:       — Если тебя начнет тошнить, постарайся сделать это прямо на ноги своим тупым родителям, договорились?       Госпожа Юй закатывает глаза, теряя терпение:       — Вы скоро там? Нам всё-таки пора отплывать.       Мэн Ши поправляет шарф на шее Сысы и велит ей беречь себя. Та в ответ лишь тревожно сжимает древко своего деревянного копья. Дети машут руками с берега, желая счастливого пути. Цзян Фэнмянь целует руку жене, помогая ей взойти на борт речной лодки. Было решено, что сопровождать Сысы и Вэй Чанцзэ будет именно Госпожа Юй, и никто другой. Как названая сестра госпожи Цзинь и хозяйка Пристани Лотоса, она имеет больше всего шансов выйти сухой из воды, если им… вдруг придется надрать задницы местным деревенщинам. Цзян Фэнмянь поехать не мог: кто-то должен управлять Орденом, который стремительно растет благодаря популярности новой книги для рекрутов. Цансэ-саньжэнь рвалась в бой, но она пока не способна провести весь день на ногах. К тому же, кто-то должен остаться с детьми. Точнее, Мэн Ши будет за ними присматривать, а Цансэ — с ними играть. Обе женщины сошлись во мнении, что это тоже крайне важно.       Прощание затягивается еще на час. Когда лодка наконец отчаливает, атмосфера на борту царит мрачная и гнетущая. Госпожа Юй жалеет, что целители из Гусу не смогли поехать с ними. Конечно, они дали ей инструкции на случай, если у Вэй Чанцзэ начнется искажение ци, но… Утешать и подбадривать людей — не самая сильная её сторона. Единственное, что она может предложить с полной уверенностью, это:       — Только попросите, и я поджарю ваших родителей молнией.       Вэй Чанцзэ хмыкает, Сысы улыбается, но это лишь на пару минут развеивает гнетущую атмосферу. Пять дней пути проходят в основном в молчании. Они разговаривают, только когда останавливаются в строящихся гостиницах Ордена Цзян — исключительно по делу: узнать обстановку в регионе, проверить, как налаживается шпионская сеть и как идет строительство. Большую часть пути они идут пешком. Сысы еще слишком слаба в заклинательстве, чтобы летать на мече. Госпожа Юй не уверена, что сможет везти пассажира на такое расстояние, а Вэй Чанцзэ боится, что его духовная энергия выйдет из-под контроля, как только он увидит знакомые места. Чтобы не рухнуть с высоты, решили не рисковать. И это было мудрое решение. На второй день, когда они начинают узнавать окрестные горы и реки, Вэй Чанцзэ бледнеет с каждым шагом. Госпоже Юй то и дело приходится принудительно устраивать привалы.       — Я в порядке, — хмурится Вэй Чанцзэ, хотя выглядит так, что краше в гроб кладут.       — Скажешь это еще раз — клянусь, я отправлю тебя обратно в орден, — отрезает Госпожа Юй.       Он прикусывает губу, проглатывая очередную ложь, и подчиняется. Сысы терпеливо гладит его по спине, напоминая, как правильно дышать. Он слушается, злясь на собственную слабость. Сысы и не подозревала, что его травма настолько глубока — даже спустя полтора года спокойной жизни. Видя его состояние, она готова всё бросить и вернуться в Пристань Лотоса. Но Вэй Чанцзэ настаивает: нужно идти дальше.       Сысы тоже нелегко. Чем ближе они подходят к дому, тем сильнее накрывают воспоминания. Знакомая скала… Слова клятв, которые были нарушены. Лица людей, которые улыбались ей, но так и не пришли на помощь, когда она исчезла. Всё вокруг кажется… крошечным. Меньше, чем она помнила. Она теряется в пространстве, не может рассчитать расстояние. Она чувствует себя огромной, нелепой, неуместной — словно гвоздь, торчащий из доски, который вот-вот забьют по шляпку. Это напоминает подростковые годы, когда тело росло слишком быстро, руки и ноги казались чужими, а движения — неловкими. Только теперь кажется, что «вывихнуто» не её тело, а сам мир вокруг. Она чувствует себя старой, но при этом её юная версия словно идет след в след, прячась в её тени.       Неужели это и есть то место, которое она так любила? Оно кажется таким жалким, хотя когда-то было для неё целой вселенной. Неужели это и есть то место, которое до дрожи пугало Вэй Чанцзэ? Сейчас кажется, что порыв ветра сметет эти домишки с лица земли. Госпожа Юй видит, как уверенность брата и сестры тает, словно снег на солнце.       Когда они добираются до окраины деревни, Вэй Чанцзэ сгибается пополам — его рвет. Выпрямившись, он выдавливает из себя:       — Я не могу.       Он опускается на обочину дороги, обхватывает ноги руками и утыкается лбом в колени, стараясь сжаться в комок и занимать как можно меньше места. Глядя на него, Юй Цзыюань не знает, что чувствовать, кроме жгучей ярости на тех, кто довел этого мужчину — человека, которым она научилась восхищаться, — до такого жалкого состояния.       Сысы тут же садится рядом с братом и шепчет:       — Всё хорошо. Тебе не обязательно идти. Ты можешь подождать меня здесь.       — Я не хочу, чтобы ты проходила через это одна, — отвечает он. Но в воздухе повисает невысказанное «но», понятное всем троим. Он искренне хочет пойти, но физически не может. Юй Цзыюань пытается убедить себя, что это хороший знак: раньше он ни за что не признал бы слабость, шел бы напролом, пока не рухнул бы без чувств.       Это прогресс, твердит она себе. Но трудно считать это прогрессом, видя, как его трясет.       — Я ненавижу это место, — наконец шепчет Вэй Чанцзэ. — Ненавижу, как здесь строят дома. Как вяжут снопы соломы, как выглядят эти чертовы рисовые поля. Эти горы… Я ненавижу всё это и не понимаю, почему мне так хочется исчезнуть. Это ведь просто горы. Просто…       Дом его детства.       — Я хочу домой, — жалобно бормочет он. Он говорит о Пристани Лотоса. Понимая это, Юй Цзыюань чувствует прилив радости — совершенно неуместной и несправедливой в такой момент, но такой теплой.       — Значит, мы вернемся домой, — твердо говорит она. — Как только закончим здесь дела. Если никто из вас не сможет войти в деревню, я пойду одна и сделаю всё за вас. И вам больше никогда не придется сюда возвращаться, если не захотите.       — Я смогу, — твердо заявляет Сысы, сжимая руки Вэй Чанцзэ. — А ты оставайся здесь. Мне будет спокойнее знать, что ты в безопасности, чем видеть, как ты мучаешься рядом со мной.       Слова утешения почти не облегчают чувство вины Вэй Чанцзэ, но и побороть его он сейчас не в силах. Он просто остается на месте, пообещав никуда не уходить. Но прежде чем он скрывается из виду, Сысы, поколебавшись мгновение, срывается с места и бежит назад, чтобы крикнуть:       — Это не значит, что ты трус, Чанцзэ!       Чанцзэ в этом сомневается, но всё же начинает выполнять ментальные упражнения на «позитив», чтобы отогнать приступ ненависти к себе. Он слишком хорошо знает, чем это чревато, и не может позволить себе рецидив.       Какая-то часть Юй Цзыюань порывается схватить его и потащить с собой, чтобы не выпускать из виду и заставить выполнить задуманное… Именно так она поступила бы несколько лет назад. «Да, тяжело, но ты должен быть мужиком! Собери волю в кулак и иди!» — сказала бы она тогда. Она бы заставила его подчиниться — так же, как когда-то пыталась силой вытащить Фэнмяня на разговор, когда тот запирался в своей комнате.       Но сегодня она наконец-то поняла: между «победить страх» и «сломать психику» — тончайшая грань. Именно поэтому она останавливает себя. Она не хочет принести своей названой сестре труп мужа. Риск искажения ци у Вэй Чанцзэ всё еще слишком высок.       

***

      Сысы ведет её по главной деревенской дороге. Впрочем, Юй Цзыюань сомневается, можно ли назвать это место деревней. Скорее, это десятка два домов, сиротливо затерянных среди полей.       — Здесь стало богаче, чем я помню, — признает Сысы. Юй Цзыюань остается лишь гадать, как же это место выглядело раньше, если вот это считается богатством.       Сысы сворачивает с главной улицы и ныряет в проем между домами. Они пробираются по узкой тропинке, густо заросшей крапивой и колючим кустарником. Юй Цзыюань недоумевает: неужели это обязательно? Неужели к её родному дому нет нормальной дороги?       Миновав небольшую рощицу, Сысы оглядывается с каменным лицом:       — Всё казалось таким огромным и пугающим… а теперь…       Они выходят к полю, и бывшая проститутка вдруг ахает:       — Шелковица!       Видно, для неё это многое значит, потому что она без предупреждения срывается с места и бежит. Юй Цзыюань приходится прибавить ходу, чтобы не упустить её из виду. Небо, начавшее хмуриться еще когда они оставили Вэй Чанцзэ, теперь разразилось мелкой изморосью, застилающей обзор.       — Что случилось? — спрашивает она, поравнявшись со спутницей.       — Мы никогда не выращивали шелковицу! Это был план Минъянь — превратить поле в…       — Минъянь… Разве это не одна из твоих сестер?       Сысы не отвечает. Она ускоряет шаг, и они быстро преодолевают остаток грязной тропы. Вдруг она резко тормозит, едва не падая. Перед ними стоит скромный дом. Не развалина, но видно, что здание знавало разные времена. Теперь у него каменный фундамент и надстроенный второй этаж с характерной крышей — такие обычно делают на фермах по разведению шелкопряда.       Сысы замирает перед домом. Она выглядит настолько неуверенной, что Юй Цзыюань невольно гадает: что не так? Дом изменился? Не похож на тот, что она помнит? Но вскоре Госпожа Юй понимает причину: на лице спутницы застыло то же выражение затаенной боли, что она видела недавно у Вэй Чанцзэ.       — Хочешь, я войду первой? — предлагает она. Сысы молчит. Юй Цзыюань, начиная терять терпение, вздыхает:       — Хочешь, я и говорить буду за тебя? Скажи, что передать, и я всё сделаю.       — З-здравствуйте… Меня зовут Ин-Ин… Я жила здесь раньше, — едва слышно шепчет Сысы, словно в бреду. — Я… я заметила шелковицу… Скажите, может быть, Минъянь… или Минъяо… или Ваньюэ… живут здесь? Или занимаются этим полем?       Юй Цзыюань не сразу понимает, что Сысы не отвечает ей, а репетирует свою речь. Сердце бывшей проститутки колотится так гулко, что она не слышит ни голоса Хозяйки Пристани Лотоса, ни шагов за спиной. Пока не становится слишком поздно.       — Вы кто такие? — раздается позади мужской голос.       Юй Цзыюань разворачивается, стараясь сохранить максимум достоинства и элегантности, насколько это возможно под дождем и в забрызганном грязью одеянии. Перед ними стоит крепкий парень лет двадцати. Он смотрит на них — или, по крайней мере, в их сторону. Его глаза белые, как молоко. Слепой. Однако на плече у него лежит какой-то сельскохозяйственный инструмент, а сам он с ног до головы в грязи — явно идет с тяжелой работы в поле. Разве слепые могут работать в поле?       Впрочем… Честно говоря, Юй Цзыюань понятия не имеет, на что способны слепые. Равно как не имеет понятия и о земледелии. Она видела грядки лишь издалека, когда её дети помогали Вэнь Цин обустраивать огород в Пристани Лотоса.       — Мы здесь проездом, — холодно сообщает она мужчине. — Моя служанка родом из этих мест, и она…       — Служанка? — переспрашивает он, нахмурившись. Он поворачивается к Сысы, словно и вправду может её видеть, и спрашивает:       — Как твое имя? Вэй Ваньюэ? Минъянь? Ин-Ин?       Услышав имена сестер, Сысы мгновенно выходит из ступора. Она разворачивается так резко, что едва не падает снова.       — Откуда ты знаешь имена моих сестер?       Мужчина моргает — раз, другой. А потом говорит:       — Давайте-ка в дом. Похоже, нам есть о чем поговорить.       Он распахивает дверь. К удивлению гостей, внутри их ждет женщина. И вовсе не старуха, а молодая девушка в скромной одежде. Она ткала в темноте, но при звуке открываемой двери подняла голову. Её волосы были белыми как молоко, несмотря на юное лицо, а глаза — прозрачно-розовыми. Она походила на призрака, но была живой. Юй Цзыюань слышала о таких людях. Рождение такого ребенка обычно считалось дурным знаком, и их чаще всего «забывали» в лесу на верную смерть. Но эту, видимо, пощадили. Юй Цзыюань на миг подумала, что этот дом превратился в какой-то приют для убогих. Но слова мужчины опровергли эту догадку:       — Женушка, — с улыбкой позвал он. — У нас гости.       — Это из клана Не за листьями шелковицы? — спросила девушка.       — Не-а, не они. Кажется, это мои сестры вернулись!       Сысы изумленно ахает, а женщина расплывается в сияющей улыбке:       — Правда? Какая чудесная новость! Позвольте, я накрою на стол. Вы будете чай?       Юй Цзыюань совершенно сбита с толку. Её вместе с Сысы усаживают за простой деревянный стол в центре комнаты, у очага. Она озирается по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, что придало бы смысл происходящему, но тщетно. Мужчина тем временем бросает свои инструменты и, извинившись, лезет наверх — проверить что-то на чердаке. Возвращается он весь в соломе, с какой-то коробкой в руках. Он долго и пристально смотрит на Юй Цзыюань, пока его жена хлопочет на скромной кухне. А потом вдруг выдает:       — Ну ты и богачка с виду.       — Ты… можешь видеть? — это всё, что может ответить Юй Цзыюань.       — А, ну да, забыл сказать. Глаза такие, потому что мамка моя пила много. Я таким уже родился — говорят, папаша чуть дуба не дал, когда увидел! — он весело фыркает.       — Ты… — начинает Сысы, но осекается, не зная, что сказать.       — Ваши родители живы? — жестко спрашивает Юй Цзыюань вместо неё.       Жена ставит перед ними чашки с чаем. Ставит немного мимо, неаккуратно — похоже, вот у неё-то как раз проблемы со зрением. Она садится рядом с мужем и тихо отвечает за него:       — К сожалению, родителей мужа больше нет в живых.       — Мать была уже очень старой, когда понесла меня. Так что от родов она так и не оправилась и померла, когда я был еще мелким. А может, кони двинула из-за того, сколько она бухала до этого… Кто теперь разберет, что её доконало. В общем, растил меня мой дорогой старый папаша.       — И меня, — очень осторожно добавляет жена.       — Но он тоже помер пару лет назад.       — В округе бесчинствовало чудовище, и он стал одной из его жертв, — поясняет девушка.       Сысы издает дрожащий вздох. Юй Цзыюань не может понять, что в нем звучит больше — облегчение или потрясение. Выходит, этот человек не только завел еще одного ребенка после того, как избавился от старших, но еще и спокойно удочерил девочку-альбиноса, которую все считали проклятой?! Юй Цзыюань едва сдерживается, чтобы не взорваться от ярости за своих друзей.       Когда бывшая проститутка заговаривает снова, голос её звучит пугающе ровно, а спина выпрямляется, как струна:       — Ясно. Примите мои соболезнования.       Вот и всё. Шанс получить ответы исчез навсегда — ушел вслед за родителями. Это ранит сильнее, чем она могла вообразить. Она боялась этих ответов, и, казалось бы, неведение ничего не меняет в её жизни, а значит, не должно делать хуже. Но это не так. Невозможность поставить точку разбивает ей сердце. В голове роится миллион вопросов, один мучительнее другого. «Кто ты такой?» Ей хочется плюнуть в лицо этому незнакомцу, который называет себя её братом, но о котором она ничего не помнит. «Почему тебя не продали? Почему тебя оставили, а нас вышвырнули? Почему ты говоришь о них с такой радостью, которой у нас никогда не было?» Это гадкие, злые мысли. Но среди них мелькают и другие — странные, полные отчаяния и тревоги: «Откуда здесь шелковица? Откуда ты знаешь наши имена? Мучилась ли мама перед смертью? Скучал ли папа по нам? Было ли им больно? Были ли они счастливы в конце концов?»       Она сама удивляется тому, что молится, чтобы они не страдали. Чтобы их смерть была мирной. Она жалеет, что не попросила Мэн Ши отправить письмо, что не приехала раньше… Тогда мог бы состояться тот самый разговор. Она могла бы накричать на отца, выплеснуть всё, что камнем лежало на душе, и, быть может… быть может, простить его. Но теперь поздно. Отец недосягаем навсегда.       Потрясение столь велико, что она забывает все заготовленные слова. Она делает глубокий вдох, проглатывая горе, готовое вырваться наружу, а затем выдыхает, отпуская обломки своих надежд. Она позволяет мольбе той маленькой обиженной девочки прожить лишь один миг, один вздох — прежде чем та исчезнет. Надеюсь, навсегда. Это упражнение по подавлению чувств она не практиковала уже полтора года, но вспомнить его оказалось пугающе легко. Будто она никогда и не прекращала. Будто её мышцы помнят эту боль и вкус непролитых слез.       Она смотрит на мужчину, который с наивным нетерпением ждет знакомства, но вежливо дает ей собраться с мыслями. На миг она задумывается: может быть, именно это чувствовал Вэй Чанцзэ, когда впервые встретил её? Это мерзкое чувство отчуждения. Словно расстроенный музыкальный инструмент, фальшивящий на каждой ноте. Словно ты посторонний в собственной жизни.       Это не её брат. Она его не знает. Они не росли вместе. Она даже имени его не знает. И всё же — это её брат. Судя по всему. Ей остается лишь принять его слова на веру, хотя сердце отчаянно протестует.       Он ей не брат. Он не прошел через тот ад, через который прошли они. Его не выбросили на улицу, как щенка.       Конечно, желать ему зла несправедливо и подло, особенно когда он так искренне и невинно улыбается ей.       Поэтому, пересиливая душевную боль, она заставляет себя говорить. Она произносит заготовленную речь — но совсем не тому человеку, которому собиралась.       — Здравствуй. Меня зовут Вэй Ин-Ин, но я привыкла к имени Сысы. Судя по всему, я твоя сестра. А как твое имя?       Его зовут Вэй Чжэнцзю. «Искупление». Имя звучит как издевательство. Ей хочется закричать: если отец так жаждал искупления, почему он не оторвал задницу от лавки и не вернул своих детей домой?! Но она молчит. Она садится рядом и рассказывает, кто она и зачем пришла. Рассказывает, что она не одна — их брат ждет на окраине деревни, потому что физически не может заставить себя переступить черту.       Услышав это, Вэй Чжэнцзю тут же вскакивает:       — Не дело это! Там же дождь хлещет, он ведь заболеет!       Никто не стал объяснять ему, что Вэй Чанцзэ — могущественный заклинатель и простуда ему не грозит. Зато ему напомнили, что войти в деревню брат не может, иначе ему станет плохо. Парень явно не понял причину, как и Сысы до недавнего времени, но вывод сделал простой:       — Ну, раз он не может прийти к нам, значит, мы пойдем к нему!       И всё закрутилось. Жена тут же собрала в узелок горячий чай, суп и одеяло. Сам Чжэнцзю схватил охапку зонтов и ту самую коробку с чердака. И они вышли под дождь.       

***

      Вэй Чанцзэ сидит там же, где они его оставили. Он не шелохнулся, словно окаменел. Сысы подходит первой и осторожно представляет гостей:       — Чанцзэ… Это наш младший брат, Вэй Чжэнцзю. А это его жена, Ваньцин.       Когда взгляд Чанцзэ падает на пришедших, Сысы видит в его глазах отражение собственной печали и смирения перед судьбой. Ей становится немного легче от мысли, что брат разделяет эту боль. Она садится рядом и укутывает его плечи одеялом. Младший брат тут же раскрывает над ними зонт, укрывая от дождя.       — Рад встрече, — произносит Чанцзэ. А что еще тут скажешь? «Ты мне не нужен»? Это было бы правдой, но в то же время — ложью. Он забыл старших сестер, хотя должен был помнить. Так какая теперь разница, что у него есть младший брат, которого он никогда не знал?       Юй Цзыюань держится в стороне, стараясь не мешать воссоединению семьи. Благодаря обостренному слуху заклинателя она слышит каждое слово и готова вмешаться, если кому-то станет дурно, но внешне сохраняет дистанцию, даря им иллюзию приватности. Она в смятении. Она ехала сюда, ожидая найти врага, которого можно покарать, обвинить, уничтожить. Но врага нет. И если даже она чувствует себя обманутой, лишенной справедливого возмездия, то каково сейчас Вэй Чанцзэ и Сысы?       Но реальность такова, какова она есть.       Выясняется, что отец семейства Вэй так никому и не признался, что продал своих детей. Даже собственной жене. Вэй Чжэнцзю потрясен открывшейся правдой:       — Он говорил, вы сбежали. Из-за того, что мать бухала. Мол, вы не вытерпели и свалили один за другим. Поэтому она и бросила пить, и меня решила родить, хоть и старая была — чтобы хоть кого-то удержать.       Этот отрывок — кульминация трагедии. Находка коробки с игрушками меняет всё. Это доказательство того, что родители не забыли детей. Они хранили эти жалкие вещи — соломенных кукол, разрисованные тряпки — как реликвии. Это показывает, что отец, возможно, страдал от своего решения, но был слишком слаб или горд, чтобы его исправить. Рисунки на тряпках — это первое проявление таланта Вэй Чанцзэ. Даже в нищете он пытался творить.       Ложь больше не причиняет боли. Новые откровения едва задевают их онемевшие души. Вэй Чанцзэ почти безразлично известие о том, что мать бросила пить уже после того, как их продали. Ведь она не смогла сделать это раньше, ради того, чтобы сохранить семью. Сысы же, зажмурившись, горько жалеет, что не успела встретиться с матерью и рассказать ей правду. Чтобы та знала: дети её не бросали. Но тяжелее всего приходится Чжэнцзю. Он осознает, что отец, вырастивший его, вовсе не был тем святым человеком, которого он знал и слепо любил. Жена, поддерживая, гладит его по спине, разделяя его горечь.       После долгой паузы Вэй Чжэнцзю рассказывает, как после смерти отца нашел коробку с детскими игрушками.       — Мы тогда к свадьбе готовились, — говорит он. — Я грешным делом подумал, что старик внуков ждет… Но…       — Я, скорее всего, не смогу иметь детей. И мы знали об этом уже тогда, — спокойно добавляет его жена.       — Мне жаль, — говорит Вэй Чанцзэ. Девушка лишь пожимает плечами, словно это её не волнует.       — Короче, игрушки эти… Сами гляньте.       Он открывает коробку. Вэй Чанцзэ она кажется незнакомой, но Сысы узнает её сразу — это свадебный подарок их родителям. Внутри лежат ветхие сокровища: плетеные из травы бабочки, соломенные куклы… На дне обнаруживаются старые лоскуты ткани, на которых маленький Вэй Чанцзэ когда-то рисовал портреты. Чернила выцвели от времени, оставив лишь размытые силуэты, но под каждым рисунком всё еще можно разобрать неуверенные, дрожащие иероглифы. Имена.       — Отец всегда настаивал, чтобы мы учились писать свои имена, — рассказывает Сысы. Она смотрит на рисунок, но не решается к нему прикоснуться, боясь стереть выцветшие чернила. — Сам он был неграмотным, но свое имя писать умел и считал, что для нас это тоже важно. Поэтому, когда ты рисовал нас, он требовал, чтобы мы подписывали каждый портрет.       — Так я и узнал, как вас зовут. А читать меня научили уже наши благодетели.       — Благодетели? — переспрашивает Сысы.       — Да, одна важная шишка из города, — поясняет брат. — Он проезжал мимо, увидел наше поле и решил, что это идеальное место для плантации шелковицы. Старик-отец был уже слишком слаб, чтобы вести дела, так что торговаться пошел я. Но этот богатей не хотел, чтобы я управлял. Он планировал выкупить землю и поставить своего управляющего, а меня сделать простым батраком…       — Но в то самое время из клана Не сбежал монстр, — подхватывает его жена. — Он напал на деревню, и свекор погиб. Чтобы загладить вину, клан Не предложил компенсацию семьям погибших. Узнав о нашей ситуации с землей, они вместо денег дали нам всё необходимое оборудование и саженцы для тутовых полей. Благодаря этому мы перестали зависеть от того городского господина, и он не смог нас выкупить. В итоге клан Не заключил договор напрямую с нами. Теперь мы поставляем сырье и для их шелкопрядилен.       — Короче, если видишь адепта Не в шелковом халате — знай, это наша работа! — довольно улыбается Вэй Чжэнцзю.       Юй Цзыюань сильно сомневается в правдивости его слов, глядя на их крошечное поле. Однако она делает мысленную заметку: нужно будет заключить с этой парой контракт на поставку. Пусть Орден Цзян покупает листья и у них — это станет хорошей поддержкой для семьи. В конце концов, Цзянам постоянно нужно сырье для шелкопрядилен и изготовления бумаги для талисманов. Какая разница, откуда придут листья? А иметь несколько независимых поставщиков всегда полезно, ведь сельское хозяйство слишком зависит от капризов погоды.       — В общем, я понял, что без грамоты хорошую сделку не заключишь, вот они меня и поднатаскали немного, — продолжает младший брат.       Вэй Чанцзэ молча кладет свой портрет обратно. В голове пустота. Ему кажется странным поведение клана Не. Да, они славятся честностью, но они не святоши вроде клана Лань. И даже Лани не стали бы так расщедриваться ради захудалой деревушки, если бы только не накосячили на Ночной Охоте по-крупному. Но времени обдумывать это нет. Его взгляд цепляется за небрежный рисунок на обратной стороне тряпицы с его портретом. Это схематичное изображение цветка лотоса.       — Сысы, — зовет он, показывая ей знак.       Сысы хмурится и отрицательно качает головой: мол, раньше этого здесь не было. Чанцзэ и сам это понял. Она хватает свой портрет, переворачивает его — и на обороте тоже обнаруживается грубый набросок.       — Это эмблема борделя, в который меня продали… — потрясенно шепчет она.       — Борделя?! — в ужасе выкрикивает Вэй Чжэнцзю, но на объяснения нет времени.       Сысы быстро переворачивает остальные портреты. На каждом есть пометка. Похоже, отец, продавая детей, всё же вел своего рода учет — записывал, куда именно отправился каждый из них. Делал ли он это для себя, для жены или для оставшихся детей на случай их возвращения — теперь уже не узнать. Этот секрет он унес в могилу. Но эти записи не должны пропасть.       — Тебе знаком хоть один из этих символов? — спрашивает она Чанцзэ, указывая на портрет Минъянь. Там изображена бабочка, сидящая на фонаре. — Я почти уверена, что это эмблема какого-то веселого дома. Осталось только вспомнить, какого именно.       Вэй Чанцзэ разглядывает снежинку на портрете Минъяо, но этот символ не вызывает у него никаких ассоциаций. Зато когда он переводит взгляд на портрет Ваньюэ, его словно ледяной водой окатывает. Он цепенеет. Панда. Он видел этот знак. Он абсолютно уверен в этом. Но где?       — Мы можем забрать эти портреты? — спрашивает он Вэй Чжэнцзю.       Молодой человек мнется. Ему явно не хочется отдавать семейные реликвии. Но Сысы спешит заверить его: они возьмут только разрисованные лоскуты ткани. Сама коробка и игрушки останутся у него. Поколебавшись, Чжэнцзю наконец соглашается:       — Если вы обещаете вернуться, чтобы мы снова свиделись, то берите.       — А вот это будет затруднительно, — вмешивается Юй Цзыюань. Все взгляды устремляются на неё. Она изогнула бровь и озвучила очевидную вещь:       — Мы не можем каждый раз во время визита околачиваться на задворках деревни. Так что будет гораздо разумнее, если вы сами приедете к нам в Пристань Лотоса с ответным визитом.       — А… Ну, наверное, так даже лучше, — растерянно бормочет Вэй Чжэнцзю.       — Вот станешь настоящим, состоявшимся купцом — тогда и поедем, — поддерживает его жена.       В каком-то смысле всё оказывается именно так просто, как и звучало. Вэй Чанцзэ и Сысы задерживаются в этих краях еще на два дня, остановившись на постоялом дворе в соседнем городке. Вэй Чжэнцзю изо всех сил старается наладить контакт со старшим братом. Тот, к слову, принимает внезапно обретенного родственника куда легче, чем сестра, — по крайней мере, пока они находятся вдали от проклятой деревни. Чжэнцзю лишних вопросов не задает: пары фраз хватило, чтобы понять — жизнь старших сложилась далеко не так радужно, как ему мечталось.       — Не знаю… Я всегда воображал, что вы уехали, потому что нашли хорошую работу. Или вас усыновила богатая семья… что-то вроде того, — признается он однажды. — Но никак не это…       Разве мог он заподозрить, что отец, которого он так любил, способен на такую низость? Ему до сих пор трудно в это поверить. Впрочем, здравого смысла у него хватает, чтобы не обвинять новообретенную родню во лжи — особенно на глазах у той пугающей аристократки. К тому же, это многое объясняет: и неизбывную тоску отца, которую тот носил как вторую кожу, и само имя Чжэнцзю — «Искупление». Да и одного человека можно назвать лжецом, но сразу троих? Поэтому он молчит, а свои сомнения и запятнанные воспоминания пытается исцелить в разговорах с женой, наедине. «Может, он и совершил зло когда-то, но с нами он был хорошим человеком», — утешает она его раз за разом. Ведь он вырастил сына, которого считал слепым калекой. Он дал дом брошенной девочке-альбиносу, которую родные родители выкинули в поле умирать как чудовище. Да, возможно, им двигало чувство вины. Кто знает? Мертвые молчат. Но он всё же сделал это. Разве не это главное для них двоих? Эти слова немного помогают. Может быть, со временем боль утихнет.       Перед отъездом Вэй Чжэнцзю предлагает посетить могилы родителей. Кладбище расположено на соседней горе, так что Вэй Чанцзэ соглашается пойти — там безопасно. В день визита льет дождь. Кладбище пустынно. Кажется, само небо оплакивает усопших вместо их детей, у которых не осталось слез. Юй Цзыюань находит это место странно жутковатым.       Вэй Чанцзэ и Сысы стоят перед могилами в полном молчании. Сысы механически сжигает ритуальные деньги, а Чанцзэ просто разворачивается и подходит к Госпоже Юй. Он весь напряжен, на лице — смертельная усталость.       — Не хочешь поговорить с ними? — тихо спрашивает она.       Она надеялась, что это возвращение исцелит его, вскроет старый нарыв в сердце… Но, кажется, ошиблась. Поездка принесла лишь боль.       Уезжать после такого долгого пути, не высказав всё, что накипело, казалось глупым. Да, они мертвы, и это меняет дело, но всё же… Родители больше не могут оправдываться или защищаться. Если Чанцзэ хочет кричать, проклинать их — самое время сделать это здесь и сейчас. Но Вэй Чанцзэ лишь тяжело вздыхает:       — Я просто хочу домой.       Что ж, Юй Цзыюань тоже мечтает вернуться домой и забыть этот кошмар. Но у неё осталось одно незаконченное дело — послание для этих ублюдков от её мужа. Она ждет, пока Вэй Чанцзэ и Сысы отойдут подальше, и встает перед могилой. Мертвецы, конечно, не могут испугаться её взгляда или пасть ниц, но ей всё равно. Она фыркает, скрещивает руки на груди и чеканит:       — Вы совершили чудовищную ошибку. Мне плевать на ваши оправдания и на то, как вы потом мучились совестью. У вас был чудесный, золотой ребенок, а вы своими руками разрушили всё. Что ж, тем хуже для вас и тем лучше для нас. Теперь они с нами. Мы ценим их такими, какие они есть. Вы сами себя обокрали.       Это были слова Фэнмяня. А теперь — её собственные:       — Вам повезло, что вы уже сдохли. Иначе я заставила бы вас жалеть о вашем решении всю вашу никчемную жизнь! Может, я и не идеальная мать, но даже я вижу, как сильно вы просчитались.       Довольная собой, она разворачивается и догоняет остальных. Когда она равняется с Вэй Чанцзэ, тот бросает на неё странный, долгий взгляд. И тут она понимает: благодаря слуху заклинателя он слышал каждое её слово.       — Ты хорошая мать, — тихо говорит он.       — Вовсе нет, — возражает она. Уж она-то прекрасно знает свои недостатки.       — Ты меняешься к лучшему. И ты стараешься, — твердо стоит на своем Вэй Чанцзэ. — Это уже больше, чем сделали для нас мои мать и отец. На мой взгляд, именно это и делает тебя хорошей матерью. И даже… хорошим человеком.       Бросив эти слова, он уходит вперед, оставляя её переваривать услышанное в полном оцепенении.       Она что-то ворчит себе под нос, но больше они не возвращаются к этому разговору всю обратную дорогу. Да и что тут еще скажешь? Ничего.       

***

      Они возвращаются в Пристань Лотоса через несколько дней, когда на землю уже опустилась ночь. Всю дорогу Сысы и Вэй Чанцзэ держались вместе, зализывая душевные раны, а Юй Цзыюань была рядом, готовая в любой момент вмешаться, если их Ци выйдет из-под контроля. Орден спит, никто не знает об их возвращении, и они стараются проскользнуть незаметно.       Вэй Чанцзэ благодарит Юй Цзыюань за уделенное время и спрашивает Сысы, будет ли она в порядке. Получив утвердительный ответ, он наконец направляется к себе. Стоит ему закрыть за собой дверь, как он чувствует, что снова может дышать полной грудью. Он и не осознавал, какой тяжелый камень лежал у него на сердце, пока тот наконец не свалился. Он дает себе слово оставить прошлое в прошлом и больше никогда не поддаваться зову вчерашнего дня. Он больше ни ногой в ту деревню. С этим покончено. Навсегда.       Почувствовав облегчение, он идет проверить А-Ина. К его удивлению, сын спит в одной кровати с А-Яо, а на коленях у него лежит раскрытая книга. Чанцзэ целует спящего сына в макушку, аккуратно забирает книгу и поправляет А-Яо, чтобы тому было удобнее. Похоже, сегодня подопечного не мучают кошмары — возможно, близость А-Ина помогает. Затем он заглядывает к детям Вэнь. Как обычно, во сне они скинули одеяла, поэтому он заботливо укрывает их. Последние дни он жил как в тумане, чувствуя себя чужим в собственном теле, но теперь, с каждым простым привычным действием, тяжесть уходит. Сердце словно возвращается на свое законное место.       Когда он входит в спальню, Цансэ-саньжэнь еще не спит. Она увлеченно разговаривает знаками со своим тайным другом, но, увидев мужа, быстро машет собеседнику на прощание и полностью переключает внимание на него.       — Как ты? — осторожно спрашивает она.       Вэй Чанцзэ задумывается.       — Лучше. Теперь, когда я дома, — отвечает он.       И это чистая правда. Конечно, груз открывшейся правды всё еще давит, липнет как смола, но здесь, в безопасности родных стен, он больше не чувствует себя таким голым и уязвимым. Жизнь налаживается. У него есть цель и зацепки для поиска сестер. А родители… родители мертвы. Их смерть стала последней точкой. Последней обидой, которую они могли нанести — снова бросить своих детей, уйдя в мир иной. И они это сделали. Делает ли это его ужасным сыном? Наверное. Но сейчас у него просто нет сил переживать об этом. Он не удивлен. Он просто…       Разочарован. Внутри пустота, но вместе с тем — странный покой. Уродливая мешанина чувств.       — Я знаю, я должен что-то чувствовать, — начинает он. — Но внутри пусто.       Цансэ-саньжэнь раскрывает объятия, принимая его в свое тепло. Она ласково гладит его по голове, давая время собраться с мыслями. И спустя мгновение он продолжает:       — Дело не в том, что мне хочется страдать. Вовсе нет… Просто они не заслуживают того, чтобы по ним убивались.       — Действительно не заслуживают, — эхом отзывается Цансэ.       Госпожа Юй проявила тактичность и заранее сообщила обо всем, что они узнали в поездке, через сеть связи Ордена Цзян. Цансэ мысленно обещает поблагодарить её позже — без этого предупреждения она бы сейчас и не поняла, о чем говорит муж.       Наконец Вэй Чанцзэ нащупывает корень своей боли, безжалостно давя на свежую рану. Это звучит эгоистично, зациклено на себе, но это чистая правда.       — Но мне хотелось бы иметь родителей, по которым стоило бы плакать.       Но у него их не было. И хотя он знал это давно, от этого осознания всё равно больно — обидно и горько. У Вэй Чжэнцзю такие родители были, а у него — нет. Чем он хуже? В чем разница?       — Мы не всегда получаем то, что заслуживаем, — шепчет Цансэ-саньжэнь, целуя его в макушку.       От этих слов ему становится чуточку легче.       Но в голове всплывает другой вопрос: а горевал ли Вэй Ин, когда они погибли в той, другой реальности? Или ему тоже было всё равно, как сейчас самому Чанцзэ? Каким отцом он был для своего сына? Был ли он достоин хотя бы одной слезинки?       Ему невольно хочется верить, что он был достоин этих слез. Но в то же время он молит небеса об обратном, ведь он не желает страданий своему сыну — ни в одной из реальностей. Однако к нему приходит понимание: что бы ни происходило, оплакиваешь ты смерть родителей или нет, даже если ты не чувствуешь печали, даже если ты смирился и живешь дальше… Боль никуда не уходит. Она остается с тобой, несмотря ни на что.       

***

      Сысы за стеной чувствует себя ничуть не лучше. Едва она закрывает дверь, оказавшись в безопасности дома, как её маска, которую она так тщательно держала всё это время, дает трещину. Да, она уехала из деревни, закрыла за собой эту дверь, но чувство такое, словно её обокрали. Лишили последнего шанса обрести покой и поставить точку. Она не проронила ни слезинки с момента, как узнала правду, но теперь слезы хлынули потоком, и остановить их она не в силах. Она даже не заметила, как они подступили к горлу, а теперь было уже поздно. Ей оставалось лишь в растерянности смотреть на осколки своей хваленой выдержки.       Мэн Ши спит крепко, но не в этот раз. Она толком и не спала, ожидая их, поэтому, поняв, что происходит, тут же вскакивает с постели. Она бросается к подруге и бережно берет её лицо в ладони, пытаясь утереть слезы.       — Сысы, что стряслось?       — У меня есть младший брат… — судорожно всхлипывает она.       Мэн Ши смотрит на неё с грустью и пониманием:       — Я знаю. Госпожа Юй сообщила нам…       — Мои родители умерли, — добавляет Сысы.       Мэн Ши притягивает её к себе и крепко сжимает в объятиях.       — Я знаю… — шепчет она голосом, полным боли за подругу.       — Я знаю… я знаю, что не должна убиваться. У меня теперь есть младший брат, и это хорошо. А родители… они давно перестали быть частью моей жизни. Их смерть ничего не меняет для меня нынешней, для моих будней. Это ничего не значит…       Именно такой Мэн Ши привыкла её видеть: рассудительной, жесткой. Той, что без страха требует доплату с клиентов с грязными лапами. Той, что гордо вздергивает подбородок в ответ на оскорбления и разит словом. Мэн Ши всегда восхищалась ею, считая, что Сысы может выстоять против всего мира. Но Сысы не может быть железной вечно. Она имеет право сломаться. Имеет право на боль. Она имеет право всё понимать умом, но сердцем чувствовать совсем другое. И в этот момент Мэн Ши хочет быть рядом, чтобы заново склеить её разбитую душу и сказать: «Я понимаю».       — Но тебе хотелось, чтобы это имело смысл, — тихо заканчивает за неё Мэн Ши. Потому что она знает. Она знает это чувство. И знает, как больно, когда этого смысла нет.